5
0Я сказал ему:
— Товарищ, когда у меня будет очень голодняк, вы помогаете?
— Не вопрос! Что вы хотите? Тут, рядом, у метро всё есть — и шаурма, и пирожки, и хачапури, куры гриль…
— Нет, куры — нет! Вот пирожки… и эти, сыр-пирог… харипури… чакрапури очень вкуснятые… поджарные…
— Ну, сколько хотите, мне и вам… Штук десять… Вот деньги…
Сержант взглядом покопался в деньгах и, услышав, что нужны еще пепси, ментоловые таблетки, паста, зубная щетка, усмехнулся:
— Далась вам эта щётка!
— В том дело, что не далась… Не дала себя!
— Ладно, ваши проблемы.
И, пока он уходил и я слышал его шаги, у меня внутри приятно растекались его золотые слова: «Всё! будет! хорошо!» — и я подумал, что хорошо, что я помолился сегодня утром русскому Господи — может, он спасает?.. Спасёт?
Расчищая место около ведра, прилаживаясь писать дневник, я думал о том, что вообще какая это страна особая, где шофера говорят о царях как о близких родственниках, старики знают все тайны вермахта, мороженщики рассуждают о Византии, а билетёрши и продавщицы видят тебя насквозь, читают по твоим глазам и зубам, как в открытой книге!.
А как тонко всё чувствуют, ощущают!.. Недаром в Берлине, в специальном борделе для девственников, работают исключительно русские девушки — они, как никто, могут понять человека, вникнуть в его проблемы, сопереживать, быть нежными и деликатными, не то что наши фурии… У них совесть большая, а у нас, немцев, маленькая — где была эта совесть, когда Гитлер бродил и всё брал?
И как Вы были правы, когда говорили, что человека очень легко сделать счастливым: достаточно приговорить его к казни, поставить к стенке, ударить в барабаны, а потом казнь отменить.
Я расположился за столом, хотя ведро и мешало. На боку у него была такая дырявая зубатина, где когда-то что-то было прикирдычено. Но места достаточно, чтобы открыть дневник и увидеть, что уже два дня он не писан.
