Венец карьеры пахана

Старик скосил глаза на Никиту и двинулся далее шаркающей походкой.

Этот оборванец был какой-то не типичный. Обычно все нищие напоминают друг друга, лица у них помятые, с серой от грязи кожей, по улицам они ходят еле-еле, не торопясь, будто зомби. Удивляться не стоит, все это от недосыпу. В подъезды их не пускают, из дворов гоняют, отоспаться никак не получается. А у этого глаза осмысленные и холодные, будто сталь, — глянул, словно кинжалом резанул.

Никита хотел пройти стороной, но нищий, угадав его маневр, уверенно заступил ему дорогу.

— Иди дальше и не оборачивайся, — прошипел он. — Встретимся во дворе на нашем месте, — и прежней шаркающей походкой усталого человека зашаркал вдоль бордюра.

Никита невольно сглотнул. Этот голос он узнал бы из тысячи. Тот же слегка надтреснутый стариковский тембр, те же повелительные интонации, которые он помнил с глубокого детства. Даже походка, пусть и сильно измененная, напомнила ему деда.

Приостановившись, Никита хотел было посмотреть вслед старику, но, вспомнив предостережение, преодолел это желание и направился далее. Дед был мертв уже целую неделю, он ведь сам видел его лежащим на полу в неизменных полосатых штанах и в темно-зеленой рубашке.

Огонь обезобразил лицо покойного до неузнаваемости. Так что не было никакой возможности распознать его. Значит, человек, столкнувшийся с ним на тротуаре, был не кто иной, как его родной дед.

Это ошеломило Никиту. Место, о котором говорил дед, находилось в десяти минутах ходьбы. Никита преодолел соблазн посмотреть вслед старику. Глядя со стороны ровным счетом ничего не произошло, просто он приостановился на какую-то долю секунды и зашагал в прежнем направлении.

Свернув за угол, Зиновьев ускорил шаг. А вот и тот двор, о котором говорил дед. Небольшой, тихий, тенистый. Молодые мамы с малолетними детьми чувствовали себя здесь очень уютно.

Никита сел на качели. Этот двор он помнил всегда. Собственно, за двадцать с лишним лет двор почти не изменился, если, конечно же, не считать того, что деревья стали выше, а углы двери заросли кустарником. На скамейке перочинным ножичком было вырезано чье-то горячее признание в любви, адресованное какой-то неведомой Наташе. Эту надпись Никита помнил, по крайне мере, лет пятнадцать. Надпись почернела, покоробилась от непогоды и времени, но не сдавалась, продолжала сообщать о любви к неведомой Наташе.

За это время во дворе успела вырасти уже не одна Наталья. Некоторые из них успели обзавестись целым выводком пацанят. Но вот надпись, — чья-то кровоточащая рана, — продолжала удивлять своей откровенностью.

Едва Никита оказался во дворе своего детства, как на него мгновенно навалились полузабытые впечатления. С этим местом у него было связано даже больше, чем он предполагал.