5
0Да и детство было — пшик: чердак, подвал, подъезд, вокзал… Сейчас вот гепатит, нос сломан, ножевое в живот перенёс… Такая жизнь злоебучая…
— Да, дикие люди-людоёбы… И что куда теперь сейчас?
— Со мной? Да лет восемь дадут как пить дать…
— Дать воду? — Я потянулся за стаканчиком, но он махнул рукой:
— Нет, спасибо… Много воды нельзя… У меня уже третья ходка, рецидив… До восьми, легко, как два пальца обоссать…
Я подумал — что за странная идиома? Разве это легко сделать? Обязательно и на третий-четвертый палец капли попадут, но не стал спорить, уточнил:
— Рецидив — наркотик?
— Да.
— За что тебя повязали?
Я не знал, как уйти от этого вопроса:
— Совсем нет. Неприятное злосчастие такое… с визой…
— А, ерунда. Значит, выпустят скоро… А мне греметь на всю катушку.
Я решил осторожно спросить:
— А штраф… нельзя заплатить?…
— Бабки ментам дать?.. Как нельзя?.. Да где бабки-то?.. Я всё проширял, на полном голяке. Думал, с этого чемодана разживусь, раскручусь… Какое там!.. Вот, чужие люди заходом греют… Спасибо тебе, братан, хоть на допросе язык шевелиться будет!
— Ничего, хорошо… Я понимаю… Я сам… Язык шевелится… Себя шевелит.
Он поворочался, почесался, допил из стаканчика:
— Этот винт ебучий постоянно колоть надо… Это не герыч: раз сделал — и полдня тихо торчишь… Это ширево в приходе переёбывает, а потом через полчаса отпускает… И всё по новой.
И он закатал рукава, показывая на сгибах рук что-то чёрное, ужасное. Я поспешил отвести глаза и согласиться, чтобы он не начал доказывать:
— Поверю, да… вижу… яблон ебатый…
Он ещё что-то говорил на своём тайном языке, из которого я мало что понимал, а переспрашивать не хотел.
В окошке под потолком потемнело.
Джанки затих, задремал, неестественно согнувшись на досках.
Я продолжал украдкой писать, думая о том, что и фон Штаден вот так собирал свои истории, а потом издал книгой, которая имела успех.
