Стая

Оценивая трезвым взглядом прошедшие годы, Денис прекрасно осознавал масштабы участия Монахова в своей жизни и своем становлении. И был ему за это благодарен. И за это он ему платил. Нет, конечно, не деньгами. Мозгами, поддержкой, любого рода содействием.

И лучше бы ему прекратить капать на мозги. Потому что даже у Шаурина терпение не безграничное. А Монахов опутал его, как спрут. Пил из него кровь, высасывал нервную систему.

Юля так и стояла сначала не в силах двинуться. Потом шелест ткани привел ее в себя, сорвав с мышц оцепенение. Это Денис снял пиджак, забелел у окна рубашкой, словно отступил, сдался.

Ну, не стоять же статуей посреди кухни. Опасливо, словно своим движением боясь вызвать раздражение Шаурина, она сдвинулась в сторону кухонных шкафов и оперлась о столешницу.

— Давай. Выскажись, — начала аккуратно. С осторожностью сапера, идущего по минному полю, подстегивала его словами. — Я тебя пять лет знаю. Три из них с тобой сплю. Так что, извини, я очень сомневаюсь, что увижу сегодня что-то новое. Видела тебя всякого. Давай уже, выскажись. Можно матом. Ты же разозлился не из-за того, что я с этим придурком потанцевала? Это все ерунда, это для папы. И не из-за тупых приколов про свадьбу?

— Мне глубоко по… глубоко… на таких, как этот… как его? Я даже имя его не помню! Главное, чтобы ты сама четко разделяла, что ты делаешь для папы, а что для меня! У нас как будто с этим проблем пока не было!

Юлька вздрогнула от его рыка. Вздрогнула, встряхнулась… и полезла в холодильник за бутылкой вина. Там оставалась початая с ее последнего прихода, сомнительно, что Денис прикончил ее в одиночестве. Из шкафа с посудой выхватила первый попавшийся бокал, — высокий, узкий, — не до эстетики и столового этикета.

— Да вроде не было, — небрежно пожала плечами, — я ж не мазохистка. — Но я точно понимаю, что чего-то не понимаю. Поговори со мной. Я хочу знать.

— А я хочу, чтобы мне не препарировали мозги! Иначе… мне это надоест!

— Имеешь в виду моего отца?

— В частности.

Денис стоял спиной, глядел в темное окно и сыпал в воздух реплики, лишь изредка бросая через плечо колючие взгляды.

Шаурин немного изменился за эти годы, стал… тяжелый, что ли. Нет, все та же литая фигура, широченные плечи, но движения его утратили порывистость, стремительность свою потеряли. И сейчас он производил впечатление человека, который лишний раз и пальцем не шевельнет, с места не сдвинется, если это не в его интересах.

— Он что-то говорит тебе? Давит? Скажи.

— Курить надо бросать.

— Что?

— Говорю: бросаю курить.

— Шутишь? — У Юльки чуть коленки не подкосились. Не от радости, несмотря на то, что сама время от времени пилила его из-за пристрастия к сигаретам и сейчас должна была быть более чем довольна, а от резкой смены его настроения.