Завгар #2 - Конец академии

А ещё через десять минут, от души хлеща плёткой по покрасневшей заднице вставшую на четвереньки и стонущую от возбуждения женщину, я понял, что опять забыл задёрнуть шторы. Посмотрев в окно, снова увидел мужика в доме напротив, что с приоткрытым ртом замер, уткнувшись лбом в стекло. Видимо, стоял он так довольно давно, как бы не с самого начала наших садо-мазо игрищ. Глаза его застыли, широко распахнувшись, с приоткрытого рта струйкой стекала на подбородок слюна, а правая рука, опустившись куда-то ниже пояса, под скрывший подробности подоконник, совершала дёрганые ритмичные движения.

Похоже, бедняга в полном трансе.

И на сей раз помахав ему рукой, я подумал, что пора, наверное, с ним уже познакомиться. Можно сказать, не чужой человек, как-никак, столько видел.

— Он гаремный, — сходу произнесла начкафедры мобильных систем без предупреждения врываясь в кабинет начальницы академии.

— Что? — переспросила та, отрываясь от каких-то бумаг на столе и поднимая взгляд на подчиненную.

— Он гаремный, — снова повторила полковница, опускаясь на стул и откидываясь на его спинке, — наш курсата. Самый что ни на есть гаремный мальчик Пётр Иванов.

— Бать! — выругалась генерала, отодвинув бумаги в сторону и внимательно глядя женщину, уточнила, — Это точные сведения?

— Куда уж точнее. От Родионовой информация. И не только устно, — полковница кинула на стол перед собой папку, — здесь его досье с заведения, где проходил адаптацию.

Протянув руку Седова пододвинула бумаги к себе, раскрыла, тут же отметив, что это не оригинал, а отфотанные и заново распечатанные листы, внимательно проглядела, затем снова взглянула на подчиненную, — Не буду спрашивать как она это достала, но если всё так, то мы в полной заднице.

— Мягко сказано, — буркнула та, — если кто узнает, позору не оберешься, это же надо, у нас в элите вооруженных сил мальчик для утех.

— Дело даже не в этом, — качнула головой Седова, — самая жопа в том, что у них, у гаремных, напрочь поломана психика, они же безотказные. Безропотно лягут под любую бабу, стоит той только приказать. Честь, достоинство, нормы морали — у них нет даже понятия о таком, все это тщательно вымывают из их голов, промывают мозги капитально.

Я сталкивалась с подобным. Беспрекословное подчинение любой женщине. Я, ты, Родионова, любая курсата, без разницы, скажет Иванову раздеться и лечь и он разденется и ляжет. Для него это норма. Ты помнишь как спокойно он про двадцать женщин, что у него были, говорил?

— Помню, — задумчиво кивнула полковница, по новому оценивая личность курсаты.

— Теперь все понятно. Что двадцать, что сто двадцать, ему все едино. Я же говорю, у них конкретный перекос в психике, и что теперь с этим делать я не знаю.