"Расследования Екатерины Петровской и Ко". Компиляция. Книги 31-50

Татьяна Юрьевна Степанова (р. 1966 г.) родилась в семье работников правоохранительных органов. В 1988 году закончила МГУ и решилась поступать в аспирантуру в институт права. Для этого требовалось отработать 2 года в милиции. В 1990-м году институт права был в плачевном состоянии, так что аспирантура у Татьяны так и не состоялась, а вот работа в органах стала основной профессией. Дебют в литературе состоялся в 1994 году, когда в журнале «Милиция» была опубликована ее первая детективная повесть «Леопард». Главным литературным трудом Татьяны Степановой является детективный сериал о Екатерине Петровской, написанный в жанре мистического триллера. Главные герои сериала: Никита Колосов (начальник отдела убийств), Катя Петровская (корреспондент пресс-центра ГУВД), Вадим Кравченко (муж Екатерины) и Сергей Мещерский (друг Вадима, Кати и Никиты) – расследуют страшные преступления, которые привидятся только в кошмарах. На сегодняшний день Татьяна Степанова работает в пресс-службе ГУВД Московской области, имеет звание подполковника. Также Татьяна – автор более двух десятков романов, написанных, по ее определению, в жанре мистический триллер. Любимые авторы – Стивен Кинг и Томас Харрис. С последним состоит в личной переписке. Из российских писателей непререкаемым авторитетом пользуется Н.В. Гоголь. Активно переводится и издается за рубежом. По двум ее книгам сняты художественные фильмы: «Темный инстинкт» и «Бухта страха»Содержание:РАССЛЕДОВАНИЯ ЕКАТЕРИНЫ ПЕТРОВСКОЙ И Ко:31. Татьяна Степанова: Валькирия в черном 32. Татьяна Степанова: Когда боги закрывают глаза 33. Татьяна Степанова: Девять воплощений кошки 34. Татьяна Степанова: Яд-шоколад 35. Татьяна Степанова: Невеста вечности 36. Татьяна Степанова: Колесница времени 37. Татьяна Степанова: Падший ангел за левым плечом 38. Татьяна Степанова: Призрак Безымянного переулка 39. Татьяна Степанова: Пейзаж с чудовищем 40. Татьяна Степанова: Грехи и мифы Патриарших прудов 41. Татьяна Степанова: Созвездие Хаоса 42. Татьяна Степанова: Часы, идущие назад 43. Татьяна Степанова: Светлый путь в никуда 44. Татьяна Степанова: Умру вместе с тобой 45. Татьяна Степанова: Циклоп и нимфа 46. Татьяна Степанова: Последняя истина, последняя страсть 47. Татьяна Степанова: Великая иллюзия 48. Татьяна Степанова: Мойры сплели свои нити 49. Татьяна Степанова: Храм Темного предка 50. Татьяна Степанова: Занавес памяти                                                                       

Скрипучая пластинка на патефоне. Музыка Вагнера – увертюра к «Тангейзеру». То место, где тромбоны и потом широко вступают струнные – скрипки и виолончели.

Кто-то поставил эту пластинку на патефон только что, ведь до этого слушали лишь всякую эстрадную дребедень, танцевали танго. Возможно, пластинку поставила она, прервав на середине песенку из довоенного фильма «Привет, Жанин!». Она любила ее исполнять, акцент почти не был заметен, она пела лукаво, с хрипотцой, когда выходила на сцену – обольстительная, длинноногая в блестящем боди и страусовых перьях – и начинала отбивать чечетку.

«Тангейзер»… то место, где тромбоны ликуют, зовут за собой вперед и вперед. Туда…

Гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер снова попытался крикнуть, позвать на помощь. Но не смог издать ни звука. Губы онемели, он уже не чувствовал их. Не чувствовал ни ног, ни рук, дыхание со свистом вырывалось из его груди – еще немного, и полный паралич.

А в спальне, откуда она только что вышла, корчился на полу в смертельной агонии его брат Вилли.

Как-то до войны во время отпуска в Альпах они сидели у костра, и Вилли был так хорош – светловолосый, решительный, сильный. Его обожали женщины. Они чувствуют, ценят силу инстинктивно, как животные. Он, не задумываясь ни на секунду, доставал из кобуры пистолет и стрелял, не целясь. Оберштурмбаннфюрер СС Кляйхе так хвалил его за столом. Всего час назад, когда все они сидели в комнате за накрытым столом.

А сейчас брат Вилли бился в судорогах, царапая ногтями дощатый пол. Занозы под ногтями… Его губы, закушенные от боли. А ведь только что там, в спальне, он губами, зубами стаскивал шелковые чулки с ее стройных длинных ног. Вон и его китель – на спинке стула. Он раздевался в спешке, забыв от возбуждения об аккуратности и приличии – отстегнул, швырнул свои офицерские подтяжки.

Тогда давно в Альпах у костра они говорили о войне. И гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер все пытался объяснить своему младшему брату Вилли, что война – она не то, чем кажется. Не то, что видишь, когда смотришь кино.

Вилли лишь улыбался и отвечал, что на войне как на войне. И война вообще ему нравится. И вот там, в спальне, вспомнил ли он об этом в свой смертный час?

А в соседней комнате вокруг разоренного праздничного стола – на полу, на стульях, на кресле – как сбитые кегли, валялись, издыхали гости оберштурмбаннфюрера Кляйхе. Сам он уже умер, рухнув на подоконник зарешеченного окна, когда хотел выбить стекло и позвать на помощь.

Все окна тут и правда зарешечены, нет, не как в тюрьме, просто в целях тотальной безопасности. Охрана по периметру территории, во дворе и в самом здании, стена, колючая проволока, ток, немецкие овчарки, вышка с автоматчиками. Не тюрьма и не концлагерь, даже не разведшкола в лесу. А нечто среднее между офицерским общежитием, клубом, санаторием и казино, куда они приезжали отдыхать по вечерам – нечасто, когда на войне (пусть они и ошивались в тылу вдали от передовой) выпадал свободный вечерок от облав, зачисток, расстрелов и публичных казней через повешение на главной площади города.

Они приезжали сюда вместе с оберштурмбаннфюрером Кляйхе встряхнуться, выпить, поиграть в карты, привозили женщин. Тут все под охраной, тут можно отдохнуть от гари пожарищ, рева танков, налетов, мин, заложенных на дорогах, от пуль и от партизан, автоматных очередей, допросов, от всей этой бумажной волокиты, которой на войне, как ни странно, – много, от крови, от криков тех, кого там, в тюремных карцерах, следователи допрашивают и пытает палач. Вилли никогда не брезговал этой работой. Он говорил, что всякая работа ради Рейха почетна.

Увертюра к «Тангейзеру», то место, где тромбоны…

Сколько еще будет длиться эта музыка…

Ровно столько, чтобы понять, осознать, догадаться, что они сами привезли свою смерть с собой.

Они привезли ее сюда.

Куда был добавлен яд? В шнапс? В бокалы с шампанским? В тирольский пирог, что так любил братец Вилли?

Во всё. Когда они садились за стол, перебрасываясь шутками, когда поднимали свой первый тост, они все уже были мертвы. Пир мертвецов.

Гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер более не чувствовал свое парализованное тело, но еще жил, еще видел.

Как там показывают в кино – заснеженное поле и среди снега и льда мертвые солдаты. И валькирия кружит над полем.

Нет, теперь умирая, он знал наверняка – ее крылья не похожи на крылья стальных имперских орлов, они огромны и черны – кожистые, как у летучей мыши, все в струпьях и язвах.

И вот она опустилась и приблизила лицо свое к его лицу. Узкое, прекрасное девичье лицо с высокими скулами, что и есть красота, с льняными кудрями, упавшими на лоб.

Такое жадное любопытство в глазах ее. Она смотрит, как он умирает. Как издыхают они все – братец Вилли, что с ума сходил по ее телу, ее ногам, в шелковых чулках, в черных туфельках, отбивавшим чечетку, оберштурмбаннфюрер СС Кляйхе, расстрелявший подполье в Кракове и в Праге, но не сумевший понять, разгадать…

Они все… И даже Тангейзер. Пластинка на патефоне все еще играет, но музыка глохнет. И все меркнет, покрывается трещинами и паутиной, распадается, отступая во тьму. Словно кадры старой кинохроники на бледном экране. А потом на старую пленку накладывается новый кадр. Что там в этом новом кино и каковы главные герои, гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер не видит. Он давно уже мертв.

Но музыка жива, пробиваясь сквозь новый кадр, новую реальность, новые громкие звуки – рокот вертолета над крышами, полицейские сирены, сирены «Скорой», оглушительный «Рамштайн», рвущийся наружу через открытое окно чьей-то машины, вставшей на светофоре.

В 7.30 выезд с шоссе от Баковки на федеральную трассу в сторону Москвы еще свободен. В 7.40 тут у светофора уже собирается пробка. Это знают все водители Электрогорска и все окрестные дачники, которые летом выезжают спозаранку со своих «фазенд», торопясь в Москву на работу.

Разница всего в десять минут, но какие это минуты… Потом, когда начали разбираться и искать очевидцев, выяснилось, что тот внедорожник «Шевроле» – не новый, серебристого цвета с тонированными стеклами – подкатил на перекресток к светофору около 7.30 со стороны Баковки. В этот момент как раз на светофоре зажегся красный свет и внедорожник остановился.

Тонированные стекла были подняты, но водитель фуры, вставшей рядом с ним, слышал музыку, доносившуюся из салона. Допрошенный впоследствии сотрудниками ДПС, он описал ее как «громкую, будоражащую» – «типа хеви-метал – бах-бах, лязгает, грохочет».

Знатоком музыкальным водитель фуры оказался плохим, «в группах и стилях не разбирался», как метко подметили в рапорте сотрудники ДПС, и «убыл» с перекрестка, свернув на федеральную трассу, как только зажегся зеленый свет.

Внедорожник «Шевроле» не тронулся с места.

Снова зажегся красный свет, и в хвост внедорожника пристроилась пара машин. Водителя одной из них – «Тойоты» – впоследствии тоже допросили сотрудники ДПС. И он показал, что видел джип на светофоре (он все внедорожники именовал джипами) и слышал музыку, грохотавшую в салоне.

– «Рамштайн». Я сам их люблю, зажигают круто парни. Как раз чтоб проснуться.

Светофор дал зеленый свет. Машины тронулись, «Шевроле» остался на месте. Громоздкий бензовоз, подъехавший сзади, посигналил нетерпеливо. Но внедорожник не двинулся. И бензовоз начал неуклюже объезжать его. Шофер негодовал, он, проведший четверть века за баранкой, ненавидел всех без исключения «богатых ублюдков», разъезжающих на иномарках и «заполонивших дороги».

За «Шевроле» выстроился уже целый хвост машин. Все ожесточенно гудели. Потом начинали объезжать.

– Заснул, что ли, на фиг?

– Эй, хоть бы аварийку включил!

– Это что тебе тут, бесплатная парковка, блин?!

Время близилось к восьми часам утра. Пробка на выезде на федеральную трассу в сторону Москвы росла как на дрожжах.

– Да постучите вы ему в стекло!

– Уже стучали сто раз, без толку.

– А где гаишники? Когда надо, их нет никогда.

– Вон зеленый зажегся, поехали.

Гигантская пробка, растянувшаяся уже до Баковки, медленно обтекая застывший в ступоре «Шевроле», заполонила уже и встречную полосу. Машины, поворачивавшие с федеральной трассы в сторону Электрогорска, возмущенно гудели.

Серебристый внедорожник…

В какой-то момент музыка, доносившаяся из салона, смолкла. Как потом показывали опрошенные очевидцы-водители, из машины никто не выходил, никто и не садился во внедорожник. В салоне в магнитоле во время обыска впоследствии обнаружили диск группы «Рамштайн». Видимо, музыка умолкла, когда диск закончился.

– Там вообще кто-нибудь есть за рулем? Может, оставил машину и смылся?

– Ушел. Или сбежал. Угнал тачку и бросил на светофоре.

– Нет, там кто-то сидит за рулем. Плохо видно, окна темные.

– Так постучите ему, разбудите! Пьянчуга проклятый!

– Уже сто раз стучали, кричали.

Машины, пробираясь, как в тесном ущелье, проезжали мимо. Все торопились по делам в Москву.

Лопнуло терпение у женщины за рулем старенькой «Хонды». Она лишь недавно научилась водить, ездила на дачу, трясясь как осиновый лист от страха на дороге, не умела парковаться и совершать объездной маневр. Она попыталась объехать внедорожник справа, но испугалась, что ей не хватит места и она завалится в кювет. И вот она сама встала намертво за багажником проклятого «Шевроле», понимая, что угодила в дьявольскую ловушку на светофоре.

Она выхватила мобильник из сумочки и набрала сначала 112 – гудки, потом привычное 02.

– Алло! Алло! Полиция? Это, конечно, не мое дело, но тут машина на перекрестке стоит уже, как говорят, больше часа и ни с места. Всю дорогу загородил придурок! Где? На светофоре, как на главную выезжать. Что? Ах вам уже звонили… А когда подъедет инспектор?

Машина ДПС, еле пробившись сквозь пробку, прибыла к светофору в 9.15. Два инспектора подошли к внедорожнику. Им оглушительно гудели водители со всех сторон.

– Уберите его отсюда!

– Да небось обколотый весь под кайфом!

Инспектор ДПС наклонился к тонированному стеклу. Постучал властно.

– Эй, откройте, ваши документы!

– А может, нет там никого?

– Как нет, вижу сидит за рулем, силуэт вижу.

– Может, плохо человеку стало? – забеспокоился второй. – Эй, гражданин, откройте дверь!

– И что делать будем?

– А если у него с сердцем плохо? Неси гаечный ключ или домкрат.

Под одобрительный свист и гудки инспектор ДПС, вооружившись домкратом, осторожно тюкнул в стекло со стороны пассажирского сиденья – чтобы не поранить осколками того, кто не отвечал и не трогал машину с места. Стекло не поддалось, и тогда он ударил изо всех сил.

Грохот, звон, стекло обрушилось на сиденье.

Сотрудники ДПС увидели мужчину, уткнувшегося в руль.

– Что с вами? Очнитесь! Вам плохо?

Инспектор ДПС нащупал кнопку на приборной доске и открыл двери внедорожника. Его напарник тут же сунулся в салон, он попытался усадить водителя, приподнял его, но руки… руки того намертво вцепились в руль.

– Ты посмотри на его лицо.

– Что? Я говорю – он умер, наверное, инфаркт.

– Может, и сердце, но… нет, ты глянь на его лицо.

Инспектор ДПС медленно повернул к напарнику голову водителя внедорожника. И напарник, видавший за десять лет службы в ГИБДД столько аварий, столько мертвецов, столько всего, что хватило бы на целый полк ДПС, испуганно отшатнулся.

Большая комната на втором этаже дома, превращенная Натальей Пархоменко из супружеской спальни в домашний храм, всегда хранила полутьму и терпкий сладкий аромат благовоний.

Окно всегда в любое время суток защищают от любопытных взоров жалюзи, плотные шторы струятся от высокого потолка вниз – синие, как горный водопад в Гималаях. На полу – толстый турецкий ковер, супружеская кровать убрана, вместо нее – узкая кушетка с подушками и валиками и москитная сетка над ней – как розовая дымка. От подмосковных комаров. Но они никогда не залетают сюда из сада – ни ночами, ни по утрам. Их губит, душит угар благовоний, что исходит от бронзовых индийских курильниц, где всегда тлеет благовонная смесь.

Из музыкальной системы, встроенной в стену, льется музыка Кришны Даса.

Ударные мерно отбивают ритм, глухо рокочут барабаны. Там, в долинах Гималайских гор.

В новомодной электронной фоторамке на стене – изображение бога Кришны. Прекрасноликий пастух, кожа неземного синего цвета. Это цвет страсти, цвет любви, цвет ночи.

Наталья Пархоменко – в прошлом энергичная, успешная замужняя сорокалетняя дама, а ныне (вот уже полтора года) вдова… бездетная, одинокая, живущая в этом богатом особняке на хлебах свекрови и младшего брата мужа, – сидит на полу, поджав стройные ноги, босые и курит папиросу-самокрутку, с наслаждением вдыхая терпкий дым.

Не табак. Курительная смесь.

Не та, что продается в вонючих ларьках у метро.

А настоящая, подлинная, из Индии.

Капелька гашиша не повредит.

Синеликий Кришна взирает на нее из меняющей цвет, как хамелеон, электронной фоторамки с великим терпением. Он понимает и прощает ее слабость.

Полтора года, как вдова. Потеряла мужа, которого очень любила. Да, он был успешен и богат. Да, владел здесь, в подмосковном Электрогорске, акциями завода, фармацевтической фабрики и банком. Но она любила его не за это. Как объяснить – за что, если не за деньги и собственность? Вон и свекровь, Роза Петровна Пархоменко, тоже, наверное, любившая его, как мать сына, не понимает. Считает – лжет Наташка, все лжет, прикидывается. Овдовела, а теперь только и ждет, как получить свою долю собственности из наследства и капитала и смыться из этого дома за границу.

Ведь уже смывалась. Уезжала, пропадала на полгода.

Наталья Пархоменко глубже затягивается, вдыхая ладан и гашиш. Да, верно, она покидала этот дом. Полгода в странствиях, в путешествиях по Индии и Гималаям. Дели, Варанаси, долина Ганга, Дарджилинг, Кашмир.

Джунгли, напитанные муссонами, а потом высушенные, сожженные солнцем. Нагорья Раджастхана, крепости и замки, храмы, отели, ужасные проселочные дороги, где вязнут грузовики. Пыль, пыль, пыль…

Святые змеи, кобры Наги в храме на горе…

Адская давка на вокзале в Харагпуре, когда толпа штурмовала пассажирский поезд. Люди вскакивали на подножки вагонов и лезли на крышу. Как в советских фильмах про гражданскую войну.

Там же, в Варанаси, куда она приехала еще в облике русской туристки – в джинсах, в футболке, с багажом, и отправилась в таком виде осматривать храмы, кто-то в толпе бросил ей за ворот горсть толченого стекла.

Боль такая, словно с вас содрали кожу.

Она едва не потеряла сознание на ступеньках храма. И кто-то из местных потащил ее в аптеку.

Скорее крохотную лавку на задворках храма, которую она потом так полюбила и посещала часто, все время, пока жила в Варанаси и ходила на Гхаты.

Сидеть на каменных выступах, серых от пепла. Смотреть, как жгут…

Как потом бросают кости и прах в Ганг.

Прах к праху… В воду, что все смоет и все очистит, всю скверну.

Его застрелили на их кипрской вилле прямо в бассейне.

Он сказал ей перед той поездкой… что же он сказал, ах да… что летит на Кипр по делам приобретения собственности на побережье банком. Пятница, суббота, воскресенье. Какие сделки совершаются в уик-энд?

Муж угнездился на их приморской вилле вместе со своей секретаршей. Они резвились в бассейне голышом, когда раздался выстрел.

Киллер… заказное убийство – так потом сказали и в местной полиции и уже здесь, в прокуратуре и МВД. Киллер, заказное убийство. У вас и вашей семьи есть какие-то подозрения, кто мог это сделать? Кто мог заказать его там, за границей?

Первое время следствие возлагало какие-то надежды на любовницу-секретаршу. В нее тоже стреляли. Пуля попала ей в голову, но врачи сделали операцию, обещали, обещали, обнадеживали.

Она осталась жива, но жила все эти годы как овощ. Никаких показаний, никакой помощи в расследовании – ничего, пуля задела что-то важное в мозгу.

Наталья Пархоменко затянулась курительной смесью глубже.

Кипр уже как-то стерся из памяти.

Индия все перекрыла собой.

Кришна Дас поет мантру. И нет ничего более умиротворяющего. Надо любить, надо прощать. Она любила своего мужа.

Она все еще любит его.

Там, в Индии, в городе Варанаси, дымном от смога миллиона погребальных костров, сером от пепла сожженных тел, ей казалось, что она постигла природу любви.

Урок с толченым стеклом пошел впрок. Она скинула джинсы и футболку, оделась в сари, покрасила волосы, став брюнеткой, загорела как черт, да еще постоянно пользовалась атвозагаром. В общем, изживала напрочь свой европейский тип, маскировалась под местную. И ей это мастерски удавалось.

Если живешь там, надо жить как там.

Если возвращаешься сюда, нужно жить как здесь.

Тогда и тут маскируйся.

Дверь, занавешенная тяжелыми восточными шторами, со скрипом открылась. И на пороге возникла свекровь. Тучная Роза Петровна Пархоменко.

После похорон сына она еще больше потолстела и теперь с трудом поднималась по лестнице на второй этаж.

Но вообще-то сил и энергии в ее семьдесят лет им всем бы хватило с избытком.

– Опять обкурилась! Мать твою! – зычно возгласила Роза Петровна. – Наташка, ты давай это кончай в моем доме. Вонь уже вниз в холл прет. Что это у тебя там за дрянь сегодня?

Да, Наталья Пархоменко звала свою тучную крикливую властную свекровь кротко «мама», так же, как когда-то и муж. Так же, как сейчас и младший брат мужа Михаил, Мишель.

– Давай кончай. Я кондиционер сейчас везде включу, – Роза Петровна в полутьме шарила по стене в поисках выключателя и настенного пульта кондиционера.

– Пожалуйста, не надо.

– О твоем же здоровье пекусь, дура.

– Ты сделаешь, что я прошу?

Курительная смесь начала действовать, и все уплывало… качалось… Шелковое сари, что она купила в Дели, посадка на поезд в Дарджилинге, ночь с тем немецким студентом в горном отеле, которую они провели вместе… изумрудная вода в бассейне кипрской виллы, подкрашенная кровью.

– Ты сделаешь, что я прошу? – повторила свекровь Роза Петровна.

– Да, да, уже… я стараюсь.

– Не забывай, он ведь тебе муж был. Не только мой сын. Но и твой муж.

– Если на весы-то положить, что больше потянет, а?

Там, в крохотной лавке-аптеке, где смазали целительной смесью сливочного масла и коровьей мочи ее раны и ссадины, причиненные толченым стеклом, имелись допотопные аптекарские весы.

На их бронзовые чаши ловкой рукой аптекаря бросались маленькие серые шарики – то ли воск пополам с цветочной пыльцой, то ли паутина с пеплом и соком гевеи. Но это было ни то, ни другое.

– Мама, вы устали, присядьте, – Наталья Пархоменко рукой с зажатой папиросой показала на кушетку.

Роза Петровна хотела было захлопнуть дверь. Но передумала. И, переваливаясь, устремилась к кушетке.

Грузные шаги ее попадали точно в ритм музыки Кришны Даса. А ноги тонули по щиколотку в мягком ворсе турецкого ковра.

Адель Захаровна Архипова по обыкновению проснулась поздно, около полудня. Встала с кровати и первым делом прислушалась к себе. Она это так называла – прислушиваться к себе. Давление как? голова, а ноги как? суставы? В коленках мозжило, но голова не кружилась. День за окном спальни сиял солнцем, дышал свежим ветром.

В саду слышались громкие женские голоса, девичий смех.

Сноха, внучки. Уже позавтракали, радуются жизни. Старшая внучка Гертруда вчера получила права, теперь будет водить отцовскую машину – ту, что стоит в гараже вот уже три года. А водителя наемного, что же, значит, в шею теперь? Ну нет, она, Адель Захаровна, этого не допустит. Она пока в этом доме хозяйка. И Пашка-водитель как служит, так и будет служить, получать зарплату. Он и водитель, и охранник. Пуля ведь его тогда там, на проспекте Мира, тоже не пощадила, когда они вместе с Борисом, ее сыном покойным, приехали, на свою беду, туда.

Ладно. Что сейчас о покойнике-то вспоминать? Это все уже… нет, не выболело, не сгорело, как можно – она ведь мать ему. Это все в сердце, там, глубоко. Но об этом не сейчас.

Такой хороший день. Такой божественно прекрасный день. И ничего, кроме коленок, вроде не болит, ничего, кроме ревматизма. И давление в норме. И голова ясная, не надо пить ни бетасерк, ни пирацетам.

Через несколько дней – семьдесят лет стукнет. Кто бы когда сказал ей… кто бы тогда сказал им, девчонкам… ей и Розе Пархоменко, что вот доживете вы до семерки с нулем.

И станете красить седые свои косы (тогда были косы, не сейчас, сейчас стрижка модная – парикмахерша на дом приезжает).

И начнете курить, несмотря на категорические запреты всех докторов.

Думать о том, как прожита жизнь.

Жадничать по мелочам.

Скорбеть и плакать на похоронах.

Молиться, тайком, когда никто не видит, – не о здоровье, не о благополучии, не о достатке (достатка в избытке), а о том, что не выскажешь вслух.

Адель Захаровна пошла в ванную. Она имела свою личную ванную на втором этаже рядом со спальней. Внучки делили одну на троих. Сноха Анна имела свою – там даже биде стояло. Вот так-то.

Так захотел, пожелал и сделал при строительстве этого дома, да что там – особняка, каких поискать, ее сын Борис, муж Анны.

Чтобы все как за границей в богатых домах – в Швеции, в Дании, где он так любил бывать. Он вообще считал, что уклад жизни надо менять, ориентируясь именно на скандинавские страны. Там и климат такой, как наш, холодный, а вот они приспособились. Выбрали особый архитектурный стиль, особый дизайн. Технику свою. И все работает. И чем нам изобретать свой российский велосипед, так уж лучше копировать шведов или финнов.

В общем, имел он такую свою чисто личную точку зрения – ее ныне покойный сын Борис. Тогда, при его жизни, Адель Захаровна с ним не соглашалась. Сейчас бы сказала – верно, сынок. Полностью с тобой согласна, солидарна, ты только живи.

Застрелили в тихом дворе в Москве на проспекте Мира три года назад.

А он ведь Москву не любил. Словно как чувствовал. Они всегда жили под Москвой, в городе Электрогорске. Где станкостроительный завод. Где пущен по городу из старого конца в новый – трамвай. Ни в одном городе Подмосковья трамваев нет, только автобусы, маршрутки. А в Электрогорске сохранился. А кто тому причиной? Отец покойный Адель Захаровны – начальник трамвайного депо, а потом как пошел в гору на должность в райкоме – начальник транспортного отдела. И сын Борис начинал работать как транспортник, а в девяностых занялся бизнесом. И так оно все сложилось удачно… У них, у них сложилось удачно – у него и его приятеля закадычного, Сашки Пархоменко. И откуда деньги-то взяли сначала? Организовали банк. Нет, сначала приватизировали фармацевтическую фабрику. Затем создали банк. А потом… потом уже Борис забрал в собственность акции станкостроительного завода. Не один, конечно, – его фирма, которую он к тому времени уже имел.

Ее сын стал хозяином завода, на закопченную трубу которого они смотрели еще девчонками с Розой Пархоменко. Это ж надо жизни так обернуться круто?

Заводской гудок в пятидесятых, когда они в школе учились, будил их по утрам. Будил весь город. А в шестидесятых гудок отменили. Но Электрогорск все равно просыпался рано.

У Розы Пархоменко мать работала на заводе в профкоме.

А потом через полвека сын Адель Захаровны Борис стал владельцем всего этого – заводских корпусов, цехов, КБ, складов, Дома культуры, столовой, учебных зданий бывшего заводского ПТУ. В общем, половины города Электрогорска.

Может, кто-то подумает, что, получив в собственность, ее сын похерил завод? Нет. Завод дышит, сводит концы с концами. Правда, действуют всего два цеха и собирают там уже не станки, а мебель, и пилят брус, но кому какое дело? Производство-то осталось, и рабочие места. И город живет.

Будь он благословен.

Будь он проклят во веки веков.

Этот завод они с Сашкой Пархоменко, корешем детства, компаньоном, почти братом… да, почти братом, друг с другом не поделили.

И тот выстрел киллера среди бела дня в центре Москвы на проспекте Мира…

Адель Захаровна стояла в ванной, включив воду, и смотрела на себя в зеркало. Через несколько дней – юбилей. Семьдесят лет. Подводя итоги… сын ее убит, завод ныне продан, денег у их семьи много. Внучкам – старшей Гертруде, средней Офелии, младшей Виоле – хватит до конца их дней.

Компенсирует ли капитал потерю?

Помнят ли девчонки отца?

Помнят, конечно, и до сих скорбят, печалятся. Они молодые.

Адель Захаровна намылила лицо. Ополоснулась прохладной водой, вытерлась полотенцем. А мы ведь с Розой Пархоменко в их возрасте были попроще. Нет, все тоже казалось тогда таким сложным, убийственно сложным.

Но зато мы были красивее. Я и она, моя Роза.

Так я ее называла тогда – утром, просыпаясь, радуясь, что увижу ее, мою подругу. И целый день вместе.

И ночью, засыпая… вспоминая, как провели вместе день.

Адель Захаровна покинула ванную и начала неторопливо одеваться, чтобы сойти вниз в кухню – столовую их большого дома. В уме она прикидывала, какому ресторану родного Электрогорска поручить организацию банкета по случаю своего грядущего семидесятилетнего юбилея.

Еще два года назад о каких-то праздниках не шло и речи. В этом доме царил глубокий траур. Адель Захаровна, никогда особо не верившая в бога, жарко молилась об отмщении.

И ее молитвы услышали.

А раз так, раз главное дело свершилось, можно подумать и о себе. Денег на банкет не пожалею, решила Адель Захаровна. Пусть город видит, что Архиповы все еще здесь. Что ничего не кончилось для нас, Архиповых, а все только начинается. И пусть ОНА тоже это знает.

Подруга, названая сестра моя…

Которая сейчас не со мной.

– В общем, очень подозрительная смерть. И дело мне это не нравится. Хорошо, что его у нас забирают.

Начальник управления криминальной полиции полковник Федор Матвеевич Гущин выдал эту фразу на Катин любопытный вопрос:

– А почему это в Главке сегодня столько военных?

Катя – Екатерина Петровская – криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области – вот уже неделю работала в выездной командировке вне стен родного Главка. В общем-то, недалече – в Ивановском переулке в стенах бывшего монастыря, с давних пор облюбованного правоохранительными органами под разные вспомогательные и учебные заведения. Там располагались склады, несколько монастырских зданий занимал институт МВД. Здесь же когда-то гнездилась и знаменитая «старая» киностудия МВД. Сейчас же от нее остался только архив.

Архив готовили к списанию и утилизации в ходе всеобщего глобального реформирования ведомства. И Катя мечтала урвать для себя в ходе этой неизбежной реформации какую-нибудь (какую угодно) сенсацию для интернет-изданий из криминальной хроники былых времен. Но дело пока продвигалось туго – кроме допотопных старинных учебных фильмов о том, как «применять на практике навыки криминалиста», ничего интересного среди дряхлой кинохроники не попадалось.

А в Главке тем временем творились какие-то странные дела.

– Чего это армия нагрянула? – спросила Катя полковника Гущина, который, несмотря на свой пост и тридцатилетний стаж работы в уголовном розыске, весьма лояльно относился к сотрудникам ведомственной прессы.

Разговор происходил в кабинете Гущина при закрытых дверях. В коридорах розыска мелькали люди в военной форме. Двое хмурых полковников покинули кабинет Гущина как раз перед тем, как Катя вошла в приемную.

– Что у нас нынче, среда? – хмыкнул Гущин. – Арестовывают всегда по пятницам.

– Я серьезно, Федор Матвеевич. Что случилось?

– Покойника в машине нашли прямо посреди дороги на светофоре в Электрогорске, – сказал Гущин. – А покойник – майор по званию.

– Вам, и не ясно? – Катя насторожилась с любопытством и одновременно запустила пробный шар бессовестной лести.

Полковник Гущин не мог устоять перед женской лестью.

– И мне, и прокурору, и военной прокуратуре.

– Значит, весь этот армейский марш-бросок сюда к нам в Главк из-за простого майора?

– Он в Генштабе служил. Майор Андрей Лопахин, судя по документам, при нем найденным, а нашли его…

Гущин изложил Кате то, что стало известно о происшествии на перекрестке на выезде из поселка Баковка Электрогорского района.

– Его внедорожник больше часа стоял на перекрестке. А он уже готов был. Но приехал туда сам, сидел за рулем. Там, на месте, и умер.

– Сердце? – спросила Катя. – Ну раз вы в убийстве сомневаетесь…

– Не знаю. Какая-то подозрительная смерть. Работал он в Генштабе, военный, а по профессии – программист. Как только стало известно о его смерти, к нам сюда сразу трое военспецов нагрянуло из какого-то отдела «Д», особо допытывались, что при нем мы в его машине обнаружили. А у него два ноутбука в кейсе. Они их тут же опечатали и хотели забрать. А как это забрать? Мы разве можем вот так вещдоки отдать, не глядя? А что военная прокуратура нам скажет? Они ведь дело у нас заберут, это их подследственность, он же кадровый военный. В общем, скандал – они требуют, мы отдать не можем. А потом объявились люди из военной контрразведки. Все из себя такие крутые с грозной бумагой.

– Отдайте им все, не связывайтесь, – Катя смотрела на Гущина. – А вдруг он шпион?

– Подозрительная смерть, вот что я скажу. И дело мне не нравится. Хорошо, что военная прокуратура подключается. Но отдать мы должны все, что обнаружено и зафиксировано в протоколе осмотра. А то ведь эти разведчики вещдоки прямо из рук рвут.

– А что в его компьютерах? Наши их проверяли?

– Нет. Генштабисты их сразу опечатали.

– Отчего же он умер-то? – спросила Катя.

– Видимых повреждений на теле не обнаружено. Кроме следов уколов на сгибе локтя.

– Ну точно шпион! Федор Матвеевич, они его укололи, это как в фильме – отравленным зонтиком. Раз – и ликвидировали!

– Кто? – хмыкнул Гущин.

– То-то. Эти, те… В машине на заднем сиденье аптечка, а в ней шприц использованный. На шприце только его отпечатки. Потерпевшего.

– Только его? – Катя испытала вслед за жгучим интересом жестокое разочарование. – Вы что намекаете, он наркоман?

– В аптечке ампулы с инсулином. Возможно, он был диабетик, кололся сам.

– И что… значит, это не убийство? Раз диабетик… естественная смерть? А что, в армии в Генштабе служат уже и диабетики?

Гущин вздохнул: о-хо-хо…

– Экспертиза назначена, и не одна. Мы, как получим результаты, сразу это дело спустим в военную прокуратуру. Пусть они там сами разбираются с этим майором Лопахиным. С Генштабом и отделом «Д», со всеми их секретами. Тебе, Екатерина, уж точно там делать нечего.

– Да я и не лезу никуда. И не претендую ни на что, – Катя сделала вид, что обиделась. – Я статью готовлю о тайнах нашего киноархива. И очень занята сейчас.

– Вот и хорошо. Занимайся киноархивом своим, – полковник Гущин закурил и пыхнул сигаретой.

– И буду. И пожалуйста. Но вам ведь самому это дело покоя не дает. Хоть вы его готовы с рук сбагрить, но что-то вас… это ВАС-то с вашим-то опытом (Катя запустила второй шар беспардонной лести) в этом деле тревожит и настораживает. И вы сами об этом речь со мной завели. Я ведь только спросила, чего это к нам вояки явились. А вы и рады стараться – поговорить вам хочется об этом деле, Федор Матвеевич, обсудить. А не с кем!

В общем-то, не совсем рабочий официальный диалог в стенах Главка, правда? Но с тех пор как в сердце полковника Гущина при штурме одного дома в подмосковном Новом Иордане попала пуля, уловленная бронежилетом… с тех самых пор он разительно изменился. И несмотря на свой солидный пост, свой профессиональный опыт и весь свой начальственный апломб, допускал вот такой стиль общения с капитаном пресс-центра ГУВД Катей Петровской, тоже бывшей там «при штурме дома в Новом Иордане».

– У него вид там, в машине, был такой, словно он перед смертью дьявола увидел, – сказал полковник Гущин. – Я сам туда выезжал. Если бы не мои собственные глаза, никогда бы не поверил, что лицо человеческое может такое выразить. Смотреть жутко. Машина стояла на перекрестке примерно час. Смерть на момент осмотра сотрудниками ГИБДД – не больше часа. Он за рулем, приехал на этот перекресток сам, встал на красный на светофоре. А потом… что произошло с ним в машине? От диабета или от сердца так не умирают.

– С самого начала и темп прибавьте. Не скатывайтесь в медляк, друзья!

– Одну минуту, у меня скрипка расстроилась. Семен, дай ноту.

И вот так каждую репетицию! Михаил Пархоменко – младший сын Розы Петровны Пархоменко – в отчаянии всплеснул руками. Когда-то он мечтал держать в этих руках дирижерскую палочку. Недаром ведь кончил курс консерватории. Иногда до сих пор по ночам снились сны – он дирижирует большим симфоническим оркестром.

Например, увертюра к опере «Тангейзер». Ну, то место, где тромбоны возвещают о наступлении новой эры или конца…

Собственно, это одно и то же – начало и конец. В его конкретном случае – уж точно почти одно и то же. Когда жизнь подошла к середине, ни на йоту не реализовав ни одной вашей заветной мечты.

О доблестях, о подвигах, о славе мечталось в юности. О музыке. О грандиозной мировой славе. И ведь имелись задатки и материальная база. Как-то однажды старший брат Сашка сказал ему в подпитии, уже когда ворочал большими деньгами: все для тебя, братан, сделаю. Хоть ты и полное чмо, но ты моя родная кровь. Желаешь – куплю тебе оркестр.

А чего, собственно, было его покупать, бросать деньги на ветер? Их городок достославный и гордый, некогда промышленный и весь из себя такой рабочий, пролетарский, имел среди других примечательностей, помимо заводского стадиона и трамвая (единственного в своем роде в Подмосковье), еще и музыкальное училище.

Не нужную роскошь по нынешним-то временам. Однако училище продолжало выпускать музыкантов, которые хотели лабать хоть на свадьбах, хоть на похоронах.

На симфонический оркестр эта публика не тянула. Духовой оркестр выглядел бы почти что реликтом. Рок-группа, о которой тайком мечтали все подростки Электрогорска, дьявольски нуждалась в талантливом солисте и песенных текстах.

И тогда Михаил Пархоменко, которого старший брат его, ныне покойный, звал не иначе, как Мишель, придумал создать «эксклюзивную банду» – этакий оркестровый микс классики, рока и фольклора по подобию «Свадебно-похоронного оркестра» Горана Бреговича.

Нехило для подмосковного городишки, где вся жизнь вертится вокруг издыхающего, как бронтозавр, завода и фармацевтической фабрики?

И ведь не надо забывать, что в городе еще имеется коммерческий банк с филиалами по всей области. И главой его (пусть номинально) теперь после смерти брата является он – основатель и дирижер оркестра.

Были бы, как говорится, деньги. А после смерти брата – там, на кипрской приморской вилле, – денег полно.

– Настраивайтесь, мы подождем, – вежливо сказал Мишель Пархоменко первой скрипке своего оркестра.

Когда он брал вот такой тон в разговоре со старшим братом, тот только вскидывал брови. «Мишель – человек опасный, – говорил брат Сашка. – Мне ли не знать. Еще в детстве… ну да ладно, я не злопамятный. И не таких сук приручал, обламывал. А он все же брат мой родной, моя кровь. Приручу, обломаю, станет мне верным щитом – подмогой во всем».

Служить верным щитом… Как-то однажды у дверей закрытого клуба на Рублевке, куда приехали они вместе с братом скоротать вечерок, Мишель наблюдал такую картину: подруливает «Майбах», из него горохом сыпят охранники, один несет что-то вроде бронированного щита – заслонки. И в натуре… просто в натуре закрывает этой железякой какого-то толстяка в ботинках из крокодиловой кожи, выпадающего из «Майбаха».

Вроде какой-то ювелирный король так приезжал в клуб – с такой помпой. Они с братом Сашкой потом в баре ржали, вспоминая эту нелепую картину.

Что же, служить брату вот таким щитом всю жизнь? А как же музыка, консерватория, мечты…

«Мишель хоть и чмо, но человек опасный», – говаривал старший брат в подпитии. Побаивался ли его старший брат? Кто знает. Наверное, он с самого детства просто трезво оценивал все его возможности – в том числе и скрытые, потаенные. Но вместе с этим в разговорах почти открыто держал его за этакого занюханного консерваторского интеллигента, никчемного домашнего приживала, неспособного к бизнесу и зарабатыванию денег. За дохлого лузера.

– Готовы? С самого начала. И прибавьте темп. Сколько раз вам повторять? Кто собьется или сфальшивит, тому… в момент оторву его гребаные яйца. Ну, сволочи, погнали!!

Свадебно-похоронный оркестр «Мьюзик-бэнд» города Электрогорска под управлением Михаила Пархоменко грянул так, что с потолка в зале бывшего Дома культуры посыпалась штукатурка ветхой лепнины еще пятидесятых годов.

Эта фирменная «пархоменская» манера общаться. Даже окончив курс московской консерватории, Мишель не утратил ее. И она выручала безотказно.

Оркестр играл музыкальное попурри – Мишель сам сделал, аранжировку и оркестровку – тут тебе и Вагнер: увертюра к «Тангейзеру», то место, где тромбоны, и хиты «Рамштайна», и много, много всего.

По виду – полная импровизация, на самом деле – почти математический расчет по всем признакам строгой гармонии. Как он и любил.

Точный расчет под видом полной импровизации.

Не эту ли его чисто индивидуальную особенность имел в виду его старший брат Александр Пархоменко, утверждая, что «Мишель – человек опасный»?

Впрочем, ответ на этот вопрос старший унес с собой в могилу. А мать – Роза Петровна – никогда каверзных вопросов своему младшему не задавала.

С вдовой брата Натальей у Мишеля всегда складывались непростые отношения. С юности. Они ведь в одном классе учились.

Все тогда шло вкривь и вкось. А потом все изменилось. На горизонте замаячил брат Сашка и сказал свое веское слово. И когда Наталья вышла за него замуж, когда все они стали жить в одном доме, то… все, что было, – прошло. Улетело, как дым, оставив лишь вежливость и скуку.

Свадебно-похоронный оркестр города Электрогорска после Вагнера и «Рамштайна» дошел в попурри до темы Луи Армстронга.

Мишель дирижировал, наяривал, иногда грозя музыкантам кулаком. Комичное, наверное, зрелище со стороны – длинный худой тип, вечно растрепанный, красивый не по-мужски, в отличном костюме, всегда без галстука, бессвязно орет, стараясь перекричать оркестр:

– Громче! Быстрее! Скрипка вступает! Я сказал – скрипка! Фагот – сдохни! Сдохни, я сказал! Сейчас не твоя очередь, кончай выпендриваться. Ударные – темп! Темп, мать вашу!!

Матерная брань, как особое соло… Но музыканты терпели. Ведь их дирижер ныне – после смерти своего брата Александра и его бывшего компаньона Бориса Архипова – самый богатый человек в городе. И он платит им королевскую зарплату из своего кармана. Содержит всю эту музыкальную банду за свой счет, покупает инструменты, организует выступления. И оркестр любят в городе. Он развлекает, забавляет, когда играет по воскресеньям летом в парке и на День города.

Музыканты и Мишель Пархоменко – такие прикольные. Так считает молодежь Электрогорска.

Музыка внезапно оборвалась – эту фишку Мишель придумал особо. Раз – и как отрезало! И все, слава богу, попали в такт, никто не опоздал.

– Фу, молодцы, ведь можете, когда захотите, – Мишель вытер вспотевший лоб.

Наступившую тишину в зале пронзил сигнал мобильного. Мишель достал телефон из кармана.

– Да, слушаю. Это ты? Привет. Я так скучал…

Его лицо озарилось улыбкой, потом вдруг потемнело.

– Это все, что ты хотела мне сказать? Подожди. Мы поговорим наедине. Да послушай же ты меня!

Мишель глянул на музыкантов. И оркестр, вспорхнув, как стая, суетливо подхватив инструменты, ринулся к выходу – в раздевалку.

А его хозяин и дирижер остался один в большом пустом зале.

Наедине с тем, кто ему звонил.

Официант в кафе торгового центра принес заказ: две пиццы с анчоусами и один тайский салат. Гертруда Архипова – старшая внучка Адель Захаровны Архиповой – забрала салат себе.

Вздохнула, наблюдая, как при виде румяной пиццы порозовели щеки самой младшей сестры – четырнадцатилетней Виолы.

– Сейчас мы их проверим, сейчас мы их сравним. Черт, одинаковые!

Виола придирчиво сравнила тарелки с пиццами – свою и средней сестры, семнадцатилетней Офелии. Та удалилась в туалет. Ей вечно приспичит. Правда, сейчас в кафе они уже успели выпить кока-колы и по безалкогольному коктейлю.

Старшая сестра девятнадцатилетняя Гертруда снова вздохнула: везет Офелии – Филе, она с детства такая, это называется, кажется, ускоренный метаболизм, нет, не метаболизм, а обмен веществ. Все проскакивает, выскакивает, ни отеков, ни шлаков в результате не откладывается. Что там болтали в школе на уроках биологии? Сейчас разве вспомнишь?

Итак, лету почти конец. Пипец. Осталось каких-то две недели лета. В этом году в августе их никуда не отправили отдыхать. Это потому что у бабушки Адель юбилей, круглая дата. И впервые после смерти отца… да, после убийства отца, их семья намерена отмечать день рождения.

Гертруда поковыряла салат вилкой – а где тут краб? В меню значится: тайский салат с крабом. Одна трава и морковь. Что ж, ее планида такая.

Мобильный телефон лежал рядом с прибором на столе. На циферблате все высвечивался тот номер. Ей перезванивали уже, наверное, в десятый раз. Но Гертруда не отвечала, отключив в телефоне звук.

– Замучаешь его вконец.

Гертруда бросила это резко, подняла голову и тут же пожалела о грубости. Потому что сказала это ей не Виола, а Офелия, вернувшаяся из туалета. Стоит, не садится, смотрит на мобильный с ярким дисплеем.

С сестрой Офелией Гертруда всегда была очень близка и нежна. Их разница всего два года, но Гертруда отлично помнит, как новорожденную девочку, ее сестренку, отец и мать привезли из роддома домой. Дома в альбомах и фотографий полно – Офелия в коляске с погремушкой, а она Гертруда – трехлетняя рядом, заглядывает с нежностью и любопытством, что там поделывает крохотная сестра?

И когда начался дома тот ужас с бандажом, с корсетом, со специальными распорками для ног… Гертруда и это отлично помнит. Как всем домом возились с Офелией – Филей, у которой оказалась врожденная травма позвоночника. Как учили ее сначала ползать, потом подниматься на ножки, затем ходить.

Ковыляет она до сих пор, хромая. Говорят, что они просто упустили время, в раннем детстве до пяти лет надо было делать ей операцию на позвоночнике. Но мать и отец всегда оправдывались: какая операция, это же середина девяностых, полный бардак, в медицине, в клиниках черт знает что. Разве они могли решиться в такое время положить ребенка под нож хирурга? А денег больших отец тогда еще не зарабатывал, чтобы везти дочь за границу. Он в те годы вместе со своим компаньоном Александром Пархоменко лишь начинал, разворачивал свой бизнес. Они тогда каждый конвертируемый рубль считали, вкладывали в дело.

И вот в результате Офелия осталась хромой. Не из-за родительской жадности, нет. Мать и отец – ныне покойный – обожали среднюю дочь.

И Гертруда тоже любила сестру. Больше, чем младшую Виолу. И Офелия платила ей преданностью и любовью. Стоило лишь кому-то из местных электрогорских пацанов процитировать из БГ – «не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам», Офелия тут же кидалась драться за сестру. А драться, несмотря на свою хромоту, она умела. Пацан, на которого она налетала, еще только ошарашенно моргал глазами, а она уже впивалась острыми ногтями в его щеки, расцарапывая их в кровь и при этом отчаянно визжа: проси прощения, урод, у моей сестры! Проси прощения у Герки!!

– Извини, вырвалось нечаянно, – сказала Гертруда Офелии, убирая мобильный со стола. – Садись, пицца остынет.

Офелия села. Отделила кусочек пиццы с анчоусом вилкой и протянула Гертруде:

Виола, успевшая умять полпиццы, ехидно наблюдала за сестрами.

– Не искушай, ей нельзя. Она у нас красотка. Мисс, как там вас?

Гертруда кротко вздохнула – который уже по счету раз? Да, разрешите представиться: «Мисс Электрогорск», а также «Мисс Открытый купальник» и «Мисс Красота по-русски».

Кто-то может подумать, что все эти конкурсы красоты последних двух лет ей помогли выиграть деньги их семьи. Так мог решить лишь тот, кто совсем не знает их семью – клан Архиповых, состоящий ныне из бабушки Адель и мамы.

Бабушка Адель все это время скорбела. Глубочайший траур по сыну, их отцу… Она сняла траур в тот день, когда стало известно об убийстве где-то за границей бывшего компаньона отца.

Бабушку не интересовали конкурсы красоты, не интересовало ничего – кроме этой вот новости, что дядя Саша – сын бабушки Розы, в прошлом компаньон отца, а ныне – их смертный враг, мертв.

А мама… она после смерти отца много плакала. А потом взяла себя в руки. Ее тоже никогда не прельщали конкурсы красоты. Она всегда увлекалась общественной работой. Странно для жены крупного бизнесмена, владельца завода, правда? Но мама уж такая. И ныне она увлекается рабочим профсоюзным движением. Тем, чего у нас нет, как она говорит.

Можно увлекаться – завод больше их семье не принадлежит, он продан. И деньги за фонды, за акции выручены такие, что хватило бы на тысячу конкурсов красоты. Но ради победы Гертруды семья не заплатила ни копейки. Гертруда участвовала на общих основаниях, как и остальные девчонки. И победила.

«Мисс Электрогорск»…

«Мисс Открытый купальник»…

«Мисс Красота по-русски».

И теперь вот подана заявка на участие в конкурсе «Мисс Россия».

Порой по утрам она вставала с постели, снимала ночную рубашку и подолгу разглядывала себя в зеркало. Эта привычка у нее от бабушки. Но бабушка Адель никогда не отличалась красотой. А вот она, Гертруда, – настоящая красавица. Какие у нее ноги, какие волосы… А грудь… бедра…

Когда он впервые увидел ее голой в постели, он…

Но об этом довольно. С этим все кончено.

– Ну хоть капельку съешь, смотри, тут рыбка запечена. Анчоус.

– Отвяжись от нее! Не видишь, она в ступоре. Мечтает… а я знаю о ком.

Сестры трепят языками. Виола корчит смешные рожи. Офелия все протягивает ей вилку с кусочком пиццы. Соблазняет. Хочет как лучше. Печально видеть, как старшая сестра каждый день точно корова или овца питается лишь одной травой – салат, отварной шпинат, овощной супчик протертый, когда жизнь… жизнь предлагает столько соблазнов.

Например, яблочные меренги…

Или торт «Анна Павлова» – взбитые сливки с безе и свежей клубникой. Этот торт непременно закажут ресторану на бабушкин юбилей. Море взбитых сливок…

– Филя, ты мне вилкой в глаз ткнешь, – сказала Гертруда. – Успокойся, ешь. Что на десерт вам заказать?

Сестры выбрали по капкейку. А Гертруда попросила официанта принести ей чашку зеленого чая. Вот так. Главные постулаты жизни. Главные обеты.

Отказаться от сладкого совсем.

Не отвечать больше на его телефонные звонки, хотя когда-то звонила ему сама сто раз на дню.

Ходить по четвергам на фитнес, а по понедельникам на пилатес. Иногда наоборот.

Победить на конкурсе «Мисс Россия» и готовиться к конкурсу «Мисс Мира».

Любить свою семью и сестер. Во всем поддерживать их и помогать. Особенно любить, помогать и быть рядом с Филей. Всегда.

И никогда ни при каких обстоятельствах ни днем ни, сохрани боже, ночью не ходить, не ездить на машине даже с большой компанией друзей в сторону Сороковки – заброшенной части заводской территории, где, словно вросшая в землю крепость, подставляет снегам и дождям свои кирпичные стены, зияя провалами разбитых окон, старый гальванический цех.

Когда отец был жив и стал владельцем завода, он хотел подогнать бульдозеры и сровнять с землей этот цех.

Но бабушка Адель сказала: нет.

И бабушка Роза – мать компаньона отца дяди Саши – тоже сказала: нет, не надо, оставь.

Тогда еще они, бабушки, были лучшими подругами и всегда говорили и действовали заодно, как в детстве.

Потому что были живы их сыновья.

А затем наступил полный мрак.

В развалинах гальванического цеха обитает зло. Об этом все в Электрогорске знают, но вслух не говорят.

Нет места хуже в Электрогорске.

Так отчего же эти развалины отцу запретили снести? Как-то они, сестры, спросили это у мамы. Она лишь пожала плечами – наверное, потому что смета сноса оказалась слишком дорогой. Поэтому.

Видимо, о некоторых вещах лучше не спрашивать. Лучше догадываться самой. Узнавать… Но это потом, когда появится время, а сейчас все мысли о подготовке к конкурсу «Мисс Россия». Это же по телевизору показывают на всю страну.

Гертруда залпом выпила зеленый чай – кто-то уже налил его ей из чайничка в чашку и даже бросил туда кусочек лимона и…

– Что за гадость?! Почему такой мерзкий вкус?!

– Я тебе по-тибетски сделала чай, пока ты мечтала, – младшая сестра Виола невинно, лукаво улыбалась. – Они же в Тибете пьют чай с маслом и солью. Вот я и тебе положила кусочек масла и посолила.

Гертруда смотрела на сестер. Офелия лишь руками развела – моя вина, я за Виолкой не уследила.

– Вкусно чай по-тибетски? – настойчиво допытывалась Виола.

В кафе «Шелк» торгового центра, где они сидели, вечно полно молодежи. Это самое стильное кафе Электрогорска, не считая сетевой кофейни на площади.

– Поставь на место солонку, – приказала Офелия Виоле. – Никогда не делай подлостей сестре.

– Я просто пошутила.

– Никогда не делай подлостей, если не хочешь, чтобы мы с Геркой считали тебя дрянью.

– Девчонки, не ссорьтесь, – Гертруда, как старшая и самая мудрая, решила погасить бузу в зародыше. – Вкус у чая по-тибетски, скажем так, жуткий, но оригинальный.

Анна Дмитриевна Архипова, невестка Адель Захаровны и мать сестер, возвращалась в Электрогорск на своей машине из Москвы вместе с водителем-охранником Павлом Киселевым.

Весь этот день она провела в Комитете объединенных профсоюзов, переходя из кабинета в кабинет профсоюзных боссов и выслушивая их вежливые сентенции. В основном недоуменные вопросы и отказы. «Вы что, милочка, там у себя в городе планируете организовать центр рабочего движения? Ах, борьба за свои права, за повышение зарплаты и лучшие условия труда… Да, да, конечно, это так актуально. А вы кто сами, простите? Вдова Бориса Архипова? Бывшего владельца завода, того самого известного Архипова из Электрогорска? Это так странно, чтобы дама вашего круга… и вдруг прониклась идеями рабочей солидарности… А что вам, собственно, нужно?»

Анна Архипова устала объяснять этим самым Объ-единенным комитетам. И с чего начинать объяснения? С того, что в далекой юности она студенткой в институте работала активно в бюро комсомола? Или начать с того, что в ее жизни не было никого дороже мужа, который любил ее, боготворил – именно за это, за энергию, за характер. Или начать с того, что когда его застрелил неизвестный, «так и не установленный преступник» на проспекте Мира и об этом передали в новостях, всем, кроме семьи, погрузившейся в бездну отчаяния, в общем-то оказалось наплевать на его смерть?

Начать с того, что она, его вдова, возненавидела их всех. ВСЕХ ИХ. Кому оказалось наплевать, что ее Борис убит.

И когда вдовьи слезы высохли, в душе разгорелся пожар – показать им всем, ИМ ВСЕМ кузькину мать. Городу Электрогорску, властям, столичным боссам – ИМ ВСЕМ…

По телику иногда бубнили что-то о «протестных настроениях». Вот и она, потеряв мужа, обретя солидное наследство, решила, что так больше жить нельзя – надо бороться.

Она искренне думала, что обрела свое новое призвание. И даже когда бывший компаньон ее мужа Александр Пархоменко сдох на своей кипрской вилле тоже от выстрела «неустановленного киллера», душа ее не успокоилась. Она решила, что теперь… вот теперь уж точно, как в давней своей комсомольской юности, займется общественной работой и целиком посвятит себя людям. Всем этим рабочим, которые должны и могут бороться за свои права.

Она решила, что именно в этом найдет новый смысл своей вдовьей жизни. Она так хотела и уже развила бурную деятельность. Даешь борьбу! Даешь «протестные настроения»! Однако с некоторых пор…

Анна Архипова, сидя в машине, смотрела на крепкий затылок своего водителя-охранника Павла, то и дело натыкалась в зеркале заднего вида на его настойчивый взгляд.

Тридцать лет парню. Когда три года назад на проспекте Мира его тоже ранили тяжело, думали, что охранник не выживет, но он выкарабкался и остался служить у них.

Машину он ведет стремительно и плавно. Асфальт шуршит под колесами.

Машина свернула с федеральной трассы на перекрестке у светофора и помчалась мимо леса, мимо лугов, поселка Баковки, потом снова повернула и, делая крюк, объезжая Электрогорск с севера, взяла направление на Сороковку – в район старой заброшенной территории станкостроительного завода.

– Тут уже недалеко, вы… это зачем же вам в бывший гальванический цех? – спросил охранник Павел.

– Просто давно хотела посмотреть.

– А что там глядеть – гниль, развалины.

Охранник Павел послушно остановил машину. Анна вышла. Как тихо тут в районе Сороковки. Ржавые рельсы, заросшие травой пути. Остатки бетонного забора. И небо – как купол, огромное, серое. Через несколько часов стемнеет, и все вокруг погрузится во тьму.

Как-то с мужем давно они приезжали сюда, он хотел снести старый гальванический цех. И кажется, здесь с тех пор ничего не изменилось.

– Что-то увидели? – спросил охранник Павел.

Анна стояла рядом с машиной на дороге, а глядела туда – в сторону кирпичного здания с провалившейся крышей, черными дырами окон, давным-давно лишившихся стекол.

Эти стены, иссеченные дождями с выкрошившимся бурым кирпичом, эти ржавые балки, выпирающие, как ребра, эта тьма, поселившаяся внутри среди вросших в землю чанов и гальванических емкостей. Паутина, сухие листья и мусор, усеявшие пол толстым слоем, глушащим все шаги, даже если кто-то… или что-то и движется там, в глубоком сумраке, хоронясь от дневного света, карауля и дожидаясь наступления ночи.

– Пацанами мы сюда шлялись курить. И с девчонками баловались, – усмехнулся охранник Павел. – Вы что, призрака ждете? Призраков там нет.

– Просто давно хотелось увидеть это место.

– Ну да. С ним ведь какая-то история тут в городе связана давняя. Я ведь не местная, я в Москве на Арбате родилась. Сколько раз за все эти годы мужа просила рассказать… Но в нашей семье эту историю не любят. Притворяются сразу, что память отшибло. А ты здешний мальчишка, – Анна протянула руку и потрепала Павла по затылку, – ты наверняка слышал в детстве все эти страшные сказки.

Он поймал ее руку и крепко сжал.

– Никаких тут призраков нет, это просто развалины. Если что и было в городе, то очень давно, сразу после войны. И совсем не здесь. Это там, – охранник неопределенно махнул рукой в сторону Баковки, леса. – Там когда-то был детский лагерь заводской. «Звонкие горны» назывался. Так вот все случилось именно там.

Анна смотрела на руины гальванического цеха. И по ее лицу охранник Павел понял, что о призраках «Звонких горнов» она знает. Слыхала.

Да, в Электрогорске все еще не забыли эту историю.

Небо – свинцовая сфера над головой – словно треснуло. Низкую облачность пронзили лучи заходящего солнца. Тени метнулись и пропали, будто растворившись в оранжевом свете заката. Как будто кто-то включил там, наверху, потайной фонарь и начал неспешно шарить по выщербленным кирпичам старых стен, заглядывая за ржавые балки, в темные проемы, заросшие вьюнком и папоротниками ниши.

То, что, словно что-то ища, скользило, пряталось, сочилось сквозь кирпич, осыпалось песком со стен, превращаясь то в камень, то в ржавчину, то в зыбкую тень, ловко и изощренно маскируясь, убегало от солнечных лучей все дальше, дальше, дальше во тьму, в глубь старого гальванического цеха.

Но вот закатный фонарь угас, небо потемнело.

– Поехали домой, а? – взмолился охранник Павел. – Время к ужину, дочки вас давно заждались, Адель Захаровна сердиться станет, ворчать, отчего вы так долго.

– Давай-ка развернемся, – сказала Анна, усаживаясь на заднее сиденье, бросая прощальный взгляд на призраков гальванического цеха. – Поедем в Баковку. Покажи мне, детка, то место, где находился заводской пионерский лагерь.

Не то чтобы загадочное происшествие на перекрестке в подмосковном Электрогорске совсем не интересовало Катю – Екатерину Петровскую, криминального обозревателя пресс-центра ГУВД Московской области. Нет, совершенно даже наоборот. Но все, казалось, вскоре должно проясниться. И скорее всего, это «очевидная смерть» – сердечный приступ или инсульт, а вовсе не криминал.

Так думала Катя, гоня от себя соблазн. Ибо другой, гораздо более сильный соблазн влек ее к себе.

Архив старой киностудии МВД. С новыми «полицейскими» веяниями его реорганизовывали. Лет уж пятнадцать, с тех пор как весь процесс от съемок до производства учебных фильмов перешел в руки пресс-центров при УВД, старая киностудия превратилась в хранилище «былого и дум». А теперь вот и это хранилище, занимавшее монастырскую трапезную в Ивановском переулке, готовили к списанию и ликвидации.

Вот уже несколько недель в архиве работала сводная бригада, куда входили сотрудники киностудии и приданные силы из числа членов съемочных групп «Петровки, 38», ГУВД области и гонцы из пресс-службы ГУВД Санкт-Петербурга.

При разборе архивных пленок, фильмов, снятых киностудией МВД в течение шестидесяти лет, каждый хотел наткнуться на что-либо интересное, относящееся к преступлениям прошлого, совершавшимся в его родном регионе.

Естественно, больше всего везло «Петровке, 38» – оно и понятно. Но Катя… Катя, выторговав себе у начальника пресс-службы командировку сюда, в архив, об этом не жалела. То все старые, хорошо известные дела, в десятках передач про них уже рассказывали. И вообще, это прошлогодний снег, а вот сегодня тут, в архиве, разбираются бобины с пленкой из той маленькой закрытой комнаты, куда доступ преграждает железная дверь. С кодовым замком.

– Вообще-то, не положено вам тут находиться, – объявила вдруг ни с того ни с сего старший хранитель архива Белла Григорьевна – дама в чине полковника в отставке, вот уже «страшно сказать сколько лет», по ее же собственному признанию, «бессменно сидящая на тайнах правоохранительной системы, как наседка на яйцах».

– Белла Григорьевна, простите, какая муха вас сегодня укусила? – осведомился Тим Марголин – ведущий специалист съемочной группы пресс-центра ГУВД Московской области, который как раз и был прикомандирован для «профессионального разбора» архивных залежей в числе «приданных сил».

– А такая, юноша, что раньше я бы вас и на пушечный выстрел к этой комнатке не подпустила. – Белла Григорьевна – седая, полная – важно сдвинула очки на самый кончик мясистого носа.

– А что там такое в этом вашем чулане? – не унимался Марголин. – Как стопки коробок металлических с пленкой таскать, так вы сразу «Тимчик, нужны ваши сильные руки», а тут вдруг так неласково, так официально.

– Литера «С» – вот что здесь, – Белла Григорьевна благоговейно взирала на дверь.

– Секретные и особо секретные материалы.

– А что может быть секретного в учебных фильмах, снятых как пособия для курсантов академии? – Катя… чуткая, неунывающая Катя тут же с ходу включилась в марголинскую игру со старухой-архивариусом. – Тоже мне, Х-файлы.

– Насчет файлов не знаю, а за нарушение сохранности и режима секретности литеры «С» в прошлом не только неполное служебное можно было схлопотать, но и вон из органов вылететь, – Белла Григорьевна потрогала замок. – Но теперь у нас ведь полиция. Вы ж у нас теперь полицейские. Все из себя такие современные. И камеры у вас махонькие, и все фильмы на компьютерах монтируете. Тяп-ляп… А прежде у нас тут целый киноцех трудился. Режиссеров известнейших на консультации приглашали. Какие съемки делали… Министру покажут, а потом на черной «Волге» из министерства мне сюда назад пленки спецкурьером привезут – и под замок, под литеру «С».

Вздохнув, она достала связку ключей.

– А теперь вот приказ пришел – открыть, разобрать. То, что не может быть придано огласке, – уничтожить. Чтобы никто никогда не увидел.

– Ну, кроме нас, конечно, – усмехнулся ушлый представитель «Петровки, 38».

Дверь в комнату – хранилище литеры «С» – открылась легко, несмотря на свое полное тождество с дверью бронированного банковского сейфа.

Катя ожидала увидеть внутри чуть ли не паутину и плесень. Но когда зажегся свет, оказалось, что комната отделана по-современному. На стене, как в музее, мигали датчики климат-контроля и влажности. Все пространство занимали стеллажи.

На полках – металлические коробки с пленкой, контейнеры с видеокассетами. Забито все от пола до потолка.

– Да тут работы на несколько месяцев, – присвистнул Тим Марголин.

– Комиссия из министерства приедет в следующий четверг, к этому времени я должна подготовить полную опись и составить черновик акта на списание и уничтожение документов, пленок, – Белла Григорьевна прошлась вдоль стеллажей. – Ну это все однозначно в печку отправится. – Она махнула рукой на полки с бобинами пленки.

– А что здесь? – спросила Катя.

– Министр Щелоков и его приближенные. Тут вот Тикунов – министр, Круглов… здесь несколько кинохроник с генералом Абакумовым, кадры из санатория МВД в Кисловодске, который «Орлиное гнездо» назывался.

– Но это же интересно!

– Кому? Кому ЭТО теперь интересно? – Белла Григорьевна усмехнулась.

– А их гласно или негласно снимали? – тут же встрял Тим Марголин.

– Когда как. Когда они сами – в том числе и на отдых, в санаторий киношников ведомственных приглашали, чтобы запечатлеться, а когда за ними вдогонку посылали – например, по распоряжению первого зама. Оценят потом в кинозале тайком пленочку и сюда спецкурьером, чтобы компромат сохранить.

– Да какой это, к черту, компромат? – Марголин потрогал жестяные коробки. – Век невинности.

– Тогда все на всех собирали, а вдруг пригодится. Тут вот все Щелоков, Щелоков, Щелоков с Брежневым, – Белла Григорьевна шла вдоль полок. – Киностудия тогда процветала, пленку за границей покупали самую лучшую. А здесь вот на видео уже перешли…

– Мы бы хотели несколько пленок скопировать, восстановить, если понадобится, – засуетился представитель «Петровки, 38».

– Увы, молодой человек, у меня приказ, а там черным по белому: готовить к списанию и уничтожению. – Белла Григорьевна остановилась возле стеллажа с круглыми металлическими коробками.

Он вроде ничем не отличался от иных стеллажей. Только вот коробок с пленками на нем лежало не так уж много. И наверху над полками на деревянной дощечке значилась литера «ОС» – особо секретные.

– Забирайте все это отсюда и несите в просмотровый зал, я приготовила старый кинопроектор. – Белла Григорьевна взяла несколько коробок. – Если от времени пленка на атомы не распадется, то глянем.

– А говорят, нет в МВД Х-файлов, – тихо сказал Тим Марголин. – Кать, что молчишь?

– Есть, оказывается, и в МВД Х-файлы, – Катя смотрела на архивариуса. – Что же на этих пленках?

– Сейчас посмотрим, сверимся с реестром.

– А вы что же, не в курсе? За столько лет их никто не просматривал?

– Это старые уголовные дела. Такие, о которых никто не знает. И никогда не узнают – ни киношники, ни журналисты с телевидения, ни газетчики. Никто никогда про это не узнает. Никакой огласки.

– Я думаю, вы сами это поймете. Вы же умные молодые люди. И служите долгу и присяге, – Белла Григорьевна говорила веско. – Кровь и ужас… детали, которые даже в суде не оглашались… Но это еще не все. К этому всему профессионалы – сыщики, прокуроры, судьи – привыкли. Есть еще и другая сторона медали.

– Какая? Что может быть страшнее? – спросила Катя.

– Позор, – ответила архивариус.

Постепенно они переправили все коробки с пленкой из комнаты за железной дверью в просмотровую. Здесь царил старичок в белом халате, презрительно поглядывавший на пульт, оснащенный современной компьютерной техникой и дисплеями. Плазменную панель он словно и не замечал, любовно разглядывал квадрат белого экрана во всю стену.

– С дачи? – бодро поинтересовалась у него Белла Григорьевна. – Уж прости, что тебя с заслуженного отдыха вытащила сюда в нашу пыль. У этих молодых пленка в руках рассыплется в прах, а мы с тобой потихоньку, полегоньку. И кинопроектор готов, только тебя ждет.

– С чего начнем? – спросил старик-киномеханик.

– Ну, вы вот смотреть рвались, любопытство проявляли, заказывайте фильм, – Белла Григорьевна обернулась к «приданным силам».

– Вот в этих коробках что? – спросил представитель «Петровки, 38».

– Кинохроника с осмотра мест преступлений, совершенных сотрудниками правоохранительных органов в разные годы. Будете смотреть?

– Нет, спасибо, не надо, – хором ответили «приданные силы».

– Тут вот кинодокументальные материалы по осмотру мест происшествий и доследственной проверки по самоубийствам сотрудников правоохранительных органов. В основном, конечно, начальства, генералов. Это когда вдруг пиф-паф в своем кабинете, – Белла Григорьевна указала на другую стопку. – Несчастные люди. И что за звание такое, заколдованное, что ли? Уж как мужики и в органах, и в армии стремятся стать генералами. Каждый, каждый лелеет эту мечту. «А я, как бабочка к огню, летела так неодолимо», – пропела Белла Григорьевна басом. – И вот все вроде бы есть – погоны, лампасы, и вдруг на тебе: или в момент коленом под зад с должности, или, того хуже, дуло к виску всегда в кабинете, на службе. Это чтоб дома родичам хлопот не создавать. А на рабочем месте и осмотр трупа проведут, и потом вперед ногами вынесут. Вон сколько тут пленок… Станете смотреть?

– Нет, – ответил за всех Тим Марголин.

– Это все точно на уничтожение, – буркнул представитель «Петровки, 38». – И, конечно, любая огласка тут нежелательна.

– А что здесь? – спросила Катя, указав на несколько коробок с пленкой, лежавших особняком.

– Ну тут что я и говорила – уголовные дела, то есть кинодокументальное сопровождение расследования некоторых дел. А также учебные фильмы, снятые по результатам расследования. Сведения, которые собраны здесь, никогда не разглашались. Дела сразу изымались из всех архивов. А наши учебные фильмы – их показывали только специалистам. Надо же учиться, как и такие дела раскрывать. Как работать с этим.

– С чем? – спросил Тим Марголин.

– Ну вот, например, эти кинодокументы… Расследование изнасилования и убийства дочери знаменитого актера. Середина пятидесятых. Девушку убили на даче, где собиралась «золотая молодежь». Групповуха, такая грязь и такие фамилии родителей, которых вся страна знала. В результате одна знаменитость руки на себя наложила, не выдержала позора.

– А тут что за дело?

– 1965 год, это учебный фильм о расследовании серии убийств, совершенных полковником ВВС. Душил женщин, с которыми знакомился, грабил. Между прочим, перед тем как его арестовали, подал заявку на зачисление в отряд космонавтов. Проходил отбор. Тогда космонавты народными героями слыли. Представляете, чтобы случилось, если бы информация наружу выплыла. Вот еще одно дело, – Белла Григорьевна указала на коробки с пленкой. – Тут кинодокументальное сопровождение расследования убийства главы коллегии адвокатов и его жены, тоже начало шестидесятых. Убили их на даче в Малаховке зверски. Сын семнадцатилетний убил. Еврейская семья, интеллигенты, родители все для него делали, дали отличное образование, любили его. А он их как Раскольников зарубил топором – и мать и отца. Ради девчонки, с которой они ему не разрешали встречаться.

– А случаем, нет тут у вас в архиве учебного фильма или кинодокументов по процессу Иосифа Бродского? – оживился представитель пресс-службы Санкт-Петербурга. – Может, тоже снимали для ведомства?

– Кто ж знал тогда, что парень – гений.

– Можно вот эту пленку посмотреть? – Катя взяла наугад из стопки одну из металлических коробок.

Белла Григорьевна мельком глянула на номер, на литеру.

– Девушка, вы умеете выбирать. Как это вы давеча говорили – Х-файл? Ну так это и есть он самый – наш Х-файл.

– Документальная хроника для специалистов, в то время под грифом «особо секретно», отснятая в процессе расследования дела Любови Зыковой. Отравительницы детей.

Когда в просмотровой погас свет…

И в кинопроекторской застрекотал старый киноаппарат…

Когда желтый луч пронзил квадратное окно и расплылся по белому экрану…

Возникло что-то темное – там, на белом фоне.

Иссеченное царапинами, как шрамами.

Дефекты старой пленки.

Из динамиков прорвался рваный какой-то звук – не музыка сопровождения действия, не голос диктора, читающего за кадром, а какое-то хриплое карканье, словно кто-то невидимый силился выплеснуть из немого, запертого удушьем, забитого землей горла вопль…

Чтобы услышали живые.

Те, кто сидит в темном зале, еще не подозревая, с чем они вот-вот столкнутся.

Еще ни о чем не подозревая, но уже испытывая смутную тревогу на уровне подсознания.

– Со звуком явно проблема, – кашлянув, объявила Белла Григорьевна. – Но кажется, там есть титры.

На экране наконец возникла заставка – эмблема киностудии МВД. Потом появились цифры 1955–1956. Затем крупно гриф «Совершенно секретно. Только для служебного пользования».

После возникло обозначение: «Токсикологическое отравление».

– Тут не мешало бы еще добавить вторую тему: «серийные убийства», – заметила Белла Григорьевна. – Но в то время это понятие еще отсутствовало в практике.

Возникли кадры. Катя смотрела на экран. Черный прямоугольник в земле, сотрудники милиции – в старой еще «синей» форме, которая на черно-белой кинохронике выглядит черной, с лопатами. Какие-то деревья на заднем плане, обелиск. Вот камера показывает крупным планом гроб, извлеченный из земли.

– Фильм начинается демонстрацией серии эксгумаций трупов жертв, – сказала Белла Григорьевна. – Причем происходило это уже после задержания Любови Зыковой. И в разных городах Советского Союза, потому что она до 1955 года постоянно переезжала, кочевала по стране. Вот видите перечень городов, где возбуждались дела по фактам подозрительных смертей.

Катя читала перечень, возникший на экране. Шли какие-то цифры, литеры, видимо, номера уголовных дел, впоследствии объединенных в одно производство.

Затем возник великолепный вид: с высоты на море, кущи деревьев, крыши домов. И снова черный квадрат ямы в земле и сотрудники милиции.

– Эксгумация трупа жертвы на кладбище в Ялте, – Белла Григорьевна прочла надпись титров. – Тут еще последуют подобные кадры, наберитесь терпения.

В темной просмотровой…

Черно-белая хроника давнего преступления.

– А кого она убивала и за что? – спросил представитель «Петровки, 38».

– Смотрите фильм, поговорим потом, мне трудно смотреть, читать, вспоминать, что я уже тут видела, и отвечать на ваши любопытные вопросы.

– Значит, вы все же смотрели эту пленку? – спросила Катя.

– Смотрела. Давно. Это наша обязанность, как хранителей архива.

Далее шли кадры прозекторской судмедэксперта и криминалистической лаборатории – очень натуралистичные. Со всеми деталями, с тем, что лежало на столах для вскрытий. Лиц экспертов не показывали – только руки в резиновых перчатках, затылки. Затылки над микроскопами, руки, что-то капающие из пробирок на стекла.

«Во всех случаях токсикологических экспертиз эксгумированных останков обнаружены следы ядов – в 6 случаях стрихнина и в 3 случаях в Горьком – таллия». Надпись возникла на фоне темного кадра. Как эпилог первой главы.

– Значит, всего девять случаев отравлений? Девять жертв? – спросил неугомонный представитель «Петровки, 38».

– Девять взрослых жертв в разных городах, где она жила и работала в период с 1948 по 1955 год. Потом произошел тот самый случай, после которого ее и арестовали. Но это дальше, по ходу фильма. А сейчас вы увидите место ее работы.

И возникли кадры… цирка. И даже звук бравурного марша, обрывки его просочились сквозь помехи и ударили по нервам.

Арена со скачущими лошадьми, белые султаны, алые – на пленке черные попоны. Воздушные акробаты под куполом, перелетающие с трапеции на трапецию.

– Это объясняет то, что она так много ездили по Союзу. С разными цирками, где работала: сначала акробаткой, но недолго, потом в подтанцовке в кордебалете при номере мотоциклистов, это самый модный номер был тогда – «мотоцикл под куполом цирка». И позже, в последние годы, – кассиршей. Потом она бросила цирк. Может, испугалась – слишком много смертей уже на ней тогда висело. Слишком много жертв, которых она отправила на тот свет с помощью яда. Хотя вряд ли, она ничего никогда не боялась. Никогда ничего и никого – ни на войне, ни потом… Возраст, наверное, стал брать свое. Она с 1918 года, после тридцати пяти в кордебалете делать нечего даже такой двужильной лошади, какой она всегда слыла.

– А она что… воевала? – спросил удивленно Тим Марголин.

– Смотрите хронику. – Белла Григорьевна явно давала понять, что комментарии ее поступят лишь тогда, когда она сама того захочет, не сможет смолчать.

Последующие четверть часа монотонно шли кадры кабинетов и допросов. Лиц следователей камера не показывала, а вот свидетелей давала крупным планом – мужчины: одетые так, как ходили в пятидесятых – в дешевых костюмах, некоторые в толстовках, другие в расшитых украинских летних рубашках; женщины: и очень симпатичные молодые модницы – завитые, в ярких летних платьях, и фабричного вида – работницы в платках и телогрейках. Они отвечали на вопросы, и на всех лицах застыло одинаково напряженное выражение – недоумения, страха.

«По делу допрошено более 150 свидетелей» – возникли пояснительные титры.

– Ясно, что все это лишь косвенные свидетельства. Из прямых доказательств – лишь наличие следов яда в останках жертв. И затем показания по последнему эпизоду, случившемуся в Подмосковье, – сказала Белла Григорьевна.

– Где именно у нас в Подмосковье? – спросила Катя.

– Промышленный город Электрогорск, – Белла Григорьевна прочла название по титрам.

– Электрогорск, вот написано же, – Тим Марголин кивнул на экран. – Мы туда выезжали, и не раз. Там еще трамвай у них по городу бегает.

Катя увидела на экране изображение заводских корпусов и высокую трубу, из которой валил черный дым. Индустриальный пейзаж, который обожали киношники пятидесятых и воспевали в лирических мелодрамах из «рабочей жизни».

Затем возникли кадры лесного массива, дороги, забора, ворот, распахнутых настежь, потому что туда въезжал милицейский автобус – точь-в-точь как в телефильме «Место встречи изменить нельзя».

И вывеска – «Пионерский лагерь «Звонкие горны». Добро пожаловать, друзья!».

А потом сразу появились кадры палат местной больницы – пустые койки и растерянные, испуганные лица врачей.

– Вот мы и подошли к эпизоду по Электрогорску. Именно здесь она получила прозвище «Отравительница детей». Уже после ареста, конечно, – Белла Григорьевна сняла очки. – Какая же тварь… гадина… А мы теперь сидим и смотрим на ее художества. Пленку сто лет под замком храним. Она дала яд таллий детям. Отравила ядом. Семь подростков скончались в этом лагере «Звонкие горны», куда она устроилась учительницей физкультуры летом 1955 года.

Никто из сидящих в просмотровой не произнес ни слова, пока шли кадры опустевших больничных палат. Затем снова возникли кадры лагеря – чисто подметенные, посыпанные песком дорожки, деревянные корпуса, где размещались пионерские отряды, умывальники, спортивная площадка, окруженная соснами, берег реки с песчаным пляжем.

Съемка пионерского лагеря производилась погожим солнечным днем, но уже осенью – видно, где-то в сентябре. Сквозь листву камера брала крупным планом сочные тяжелые гроздья рябины – багряные, но на пленке черные.

Все казалось черным, одетым в траур.

– Когда же мы увидим ее? – спросил Тим Марголин.

– Сейчас. Вот смотрите. Какой была Любовь Зыкова.

Крупный план. Женщина. Блондинка. В пестром летнем платье по моде пятидесятых годов – с юбкой солнце-клеш. И короткая безрукавка – болеро.

Женщина сидит на стуле. Свет ярко направлен ей в лицо, но она не отворачивается ни от света, ни от камеры.

Затем со светом что-то делают, регулируют его там, в кадре, чтобы он не бил в глаза, не слепил – ни ту, которую снимают, ни тех, кто смотрит кинохронику.

Женщина в кадре смотрит прямо на вас.

Женщина тридцати с лишним лет – крашеная блондинка с завитыми волосами смотрит прямо на вас.

Самый крупный план дает камера.

Любовь Зыкова – титры, точно высеченная надпись на гранитной кладбищенской плите.

Губы, накрашенные помадой – алой, наверное, но которая, как и все яркое на этой старой пленке, кажется черной, движутся. Она что-то говорит в кадр, на камеру.

И смотрит зорко и внимательно прямо в камеру, в кадр. Словно пытается запомнить… надолго, навечно запомнить лица тех, кто ее снимает, кто ее допрашивает.

Она смотрит прямо в темный кинозал на тех, кто через столько лет смотрит эту кинохронику.

Она запоминает вас – оттуда, с экрана.

Камера дернулась, съехала вбок, уперлась в протокол допроса. Только «шапка» заполнена, остальные листы чистые.

– Она что, отказалась давать показания? – спросил представитель «Петровки, 38».

– Сначала, видимо, да. На первом допросе. Потом заговорила. Молодые люди, я закурю, вы не возражаете? – Белла Григорьевна зашевелилась в своем кресле.

– В молодости, видно, была недурна собой, – Тим Марголин смотрел на экран. – И тут даже очень фотогенична. Высокие скулы, блондинка, спортивная, раз в цирке работала.

На экране снова пошли допросы свидетелей. Новые кадры криминалистической лаборатории. Шла демонстрация процесса токсикологических исследований.

Затем возник список фамилий с указанием возраста и места работы.

– Вот видите, это список ее взрослых жертв. Сразу бросается в глаза: почти все жертвы мужчины, возраст – от 45 до 55 лет. В Ялте некто Сахно – директор продуктовой базы, в Сочи – директор ресторана, в Воронеже – начальник автобазы, в Новороссийске – моряк, в Смоленске – дантист и… вот тут и женщина, у них одна фамилия – Зелинские. Судя по преклонному возрасту, это мать дантиста. Отравила семью. Это все эпизоды, когда она давала жертвам стрихнин. Три убийства она затем совершила в Горьком – цирк туда перекочевал на гастроли, – Белла Григорьевна комментировала хронику. – Вот видите, город Горький нам показывают. Волга… Ее потом туда этапировали из Москвы на допросы, на следственный эксперимент. Там, в Горьком, она отравила своих коллег, работников цирка – воздушную акробатку Ядвигу Ямпольскую и ее брата Андрея. А затем дала яд таллий и местному участковому, видно, тот что-то заподозрил. Обратите внимание, почти все жертвы – мужчины, причем местное «начальство», из тех, что могли позволить себе волочиться за красивой одинокой дамочкой-циркачкой, приехавшей на гастроли. Для всех них эта связь окончилась смертью. По горьковскому случаю – видите, тут идет текст пояснения, выдвигалась версия о том, что акробат Ямпольский был любовником Зыковой и она сначала отравила его сестру, чтобы освободиться от нее. А затем «освободилась» с помощью яда и от любовника. Потом отравила и участкового, который решил разобраться, что же случилось в приезжем цирке. После этого она бросила цирк в Горьком и отправилась поближе к Москве. Приехала в Электрогорск и сняла там комнату, где устроилась в местный пионерский лагерь для детей работников завода.

На экране снова появились дорожки и корпуса пионерского лагеря. Гипсовая статуя горниста в центре клумбы. Возле корпусов – милицейские машины «Победы». Сотрудники в штатском и в форме.

– Следы яда таллия были обнаружены в пище в столовой.

Камера крупным планом взяла один из корпусов с надписью «Восьмой отряд».

– Все умершие подростки – семь человек из этого отряда. Школьники, возраст – четырнадцать лет, все местные из Электрогорска, учились в одном классе и в летнем лагере попали в один отряд.

– А причина? Какой мотив, за что она их отравила? Какой мотив, что она отравила столько людей? – спросил представитель пресс-службы Питера.

– Это серийные убийства, – ответила Белла Григорьевна. – Она совершила серийные убийства. Пусть этот термин тогда не употребляли, но сути дела это не меняет. Эта женщина была маньяком. Не знаю, была ли она маньяком всегда, с самого рождения, или уже потом превратилась в чудовище. Вы спрашиваете, за что она их убивала? По фактам серийных убийств следователи, сыщики часто ли получают внятный ответ на этот вопрос?

– Нечасто, вы правы. Но почему эту пленку так засекретили? – спросила Катя. – Вы что-то говорили о позоре…

– Смотрите на экран, сейчас поймете.

– Что это? – хрипло спросил представитель «Петровки, 38».

– А это ее боевые награды. Орден, медали, полученные ею на войне за выполнение спецзаданий в тылу врага. Видите, тут обыск идет в ее комнате в Электрогорске. Награды изымают. Вот тут короткое пояснение для наших специалистов по поводу ее спецзаданий в тылу врага. В 1943–1944 годах под Смоленском и потом в Харькове. Под Смоленском она по заданию подполья провела акцию возмездия в офицерском клубе-общежитии. В Харькове уничтожила высокопоставленного офицера гестапо. Она дала им всем яд. Отравила их. Она работала под прикрытием, немцы знали ее как певичку и танцовщицу местного офицерского казино. Она травила и на войне, и потом после войны. Теперь вам ясно, отчего этот фильм, это дело положили в секретный архив?

Они все в темной просмотровой молчали. Стрекотал старый киноаппарат.

– Есть вещи, которые… нестерпимы, невозможны. Для сердца, для сознания, для идеалов, на которых мы были воспитаны. Мой отец воевал, ногу потерял на войне. И я не могу… – Голос Беллы Григорьевны пресекся. – Не могу принять, пусть даже я столько лет прослужила в милиции, много чего повидала, что какая-то тварь… своим злодейством и безумием пятнает собой тот святой образ, который я храню в душе, вспоминая отца-фронтовика, вспоминая все, что я знаю о войне.

– Этот фильм – однозначно на уничтожение, – подытожил после паузы представитель «Петровки, 38». – Чтобы ничего не осталось от Любови Зыковой. Никакой памяти.

– Думаю, в Электрогорске ее помнят до сих пор.

– А как ее поймали там, в Электрогорске? – спросила Катя. – Судя по ее летней одежде, ее задержали прямо там, в лагере или в городе, по «горячим следам». Столько лет она чувствовала себя в полной безопасности, а тут вдруг попалась. Что произошло? Как ее арестовали?

– Я не знаю, – Белла Григорьевна поднялась. Экран погас. В просмотровой зажегся свет. – В фильме этого нет. Это – осталось за кадром.

Кто всегда слыл красивым смолоду, а потом потерял былую красоту – тот поймет. Кто бегал всегда быстрей серны, двигался грациозней лани, а потом разжирел, расплылся – той поймет. Чьи губы пахли как спелые вишни, манили к поцелуям, а теперь сморщились, а зубы – хоть и «американские вставные», сделанные в известнейшей столичной клинике, не спасли от дурного запаха изо рта – тот поймет.

Ах, как это печально – стареть, наблюдая день за днем, как от былого облика, былой гордости и славы остается лишь тень.

Роза Петровна Пархоменко восседала в богато обставленной гостиной своего большого дома в Баковке и смотрела эстрадный концерт по огромному, почти во всю стену, плазменному телевизору.

Зажигали «Бурановские бабушки». Роза Петровна слушала вполуха и гадала – вернулся ли домой ее младший сын Мишка, которого с легкой руки старшего, ныне покойного сына Сашки звали дома Мишель.

Но для нее он всегда – Мишка, младшенький. Нюня, размазня, сопля. Перечисляя все эти нелестные слова, Роза Петровна ощущала в душе нежность к младшему сыну. Как и в детстве. Такой был потешный пацан, такой тощенький, такой недотрога, совсем как девчонка. И вел себя в отрочестве по-девичьи – обижался, плакал, мстил исподтишка. Потом подрос, и выяснилось, что чертовски к музыке талантлив.

И она тут же наняла ему учительницу музыки из числа местных электрогорских «перлов». И пошло-поехало. Думали все в семье, по миру гастролировать станет, по телевизору замелькает. Но нет, видно, не судьба.

Теперь вот оркестриком забавляется тут, в Электрогорске, под боком у нее, у матери.

И еще носится с идеей создать какую-то там «группу» – хор не хор, черт его знает что – из студентов музучилища и местных пенсионеров-песенников.

«Людей надо чем-то занять, мама, – повторяет он постоянно. – У нас тут летом хорошо, природа спасает, а зимой в Электрогорске что? Тьма за окном с трех часов, телик да водка».

И так было, так было, сын. Только еще в оные времена добавлялся дым из заводской трубы, ночные смены да заводской гудок по утрам.

Роза Петровна – тучная, одетая, несмотря на летний день, в теплую вязаную кофту и шерстяные брюки, зажмурилась.

Заводской гудок в Электрогорске в оные времена будил и взрослых и детей. Первых – на завод, вторых – в школу.

Некоторые ненавидели гудок и где-то году этак в шестьдесят пятом добились, чтобы его заткнули.

Но ей, Розе, гудок всегда нравился, несмотря на то что будил ни свет ни заря и до занятий в школе оставалось еще много времени.

Ее лучшая и единственная подруга Ада забегала к ней с утра. Или она, Роза, бежала к Аде на улицу Южную. Ада с матерью жила в частном секторе, в домике с садом, и комнату сдавали всегда жильцам от безденежья.

Роза с отцом и матерью жила в отдельной двухкомнатной квартире на первом этаже заводского дома для рабочих – с газом, с водопроводом.

Перед школой, когда Ада к ней забегала, она всегда первым делом ныряла в ванную: «Можно я в душе вымоюсь? А то мать баню только в субботу истопит!»

Она плескалась под душем, а потом они завтракали, ели то, что мать, торопясь на завод, оставила на столе под полотенцем – кефир и сырники или теплые еще оладушки с яблоками.

Дома у Ады, когда Роза бегала утром к ней, они ели всегда одно и то же – яичницу-глазунью.

Теперь по утрам у Розы Петровны специальная диета от ожирения. Домработница готовит все честь по чести и подает. И скатерть льняная итальянская, и салфетки крахмальные, и сервиз… сервиз Сашка, старший сын, из Венеции привез ей в подарок…

Но нет, не было и не будет никогда пищи слаще и вкуснее в ее жизни, чем та подгорелая яичница на чугунной сковородке, что ели они в детстве с Адкой.

И дело вовсе не в старости, не в том, что семьдесят лет прожито. Все дело в памяти проклятой, что вечно, даже когда зришь по телевизору бодрый эстрадный концерт с бурановскими старушками, возвращает тебя ТУДА.

Куда, в общем-то, незачем возвращаться.

Куда все пути навечно отрезаны.

«Сердце, тебе не хочется покоя… сердце, как хорошо на свете жить…»

Ту же песню утесовскую поет молодой певец, пацан с микрофоном…

Ту самую, под которую они кружились по комнате, тесно обнявшись друг с другом.

Розовая раковина девичьего уха… Словно прозрачный перламутр на солнце.

Май 1955 года, вроде какой-то экзамен они сдали с Адкой на «удовлетворительно» или контрольную написали, помогая друг другу списывать. И потом ринулись к ней домой в сад с цветущими яблонями, в дом с распахнутым окном.

В углу на тумбочке – старый, с войны еще, вишневый приемник «Телефункен». Он как раз появился в том мае в Адкином доме, когда ее мать сдала комнату ЕЙ, ну той… той, чье имя в Электрогорске долго потом не произносили вслух.

Кружили по комнате, тесно обнявшись, смеясь, шепча что-то друг другу на ухо.

Розовая раковина девичьего уха… Нежная, юная, жадная плоть.

Отчего сейчас, когда все это в такой дали и печали, так больно, так тяжко бедному сердцу? Кто поможет, когда остались лишь злоба и ненависть. Боль от потери старшего сына, которого убили. Месть, которую все так ждут.

Отчего же так больно бедному сердцу?

– Мама, как ты себя чувствуешь? Что, неважно?

Сынок младшенький, Мишель, оказывается, тут как тут в гостиной. Вернулся, подкрался, а она даже и шагов не слышала. Телевизор ли в том виноват со стереозвуком? Или та музыка… та песня, что все льется из трофейного немецкого радиоприемника «Телефункен», которым ЕЕ, ту женщину, наградили за то, что она этих немцев убивала на войне без пощады. И она потом везде и всюду много лет, как сама же рассказывала им – девчонкам, куря папиросу «Герцеговина флор», возила приемник с собой.

– Беспокоишься обо мне? – спросила сына Мишеля Роза Петровна.

– Конечно, всегда. Я ведь люблю тебя, мама, очень.

– Я вот тоже о тебе беспокоюсь.

– Напрасно, – Михаил – Мишель Пархоменко прошелся по просторному холлу-гостиной, – у меня все отлично. Вот только что репетицию оркестра закончили. Как твой день, мама?

– У меня теперь все дни одинаковые. Ты мне зубы не заговаривай, Мишка. Я говорю, что беспокоюсь за тебя.

– Слухи до меня доходят. Что ты путаешься кое с кем. Я пока отказываюсь верить этим слухам.

– Брось, мама, что ты в самом деле?

– Если это правда, – Роза Петровна грузно поднялась с мягкого дивана, – что же ты делаешь? Выходит, тебе путаться можно, а мне… а я всю свою прошлую жизнь забыть должна, в землю втоптать?

– Мама, да я никогда… что ты в самом деле?!

– Я больше вас всех потеряла. – Роза Петровна – вот кто бы мог догадаться, – сейчас видела перед собой там, в памяти своей далекой, сад майский, весь в цвету, и приемник «Телефункен», изрыгающий теперь не сладкое советское танго, а американский рок-н-ролл. – Никто никогда мне этой утраты не возместит.

– Мама, я никогда не забываю о том, кем был и что сделал для меня старший брат!

– Если слухи – правда, а я дознаюсь, – Роза Петровна сверлила сына взглядом, – я приму меры. Я вижу, ни ты, сынок, ни Наташка – вдова, не очень-то хотите этот груз со мной делить. Что ж… воля ваша. Я решу, как мне поступить.

Вишневый радиоприемник «Телефункен» – там, в той комнате мая 1955-го, – умолк. Четырнадцатилетние подруги Роза Пархоменко и Адель Архипова все еще продолжали кружить в танце, тесно обнявшись, уже в отсутствие музыки.

Приемник выключила та, чье имя в Электрогорске долго, очень долго потом не произносили вслух, используя лишь ее страшное прозвище. Она смяла папиросу «Герцеговина флор» в фарфоровом блюдце, встала с венского стула, на котором сидела, подошла, протянула тонкую, унизанную серебряными кольцами руку и погладили девочек по нежным щекам – сначала Аду, потом ее – Розу.

– Мама, успокойся! Я сейчас принесу тебе твои таблетки. – Михаил Пархоменко как ошпаренный вылетел из гостиной.

Роза Петровна ощущала в душе тупую материнскую нежность к слабости и суетности младшего сына.

Ничего, ничего, ничего, кроме нежности и презрения…

Так мало мужского в нем, а туда же лезет, кобель…

Так мало мужского. Только страсти, только слабости. Нет, на него просто невозможно сердиться.

Домой из киноархива Катя всегда возвращалась рано. Вот еще и шести нет, а она уже идет по родной Фрунзенской набережной. Напротив Нескучного сада – ее дом. Но она всегда зависает в квартале от него – в летнем кафе с полосатыми тентами и отличным видом на Москва-реку.

Вот и сейчас. Не так легко найти свободный столик, хотя и день будний, и час еще рабочий.

Катя выбрала столик поуютнее, расположилась, бросила сумку. Сквозь темные очки от солнца мир сер, долой их? Но солнце в этот пусть и вечерний час еще ярко.

Долго еще до заката.

Катя заказала яблочный фрэш и минералку. Расстегнула под столом застежки итальянских сандалий и, высвободив ступни, поставила их на теплый асфальт. С босыми-то ногами…

Итак, о чем начнем размышлять неспешно – о доме или о работе?

Ну, дома, скажем, все по-старому. Затененные от дневного жара жалюзи и шторами окна квартиры. Сумрак, пустота и одиночество. Подружка Анфиса Берг все уговаривает ее «организовать дома кондиционер». Но Катя не любит кондиционеров. Проще открыть балкон настежь и оставить так на ночь, чтобы ветерок с Москвы-реки освежал и бодрил.

Подружка Анфиса, рьяный фотограф, все это лето мотается по командировкам по Русскому Северу. От Валаама до Мурманска, а сейчас и еще хлеще – занесла ее судьба куда-то совсем на Север Крайний, на берега Ледовитого океана. Когда звонит, захлебывается от восторга и от кашля – тут вам и ледоколы, и вездеходы, и чайки-крачки, и чуть ли не белые медведи и мужественные мужики – суровые симпатяги метеорологи, нефтяники, газовики и какие-то еще «полярники». Готовит выставку фотографий, по телефону хвалится, что «пила чистый спирт – правда, всего один раз, уж очень мы все замерзли». Это в августе-то месяце замерзли, мама моя…

Выставку потом осенью сделают в крохотной галерейке на Гоголевском бульваре, забредут туда два с половиной тощих рафинированных критика, пара-тройка прикольных типов из светского междусобойчика и мы – Анфискины подружки. И станем охать и ахать, разглядывать фотки – какой он дикий и прекрасный Русский Север.

Вот с чего вдруг среди неспешных воспоминаний «про подружку Анфису и ее северные приключения» эта вот мысль? Ну к чему это? Зачем?

И так ведь все ясно. Не буду…

Там, в архиве, все пленки из комнатки за железной дверью беспощадно приговорены к уничтожению в рамках «акта на списание и утилизацию».

Итак, что у нас дальше согласно очередности…

Муж Вадим Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.».

Ах, как же он надоел, этот вечный муж Драгоценный. Столько времени ошивается за границей – больше года уже со своим работодателем Чугуновым, у которого служит телохранителем. Старый хворый олигарх Чугунов, которого уже все врачи давно приговорили – мол, и до весны не доживет, коньки откинет, несмотря ни на какие клиники, – наплевал на все приговоры и твердо встал на путь выздоровления.

Это они с Драгоценным в Канаде нашли какого-то шамана индейского в резервации, и тот поплясал вокруг Чугунова, постучал в бубен, позавывал, вызывая духов предков, и когда те явились на рандеву, препоручил им душу «Чугуна» на лечение и хранение.

И старый больной олигарх Чугунов, кажется, воскрес. Теперь вот в Монте-Карло – якобы в лечебнице, но на самом деле старик дни и ночи играет. Радуется жизни! С Драгоценным он за все эти годы так свыкся, что считает его почти что за родного сына.

И что самое интересное, муж Кравченко – Драгоценный теперь, когда работодатель его стал стар и беспомощен, отбросил всякую критику в его адрес и почитает его за родного отца. Возится с ним, заботится о нем…

Вот и жену, ее, Катю, фактически оставил… уехал, променял на Чугунова.

Она прежде думала – рассчитывает на наследство Драгоценный. Чугунов бездетен, одинок, а капитал у него фантастический. Но нет, не в деньгах дело.

Деньги – немалые суммы каждый месяц Драгоценный кладет на ее кредитную карту. И она деньги берет и тратит.

Да, насчет того, откуда она обо всем этом знает – про канадского шамана, про выздоровление Чугунова, про Монте-Карло, чтоб его черти взяли…

Так Драгоценный звонит… не ей, другу детства Сережке Мещерскому. А тот как по испорченному телефону – Кате.

Больше всего Мещерский страшится их с Драгоценным развода. Хотя чего ему-то беспокоиться? Выходит, есть причина. Ох, парни…

На фиг вас всех. И мужа, и друга детства, и… ну того, другого, о ком порой думаешь, хотя и запретила это себе.

Там все ложь, так похожая на правду, или правда, похожая на ложь. И совсем, совсем, совсем ничего личного… Хотя как сказать.

Как-то тут среди ночи ее разбудил звонок по мобильному. Номер высветился иностранный. Она решила, что это Драгоценный, а потом, услышав ту тишину… ту особенную тишину, поняла, что нет.

А может, то все приснилось.

Оттуда никаких звонков в принципе проистекать не может.

Это как путешествие в Аид.

Итак… аидом этим самым, преисподней, тленом мертвечины попахивает и в Электрогорске. И за полвека дух этот все еще не выветрился. Один случай жуткий, второй – странный.

Ничего хорошего нет в том, когда в считаные дни происходят вот такие совпадения. Одно и то же место происшествия.

Больше всего сейчас на свете Кате хотелось, чтобы ее телефон мобильный позвонил. И одиночество… этот морок за столиком под полосатым тентом летнего кафе с отличным видом на реку рассеялся от голоса кого угодно – Анфисы, душки Мещерского, мрачного Драгоценного, так и не простившего ее, или того… другого голоса, все еще хранимого в памяти, произносившего русские слова без всякого иностранного акцента…

Но телефон молчал. И одиночества под полосатым тентом летнего кафе, одиночества этих последних дней лета, столь насыщенного событиями и преступлениями, можно было избежать лишь одним способом.

С головой окунуться в работу.

Утром следующего дня сразу после оперативки Катя – ужасно деловитая и энергичная – переступила порог приемной шефа криминальной полиции.

Удивительно, но у нее возникло ощущение, что полковник Гущин… ждал ее и даже был рад.

– Дело пока еще у нас военная прокуратура не забрала, – объявил он, словно отлично знал, по какому поводу явилась по его душу Катя. – У них исследовательских мощностей таких нет, лаборатория фиговая по сравнению с нашей. Еще экспертизы назначены, дополнительные.

– Значит, какие-то данные уже есть и ни вас, ни военного следователя они не удовлетворяют? – спросила Катя. – А что-то узнали конкретное об этом майоре Лопахине?

– Наш он, подмосковный, уроженец Электрогорска, окончил военно-техническое училище и служил где-то в дальних гарнизонах. Потом был принят в Академию космических войск, факультет управления и программирования. Получил в Москве квартиру в Люблино. С женой развелся. Мы ее вызвали на сегодня. Послушаем, что скажет. Фактически она – самый близкий ему человек, родители его умерли. Удивительное дело, я сам проверял, женаты они с момента окончания им военного училища. Жена с ним по всем гарнизонам дальним десять лет моталась. Потом вот удача – его в Москву в Академию направили, затем он сразу должность получил в Генштабе, квартиру московскую, и что? Развод. Я понимаю, если бы он на другой женился – так нет, бобыль, холостяк вот уже два года после развода.

– Любовницу ищите, – посоветовала горячо Катя. – Он шпион, перевертыш, чует мое сердце… они все такие. А жена потому и развелась, что подозревала его. А почему он на дороге в Электрогорске оказался, вы узнали?

– Дом у него там от родителей остался, что-то вроде дачки. Судя по всему, он туда приехал на свои выходные. У них в отделе, где он работал, как мне военные объяснили, – скользящий график выходных после дежурств. Возвращался утром на работу в Москву. Тут как раз все чисто, никакой загадки нет.

Гущин погладил глянцевую лысину.

– В аптечке у него инсулин, баночки по 20 кубиков, одна целая и одна початая на десять кубиков. Возил запас инсулина с собой наш Андрей Лопахин, майор вооруженных сил. Шприц там же – использованный, грязный, если когда и кололся им, то давно, не в этот раз, видно, просто выбросить забыл одноразовый. И лекарство, и шприц чистые.

– Вы же только что сказали шприц – грязный.

– Это в смысле гигиены, одноразовый, использованный давно, повторяю, не в то утро. А след укола у него на руке свежий был.

– Подождите, Федор Матвеевич, я что-то ничего не понимаю. Так он умер от диабета? В кому там, за рулем, впал?

– Слушай, что говорю и в каком порядке. Не трещи, как сорока, а то я и сам собьюсь. В баночках нормальный инсулин, чистый, датского производства. В шприце, давно им использованном, тоже только следы инсулина. При вскрытии установлено, что он действительно страдал диабетом. И в крови у него следы инсулина в наличии. Кроме того, в крови присутствует еще одно вещество.

– Вещество таллий. Очень высокая концентрация в крови. Причина смерти – отравление.

Катя смотрела на полковника Гущина. Помнится, тогда, в прошлый раз, она что-то сама болтала легкомысленно про «отравленный укол зонтиком»…

Электрогорск снова! И яд… таллий.

– Патологоанатома и токсикологов в лаборатории особо насторожил тот факт, что следы яда обнаружены в крови, а не в желудке. Лопахин должен был умереть еще до того, как яд поступил в кровь в таком количестве, если бы принял таллий вместе с пищей. Эксперты подозревают, что был сделан укол отравляющего вещества. Вопрос первый: чем его укололи, оставив такой вот характерный весьма обычный след, если единственный обнаруженный шприц – давно не использовался?

– А какой вопрос второй?

– Когда майора укололи? Концентрация яда в крови такова, что, получив такую дозу, он мог жить не более нескольких минут. Однако мы опросили многих свидетелей из числа водителей машин, застрявших в пробке в то утро на перекрестке. Его внедорожник подъехал и остановился на светофоре. Он сам сидел за рулем, сам вел машину.

– А какой третий вопрос?

– Кто был с ним в то утро в машине? – Гущин встал и прошелся по кабинету. – Самое логичное предположение – кто-то сидел с ним рядом, сделал ему смертельную инъекцию, забрал шприц и на светофоре выскочил вон.

– Настоящий шпионский расклад, – сказала Катя.

– Правда, одна неувязка, – Гущин словно и не слышал ее. – Свидетели, которых мы опросили, в один голос твердят, что машина на светофоре стояла долго и из внедорожника никто не выходил. Но эти показания тех, кто уже стоял в пробке, выстроившейся на дороге к перекрестку. В самый первый момент, когда внедорожник только подъехал к светофору, машины еще не скопились или их совсем не было. Они могли не видеть, не заметить, как кто-то вышел из машины, бросив там майора умирать одного.

– Самый шпионский расклад, – упрямо повторила Катя. – Только есть неувязка: компьютеры его в машине остались, если бы охотились за какими-то данными секретными, так тот, кто сделал ему инъекцию и потом смылся, забрал бы портфель с ноутбуками. Есть четвертый вопрос, Федор Матвеевич?

– Есть. И пятый, и шестой. Только мы… я их сейчас пока не знаю. Если бы ты его лицо видела… Что уж он там такого перед смертью узрел, что ему открылось этому бедняге.

– Зачем он забрал с собой на дачу в свой выходной компьютеры?

– Военных это как раз не удивляет. Он программист, компьютерщик, они без ноутбука себя ни минуты не мыслят. Представитель Генштаба и сотрудники его отдела забрали вчера его компьютеры, до нашего министерства дошли, я вынужден был подчиниться – отдать вещдоки. И что там у него было, мы так и не знаем. Если причина убийства – его профессиональная деятельность, считай, что эта нить для нас теперь оборвана.

– Может, есть иной мотив для убийства.

– Когда офицер, военный, весь из себя засекреченный, работающий в секретном отделе Генштаба, умирает от токсикологического отравления, профессиональная деятельность – это главная версия.

– Да, если это обычное дело, обычный шпионский расклад, – сказала Катя. – Но вы сами сказали – дело странное. И я вам тоже сейчас это повторю – дело странное. Все это случилось именно в Электрогорске.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Место преступления меня в этом деле чрезвычайно интересует, – ответила Катя. – Город Электрогорск.

– Китайка забилась под сарай и орет!

Виола Архипова, младшая сестра, как угорелая влетела в комнату средней сестры Офелии. Та сидела за компьютером у окна. Смотрела клип и слушала музыку.

– Я говорю, кошка под сараем орет. Что слушаешь? «Abney Park»? Ясненько все с вами.

– Так что с кошкой? – Офелия приглушила звук.

Виола кивнула на окно – из сада неслись кошачьи вопли. Кошка по кличке Китайка принадлежала домработнице Архиповых. Та души не чаяла в этой дымчатой полосатой красавице-кошке дворовой породы, названной Китайкой за волшебные, чуть раскосые зеленые глаза.

Китайке многое позволялось – она шастала по двору, подвалу и кухне где и когда хотела беспрепятственно. Ей лишь запрещалось входить в комнаты, потому что невестка Адель Захаровны Анна страдала аллергией на кошачью шерсть.

– Пошли скорее, что там с ней? – Офелия заторопилась, хромая.

Они с сестрой спустились по лестнице и через кухню и заднюю дверь выскочили в сад. У сарая стояла домработница в спортивных штанах и футболке навыпуск и тревожным голосом выкликала: кис, кис!

В фундаменте сарая, в кирпичах, – небольшие отверстия для вентиляции, в торце дверца: под сараем хранится садовый инвентарь. Взрослому человеку если и залезть туда, под сарай, так только ползком на животе.

Кошка Китайка не мяукала, а форменным образом орала.

– Китайка, милая, ты где? – Офелия села на корточки перед вентиляционной дырой, стараясь заглянуть в темноту. – Киса, иди ко мне.

– Может, она там рожает? – спросила Виола.

– Да не было никаких признаков, – домработница всплеснула полными руками. – Она, конечно, шляется везде, кошка ведь дворовая, разве уследишь, и котов полно. Я ж кормлю ее, глажу, не было брюха-то!

– И мы гладим, – Офелия прильнула к дыре. – Темно там. Китайка, ну иди сюда, ну что там с тобой? Может, она там на гвоздь напоролась?

– Ой беда с этой кошкой! Кис-кис! – Домработница низко нагнулась. – Достать-то ее как оттуда?

– Я попробую через лаз, – Офелия ринулась к деревянной дверце. – Сколько тут всего, Виолка, давай помогай мне, не стой руки в брюки.

Вместе с младшей сестрой они начали быстро разбирать внушительную кучу лопат, грабель, культиваторов, тяпок, совков, леек, напиханных под сарай.

Вопли кошки неслись из темноты, терзали слух, били по нервам.

– Да что с ней творится? Может, они дерутся там? – Виола тронула сестру за плечо. Офелия с усилием выволакивала из-под сарая ржавые тазы, освобождая лаз. – Я туда не полезу.

– Ты вечно так. Я полезу. Держи, и это держи. Быстрее поворачивайся, – Офелия совала ей вещи.

– Надо палкой какой-нибудь потыкать, если коты дерутся, я их там разгоню. – Виола вооружилась граблями и просунула черенок в дырку. Начала осторожно возить палкой внутри, под сараем. Обо что-то стукнула, затем за что-то задела.

Кошка взвыла так, что их всех бросило в дрожь.

– Осторожнее, ты ее убьешь так! Положи грабли, – Офелия оттолкнула сестру. – С ума, что ли, сошла палкой лупить?

– Я не луплю, я помочь хочу. Слышишь, получилось! Я их разогнала там. Они дрались, точно дрались, а я разогнала.

Из-под сарая не доносилось теперь ни звука.

– Кис, кис, Китаечка, девочка моя, – позвала домработница.

Они прислушались – ни шорохов, ни мяуканья.

Внезапно раздался шум в конце сада за домом – это открылись автоматически ворота, и во двор въехала машина.

– Мама с Геркой вернулись. – Виола вскочила с колен, отряхнула с джинсов землю. – Я знаю, кто нам поможет, кто ее мигом из этой дыры достанет. Павлик! Павлик, нужна твоя помощь!

Анна Архипова вместе со старшей дочерью Гертрудой и шофером Павлом Киселевым ездили в соседний с Электрогорском Павловский Посад. Там можно купить все, чего не найдешь в Электрогорске, в огромном супермаркете. До юбилея Адель Захаровны оставались считаные дни, и Анна составила целый список необходимого – от заказов цветочному магазину до свежей рыбы.

Выйдя из машины, они все втроем пересекли сад и подошли к сараю.

– Что тут опять у вас? – Анна оглядела дочерей. – Что стряслось?

– Китайка забралась туда, и мы не могли ее достать, – сказала Офелия.

– Какая еще китайка?

– Да кошка моя, Анна Дмитриевна, – ответила домработница.

– А, так в чем дело? Что с кошкой?

– Мы не знаем, мама, – раздраженно ответила Офелия. – Я хотела залезть под сарай, достать ее.

– Не воображай себя доктором Айболитом. Надеюсь, ты свои прежние бредни насчет ветеринарной академии бросила?

По этому поводу в семействе Архиповых происходили долгие баталии. Когда однажды средняя дочь Офелия заявила, что после окончания школы она не станет поступать в иняз и юридический тоже видела в гробу, а попытается сдать экзамены в ветеринарную академию. В иняз прочила ее бабка Адель Захаровна, в юридический отец, но он был мертв. Тогда в семействе Архиповых долго воевали со своеволием средней дочери. И только Гертруда всегда оставалась на стороне сестры.

Пришла на выручку Офелии она и сейчас.

– Мам, надо кошку оттуда вытащить, – она, как была в белом топе и розовых шортах (с момента победы на конкурсе красоты она порой одевалась как кукла Барби), села на землю и заглянула в лаз, освобожденный от инвентаря.

– Ты вся перепачкаешься, поранишься и подхватишь столбняк, – Анна перечислила все беды разом. – Может, эта мерзкая кошка давно сбежала, я ничего не слышу.

И правда, под сараем – все тихо.

– Она там, – ответила Офелия. – Мы бы заметили, если бы она выскочила.

– Ты бы заметила! Ты такая простофиля, дальше своего носа не видишь, я запрещаю тебе лазить туда в эту грязь, ты там инфекцию подцепишь, – оборвала среднюю дочь Анна. – Все, хватит, лучше помогите мне разобрать покупки.

– Но, мама, кошка там! – Офелия обернулась к Виоле. – Скажи, что мы бы заметили, если бы Китайка выскочила.

Виола лишь пожала плечами. Все это уже успело ей надоесть. Виола имела одну особенность – ей крайне быстро все надоедало: телевизор, компьютерные игры, подруги, школа, танцы, даже новые шмотки. Живые создания и их беды – тоже.

– Может, она там с котом трахается, а мы лезем, мешаем, – фыркнула она. – Мама, а что вы купили, можно посмотреть?

– Что это за выражение – трахается?

– Чтобы я этого больше от тебя не слышала.

– Ну сексом занимается кошка с котом, – Виола явно издевалась. – Мам, мы ведь не в монастыре.

Ах да… та история о монастыре. Ездили всем семейством сразу после похорон Бориса Архипова, отца, в знаменитый монастырь. Зачем? Вроде как молиться о душе покойного, хотя молиться толком в семействе Архиповых никто не умел и даже толком не знали, как и кому свечи там, в церкви, ставят. Но ездили. Надо. Сейчас это модно, пусть люди знают.

Монастырь оказался женским. И Анна Архипова, в то время еще не увлекавшаяся идеями рабочего движения и профсоюзами, имела приватный разговор с игуменьей по поводу «воспитания девочек при монастыре».

Игуменья спросила, отчего это у девочек такие «варварские» имена – Гертруда, Офелия и Виола?

То был тоже плод страстного увлечения Анны – театром и Шекспиром. Она рожала дочерей и называла их в честь героинь пьес. Муж Борис Архипов обожал ее и никогда ни в чем ей не перечил. А советов Адель Захаровны они в то время – своей юности и супружества – слушали мало. Да она, занятая лишь собой, их и не давала.

К всеобщему облегчению, с монастырем ничего не вышло. Но память осталась.

– Я все же проверю, что там, – подал голос шофер и охранник Павел.

Тот самый, которого о помощи просила младшая Виола, тот самый, чьему возвращению она так обрадовалась – эта четырнадцатилетняя девочка.

И он как был – в выглаженных брюках, в белоснежной рубашке, при галстуке – опустился на колени перед лазом, потом лег и пополз внутрь, под сарай.

Виола смотрела на него, открыв рот.

В этот момент в саду на вымощенной плиткой дорожке появилась Адель Захаровна.

– Чем вы тут все занимаетесь, а? – спросила она зычно, еще издали.

– Кошку достаем, бабушка! – звонко ответила ей красавица Гертруда.

Прошло минут пять – охранник Павел, двигавшийся там в темноте по-пластунски, внезапно хрипло вскрикнул: «Вот черт!»

– Павлик, что с тобой? – спросила Виола тревожно.

Но молодой дюжий охранник уже полз назад, пятясь, протискиваясь в лаз. Вот показались его ноги в до блеска начищенных ботинках, брюки все изгвазданы землей и ржавчиной.

Он вылез, в вытянутой руке брезгливо держа труп кошки.

Бросил его на траву.

Все сгрудились вокруг Китайки. Домработница горестно всхлипнула.

– Что ж это такое с ней?

– Кот ее убил или крыса загрызла. Знаете, какие здоровые крысы, – оживилась Виола, лицо ее так и светилось любопытством. – Что ты делаешь, не трогай ее, фу, гадость!

Но Офелия наклонилась и перевернула рукой скрюченное тельце кошки. Лапки Китайки свело судорогой, глаза – открытые, мутно уставились вверх.

– Она еще живая, и ран на теле нет. И крови не видно. – Офелия осматривала кошку со всех сторон. – Ее нужно отвезти в лечебницу срочно! Я поеду. Павел, отвези меня.

– Никуда ты не поедешь, – сказала дочери Анна. – И кошка уже сдохла.

Тельце Китайки дернулось в последний раз.

– Говорят девять жизней у них, – сказала Адель Захаровна. – У кошачьего рода-племени. Поделиться они могут жизнями-то. Будем считать, это мне подарком на грядущий юбилей – кошкина жизнь дополнительно, так сказать. Не умру я, хоть вы все только того и дожидаетесь.

– Мама, как вы такое можете говорить в присутствии детей! – воскликнула Анна.

– Они уже взрослые, – Адель Захаровна усмехнулась. – Ладно, шучу. А ты, – она обернулась к домработнице, – не плачь, возьмешь себе другого котенка.

– Такой, как Китайка, больше не будет, – домработница покачала головой. – Такая мурлыка, но хитрая была… И все ж чудно. Сколько она там мяукала-то, а потом вдруг в момент издохла. С чего бы это? А слышали, какой случай на днях в Баковке на дороге произошел? Остановилась машина на светофоре и стоит. Долго стояла, потом сунулись, а там мертвец за рулем.

– Мертвец? – спросила Адель Захаровна.

– Ну да. В городе только про это и говорят. Вроде как военный, офицер. Здешний. И не старый совсем еще. Вот времена – молодые в одночасье мрут.

– Эта ваша кошка бегала где хотела, по всему поселку, – резко сказала Анна. – Я предупреждала вас, что в доме ее не потерплю. И вы позволяли ей шляться как бездомной. Она где-то что-то сожрала.

– Или хорь ее задушил, – назидательно поправила Адель Захаровна. – За городом ведь живем, считай что в деревне, на природе. Тут и хори водятся. Возьми, Павел, лопату, – велела она охраннику, – и зарой ее.

– Павел, я тебе потом помогу похоронить. – Офелия, сидя на корточках, все продолжала внимательно осматривать кошачий труп. – Все же это как-то странно.

Все двинулись прочь к машине разбирать покупки. Только Гертруда, красавица старшая Гертруда, осталась с сестрой возле сарая.

Позвонили с проходной уголовного розыска – бывшая жена Лопахина явилась по вызову в управление. Катя решила остаться: полковник Гущин намеревался допросить женщину лично, не доверяя подчиненным, что случалось нечасто и свидетельствовало о крайней степени интереса шефа криминальной полиции к делу об отравлении армейца.

Лопахина Яна Сергеевна (имя-отчество полковник Гущин, вздев модные новые очки-стеклышки на нос, сообщил Кате, глядя в свой потрепанный блокнот «для особых записей») произвела какое-то странное впечатление.

Бесцветное, потому что, отвернувшись на секунду, Катя уже не могла вспомнить ни лица, ни фигуры, ни голоса женщины. Все как-то до такой степени банально и неприметно. И лет-то сколько, вот так, навскидку не определишь. По фигуре, худенькой тщедушной, вроде не больше двадцати, по лицу, по гладко зачесанным, прилизанным волосам – за тридцать пять. Катя тогда еще подумала, что перед ними необычайно скромное, забитое существо. И ей захотелось посмотреть на прижизненные фотографии майора Лопахина – как он выглядел сам, раз женился на такой вот вылинявшей моли.

– Присаживайтесь, пожалуйста, простите, что беспокоим вас, но нам крайне необходимо с вами поговорить, – полковник Гущин взял самый что ни на есть заботливый «отеческий» тон.

– Ничего, я понимаю, – Яна Лопахина села в кожаное кресло у совещательного стола, примыкавшего к письменному столу Гущина в его просторном начальственном кабинете. – Вы вызвали меня насчет Андрея.

– Кто вам сообщил о смерти вашего бывшего мужа?

– Вы. То есть ваш сотрудник позвонил. Сказал, что он умер в машине по дороге на работу.

– Да, – тут же поправился Гущин, – отличался крепким здоровьем?

– Он страдал диабетом.

– И выбрал военную службу? Его приняли?

– У него сначала была легкая форма. И тогда на это не смотрели, девяностые годы… К тому же у него в семье все военные по мужской линии, может, его отец тогда нашел какие-то связи. Я точно не знаю. А потом болезнь прогрессировала. Он служил, мы с ним ездили по разным местам… На Севере холодно. И вообще, служба тяжелая вещь. Диабет такого не любит.

Она произносила все это негромко, бесцветно, почти равнодушно.

– Но это никогда не угрожало его жизни, многие живут с диабетом до старости, – добавила она поспешно. – Его что, убили?

– Да, это умышленное убийство, – полковник Гущин кивнул. – Пока мы расследуем это дело, а потом оно поступит к военному следователю. Вы что, сразу подумали об убийстве, когда мы вам позвонили? Не о несчастном случае?

– Я не знаю. В сущности, это уже не мое дело – его жизнь, его смерть. Мы в разводе. Жаль, конечно, чисто по-человечески.

– Сколько вы прожили в браке?

– Почти тринадцать лет.

– А познакомились где?

– Летом как-то… Он, курсант, приехал к родителям в отпуск, я тоже там гостила у родственников.

– Где вы гостили? – спросила Катя.

– Городок подмосковный Электрогорск.

– У вас там родственники?

– Дальние, семья моей двоюродной сестры.

– Он оттуда родом. У него там дом остался от родителей. Наша бывшая дача.

Тут Яна Лопахина усмехнулась. Впервые они увидели ее усмешку-улыбку. И нельзя сказать, что улыбка-усмешка Кате понравилась.

– У вас есть какие-то подозрения, кто мог убить вашего бывшего мужа? – Гущин «прикрыл» тему Электрогорска, не совсем ему понятную, и повел допрос в своем ключе.

– Нет. Хотя там, где он служил, в этих местах… Он говорил мне иногда: что видела, молчи. Не болтай. А то убьют и меня, и тебя.

– В смысле военные секреты?

– В смысле. Да… я не знаю… возможно.

– Вернемся к его болезни, – Гущин пододвинул к себе блокнот и ручку. – Он всегда возил с собой инсулин, шприц?

– В последнее время да. Перед тем как мы развелись. Да, возил, носил. Делал укол себе – два-три кубика, а баночки кубиков на десять, кажется.

– А вы делали ему уколы?

– Нет. Он мне не доверял.

– Он делал уколы в какое-то определенное время?

– Когда как. Мерил уровень сахара. Я не помню, простите.

– Вспомните, пожалуйста. Он пользовался всегда одним шприцем? Или разными, они же одноразовые.

– У него был свой шприц. Все это хозяйство всегда находилось при нем. Он про это не забывал.

– Что вы делали днем и вечером в среду?

– Я работала днем, а вечером дома.

– А утром в четверг?

– На работу собиралась.

– А где вы работаете?

– В ювелирном магазине.

– Надо же. Обычно жены военных кто? Учительницы и медсестры.

– В одном северном гарнизоне я работала учительницей труда в школе, – сказала Яна Лопахина. – А что такого?

– Вы – москвичка, и после стольких лет разъездов по стране по дальним гарнизонам вы с мужем вернулись в столицу, когда он поступил в Академию.

– Это все в прошлом.

– Почему вы развелись?

– Простите, но это никакого отношения к его смерти не имеет. И я не хочу отвечать на этот вопрос. Это личное.

– Он вам изменял? – Гущин словно не слышал.

– Нет. Андрей любил меня. Всегда заботился, просто надышаться не мог. Мне все подруги завидовали.

– Так что же произошло? Почему вы развелись тут, в Москве, где он остался служить, что большая редкость для военного, где получил… где вы вместе получили квартиру?

– Квартира эта – муниципальное жилье, – Яна Лопахина пожала плечами. – В Люблино у черта на куличках. Но Андрюша так этой конурой гордился. После гарнизонов-то. Он был такой славный. И так любил меня. В общем, он мне смертельно надоел. Хуже горькой редьки. И я ушла.

– Так вы ушли от него к другому мужчине? – спросила Катя. Ей так хотелось внести ясность. Быструю ясность.

– Ага. И мы развелись. Все прошло мирно и цивилизованно.

– У вас остались общие друзья, знакомые?

– Друзья… нет, все в основном сослуживцы мужа. Но это все осталось там, в местах прежних наших дислокаций. Тут в Москве я никого из его сослуживцев не знала, он коротко не сходился ни с кем ни в Академии, ни потом в отделе Генштаба.

– Своим разводом вы весьма подпортили ему карьеру. Там, где он работал, разводов не любят.

– Возможно. Но что об этом сейчас говорить? Он умер.

– Его убили. И мы расследуем обстоятельства этого убийства, – Гущин снял очки, потер переносицу. – Ладно, спасибо за помощь. Еще раз прошу прощения, что побеспокоили вас.

Когда жена Лопахина вышла, он в задумчивости прошелся по кабинету.

– Нудная особа, – вынесла свой вердикт Катя.

– Именно. – Гущин хмурился.

– С чего вы взяли, что она лжет? – удивилась Катя. – Да вы у нее ничего и не спрашивали такого… самые общие вопросы.

– И на эти общие вопросы она отвечала нам враньем. Что бы произошло, если бы я начал спрашивать у нее что-то существенное?

– Например? – Катя удивлялась полковнику Гущину все больше.

– Например, то, каким образом яд попал в кровь ее мужа вместе с инсулином, если, как она утверждает, он всегда делал уколы себе сам, а единственный обнаруженный шприц не содержит следов яда таллия.

Полковник Гущин и Катя изумились бы еще больше, будь установлено за бывшей женой майора Лопахина негласное наблюдение.

Из Главка в Никитском переулке Яна Лопахина отправилась на Тверскую улицу, быстро поймала такси, но проехала всего ничего – до книжного магазина «Москва». Здесь она вышла и свернула за угол, спустилась к Большой Дмитровке, пересекла ее на светофоре и медленно пошла по Петровскому переулку к бывшему «доходному» дому на углу. Дом, как и соседствующие с ним в этом переулке, с прошлого века населяли знаменитости – актеры, политики, оперные звезды. Большое артистическое гнездо в новые времена превратилось в одно из престижнейших жилых зданий столицы.

Яна Лопахина привычно пересекла двор-колодец, набрав код, вошла в подъезд, кивнула консьержу и вызвала лифт. На площадке третьего этажа она подошла к двери с медной табличкой и достала ключи.

Надо заметить, что и дверь, бронированную, но отделанную под старину, и медную табличку с фамилией, и антикварный дверной звонок, вообще этот адрес отлично знали в столице в определенных кругах.

В квартире жил знаменитый ювелир и коллекционер Петр Грибов, за консультацией к которому часто обращались сотрудники Алмазного фонда, Оружейной палаты, различных антикварных аукционов и богатые нувориши, мечтающие добавить в свою коллекцию «подлинного Фаберже».

Открыв своими ключами множество хитрых замков, в том числе два сенсорных электронных, Яна Лопахина вошла в сумрачную переднюю и крикнула на всю квартиру:

– Папочка, это я! Сейчас будем обедать.

Квартира – просторная, четырехкомнатная – напоминала музей. Высокие потолки с лепниной, люстры венского хрусталя, витые канделябры, картины в тяжелых позолоченных рамах. Мебель – тщательно отреставрированная, «павловская» карельской березы с обивкой из алого бархата. Чугунные скульптуры каслинского литья, мраморные бюсты на специальных подставках. И снова – картины, картины, картины.

Все, что сумел собрать за свою жизнь знаменитый ювелир Петр Грибов – отчим Яны, с раннего детства воспитывавший ее как родную дочь.

В кабинете в глубине квартиры послышался шум, кто-то там завозился, потом начал надсадно кашлять.

– Януша, я здесь, я должен закончить, мне немного осталось, но надо все почистить. Как там все прошло? Ты держалась молодцом?

Яна Лопахина, перед тем как пойти в кабинет, зажгла свет в прихожей и глянула на себя в зеркало. Затем отстегнула заколку, удерживавшую собранными гладко зачесанные волосы. Они рассыпались по плечам, она взлохматила, взбила их руками.

И вот чудо – образ ее сразу изменился. Мгновенная метаморфоза, она похорошела. Лицо, глаза обрели совершенно иное выражение.

Если бы Гущин и Катя увидели ее тут, в прихожей, они, возможно, в первую минуту и не узнали бы ее, вроде как совсем другая женщина… или нет, та же, но обладающая редким талантом к перевоплощению – вот так без ничего, без грима, без косметики, без валиков за щеками.

– Можно сказать, что я держалась там у них неплохо, папа, – объявила Яна Лопахина, направляясь в кабинет к Петру Грибову, своему отчиму.

В просторной комнате, несмотря на белый день за окном, тяжелые бархатные шторы задернуты и горит лампа. В центре рабочий стол, освещенный софитом, а на нем, как у алхимика, – химические приборы, реторты, колбы, инструменты. Тут же маленькие старинные весы, миниатюрный токарный станок.

В углу среди книжных стеллажей – большой японский сейф. Ложный, потому что настоящий сейф для драгоценностей находится в квартире совсем в другом месте. В музейной витрине, в бархатных гнездах медные кольца и браслет необычного вида. Очень древний.

Второй браслет витой, со «звериной головой», на рабочем столе ювелира. Тут же химические препараты. Это изделие вместе с прочей добычей на днях привез и продал Петру Грибову курьер «черных археологов», тайно раскопавших могильник в причерноморской степи. Где – никто не скажет, но вещи уже плывут. Скифские погребальные артефакты, в том числе и этот вот витой браслет.

У рабочего стола – крохотный лысый человечек в очках. Не карлик, но такого малого роста, что становится тревожно при виде его согнутого хилого тельца и огромной головы, посаженной, кажется, прямо на острые худые плечи без шеи.

Но те, кто знает известнейшего ювелира и коллекционера Петра Грибова, стараются не обращать внимания на его внешность. Это такая редкая болезнь, поразившая его в детстве, остановившая рост. Лицо ювелира изборождено морщинами, кажется, что перед вами глубокий старец, но это не так. В этом году Петр Грибов отпраздновал свой семидесятилетний юбилей.

– Ну и хорошо, ты у меня умница. Сильная девочка, – Петр Грибов, увидев вошедшую Яну, заулыбался. – Айн момент, я тут должен все закончить, почистить. Долго они там тебя допрашивали?

– Нет, я думала, все продлится дольше. – Яна обошла витрину. – Пап, тут просто дышать нечем, эти твои реактивы. Можно я окно открою?

– Ни-ни, а мой бронхит? Потом проветришь. А я вот не думал, что они там долго тебя продержат в этой милиции-полиции. Но все же я очень беспокоился. И даже звонил Мангольду.

Мангольд – знаменитый на всю Москву адвокат и тоже крупнейший коллекционер антиквариата с 80-х годов.

– Вышло бы подозрительно, если бы на простой допрос я уже явилась с адвокатом Мангольдом Исай Исаевичем, – Яна тряхнула волосами и усмехнулась.

Та же кривая усмешка, так не понравившаяся Кате, но, на взгляд Петра Грибова, ювелира…

– Вот свет лампы сейчас на твой профиль упал… Януша, как же ты похожа на маму, – голос Грибова дрогнул. – Как же я любил ее. Единственный человек на свете, который так понимал меня, принимал целиком – всего без остатка. Помню тот день, когда я увидел твою мать впервые. И потом чудо – эта прекраснейшая, добрейшая женщина полюбила меня, урода, такого безобразного. Это сейчас я стар, и безобразие мое можно простить, принять. А в юности… Как я страдал из-за своего уродства, сколько слез пролил тайком в подушку. Не смел ни на что надеяться – на счастье, семью. И вдруг появляется она, твоя мать, мое божество. И мир расцвел… как же я был счастлив. Все, что я делал, я делал ради нее. И ради тебя, конечно, ради тебя тоже, моей девочки, потому что ты так на нее похожа. Так что там у тебя спрашивали конкретно эти полицейские?

– Пап, ничего особенного. Про него.

– Что про него, это понятно. Их всегда все интересует в таких делах. Хотя они и понять ничего не могут. Иногда – в начале. Иногда, как в нашем случае, до самого конца. Нас ведь тогда тоже, помню, допрашивали. По нескольку раз. Всех детей. Всех, кто выжил.

Яна повернулась к отчиму. Эту историю… да, эту историю она слышала много раз.

– И меня тоже спрашивал следователь, там, в больнице. А сбоку сидела наша учительница химии. Тряслась как овца. В лагерь она с нами, детьми, не ездила, поэтому ничего толком не знала. А следователь меня все спрашивал, спрашивал, – Петр Грибов покачал головой. – Я до сих пор помню вопросы. А ведь прошло больше пятидесяти лет. Такое, видно, не забывается. А позже, уже когда начался учебный год, приезжали кинооператоры из милиции. Хотели нас снимать для их хроники служебной. Нас, детей, кто выжил. Но директриса школы не позволила, даже в райком звонила. И они уехали от нас прямо на кладбище. Снимать могилы тех, кто умер. Женька Горкин… мы с ним пять лет сидели за одной партой. И Света Удальцова… их я жалел больше других.

– Пап, тебе надо поесть и отдохнуть. Я сейчас быстро что-нибудь приготовлю.

– Они спрашивали тебя, когда ты с ним виделась последний раз? – Петр Грибов наклонился над рабочим столом.

– Значит, еще спросят. Это вроде ритуала у них перед тем, как подойти к вопросам более серьезным.

– Они спрашивали, почему мы с Андреем развелись, – тихо сказала Яна Лопахина. – Им показалось странным – после того, как я столько с ним жила там… где он служил, когда вернулись в Москву, когда он наконец зацепился тут…

– Ага, значит, они решили начать с самого главного вопроса, – Петр Грибов еще ниже наклонился над рабочим столом. Укрепив осторожно древний медный позеленевший браслет в держателе, он обрабатывал его каким-то составом, очищая. – Знаешь, дочка, я всегда считал, что следствие и правосудие должны быть на стороне жертв. Я сам когда-то был жертвой. И такое не забывается. То, во что я превратился после того лета в пионерском лагере… да, я выжил, но посмотри на меня. Это чудо, это счастье, что я встретил твою мать и она согласилась… как прекрасная принцесса в сказке, согласилась выйти за такого гнома. Я собирал для нее сокровища, но я бы все отдал за прямую спину, за здоровый желудок, не сожженный ядом, за силу, за красоту… Правосудие должно всегда быть на стороне жертв. А ты тоже жертва. Простить то, что делал он… твой муж…

– Пап, мне одно время тоже казалось, что я никогда не смогу простить Андрея, но…

Ювелир Петр Грибов смотрел на Яну. Ждал ответа.

– Пузырек куда-то задевался, – сказал он озабоченным тоном, так и не дождавшись ответа. – Такой темный, с притертой пробкой без этикетки. Ты случайно не видела?

– Потом вместе поищем. Все, заканчивай тут и мой руки, через пять минут садимся за стол, – Яна уже покинула кабинет и шла на кухню.

Картины со стен кисти Левитана, Айвазовского, Кустодиева, Фалька, Филонова, Сомова и Добужинского наблюдали за ней.

Она не спросила отчима о том, что находилось в пузырьке с притертой пробкой.

Павел Киселев – в прошлом телохранитель Бориса Архипова, а ныне водитель-охранник в его осиротевшем семействе – после кошачьей эпопеи отпросился у Анны Архиповой «домой к матери».

Собственно, сегодня ему как раз полагался выходной, но в преддверии старухиного юбилея в доме, где он служил, все, на его взгляд, шло вверх дном. За эти годы он как-то уже свыкся с тихой размеренной жизнью дома, с трауром, а тут сразу столько всего – делать в Электрогорске заказы, таскаться в Москву, сопровождать хозяйку по магазинам, увозить – привозить, доставлять покупки, за всем следить, все успевать.

К матери, жившей тут же, в Электрогорске, в тесной квартирке в бывшем «заводском доме», он действительно заглянул на час, завез ей продукты, поболтал на кухне о том о сем, съел тарелку вчерашнего борща, выпил компот из сухофруктов и…

Лишь два пути маячило на этот вечер выходного дня: завалиться спать у матери под грохот телевизора или же двинуть в пивнушку.

Павел выбрал пивбар «Депо».

Здесь подавали любое пиво – не хуже, чем в столичных пабах, и крутили футбол по «плазме». В этом теплом месте охранник Павел и завис до глубокой ночи.

Нагрузившись, ощущая во всем теле усталость и… да, пожалуй, усталость брала свое в этот поздний час, когда в домах Электрогорска гас свет и горожане заползали в кровати, чтобы рано утром проснуться для нового трудового дня.

Но, кроме усталости, сильное мускулистое тело охранника семейства Архиповых наполняла какая-то странная истома… жажда, хотя пива он выпил столько в этот вечер, что хватило бы на троих.

Из «Депо» он вышел во тьму улицы, плюхнулся за руль и закурил, опустив в машине все окна.

Вернуться туда… в дом, где они все уже спят. Нет, она, может, еще читает в постели. В своей большой светлой вдовьей спальне, куда путь ему заказан.

Бывший телохранитель ее мужа…

Не подставивший в тот роковой час свой лоб под злую пулю.

Злая пуля пробила грудь. И рана уже зажила.

Может, в этом все дело? Потому она мучает, играет с ним?

Охранник Павел завел мотор и рванул с места – вперед, вперед по темной улице. Только вперед.

На зеркальце заднего вида, свисая, болтался брелок «тамагоч» – потешная зверушка японская, не пойми что, но мило, прикольно. Подарок младшей девчонки Архиповых Виолы.

Ах, детка… Рано тебе еще об этом даже мечтать. А как часто в последнее время тайком заходишь ты в комнату охранника, когда думаешь, что там никого нет.

И потом на столе, на кровати под подушкой остаются твои дары – конфеты… крохотное шелковое сердце…

Хоть и живем в одном доме, и видимся часто… шлешь эсэмэс бравому Павлику, который не спас тебе твоего папулю.

Подростковая любовь… Первая любовь? Как раз сегодня утром, до кошачьей эпопеи, оставлен был в комнате под подушкой презерватив.

Намек? Ах, детка, золотая ты детка, папуля бы твой, будь он жив, яйца бы оторвал своему верному охраннику за такие намеки.

Твоя мать, детка, не хочет меня совсем…

Охранник Павел стиснул зубы и прибавил газа. Машина летела по ночной дороге куда-то. Фонари, тьма… Старое шоссе. В тот раз она… она попросила проехаться мимо бывшего гальванического цеха. А потом захотела увидеть то самое место, которое в городе так давно, так сильно и так тщетно пытались забыть.

Что ей, чужой, приезжей, в этих темных городских сказках? А ведь тоже хочет знать подробности.

В прошлый раз, когда она, Анна, попросила свозить ее туда на экскурсию, он привез ее в лес. Но не на то самое место.

Прежний лагерь «Звонкие горны», который до сих пор помнили в Электрогорске, остался там… там, за холмом. А тут в лесу на вечерней заре было все тихо и мирно. Пели птички, ветерок играл начавшей уже желтеть листвой.

И охранник Павел, внезапно потеряв все свое самообладание, банально полез обниматься к своей гордой недотроге хозяйке.

Она позволила себя обнять, даже поднять на руки – перед его силой и напором кто бы устоял. Но когда он попытался поцеловать ее в губы, отвернулась.

И он поставил ее на землю возле машины, разжал свои медвежьи неуклюжие объятия и даже отступил на шаг.

– Не смотри на меня такими глазами.

– А как мне на вас смотреть?

– Какой же ты еще мальчишка. Это произошло здесь? Но тут же ничего нет. Только лес. Здесь что, все разрушили?

Там, в лесу, она удивленно оглядывалась по сторонам, ища хоть какие-то следы лагеря «Звонкие горны».

– Был пожар, как рассказывают. И все сгорело.

– Но я не вижу следов пожара.

– Так лесом все заросло. Больше пятидесяти лет ведь прошло. Что вы хотите, Аня?

Он лгал, а она ничего не хотела. Пожала плечами и села в машину на заднее сиденье. Хозяйка и госпожа. И приказала:

– Не смей смотреть на меня такими голодными глазами.

Может, и правда она почувствовала, что он хочет съесть, растерзать в экстазе ее тут в лесу как волк? Чтобы каждый кусочек ее дивной плоти принадлежал только ему, а не дому, провонявшему ладаном памяти по ее застреленному мужу, не семье, не дочерям, не этой чертовой старухе-свекрови…

Если бы они тогда с ней приехали на то самое место – туда, за холмом, он, наверное, и не смог бы сдержать себя. Там, в «Звонких горнах», вообще все как-то было по-другому. Это он помнил с детства, потому что все поколения пацанов Электрогорска все эти пять десятилетий отправлялись туда как в некое место силы… страшное, но дико притягательное проклятое место.

И вот сейчас после вечера в пивбаре «Депо» охранник Павел ехал именно туда.

Как же темно ночью на подмосковных дорогах…

Кажется, что рассвет никогда не наступит. Тянется бесконечно вечная ночь, и ветер что-то шепчет, силясь предостеречь о непоправимом.

Он не узнал окрестностей в темноте, скорее почувствовал, что это здесь, что он добрался.

Вышел из машины, бросив ее на обочине, даже не включив сигнал «аварийки», и углубился в лес.

В общем, тогда, давно, отсюда туда вела дорога. Остатки ее сохранились и по сей день.

Только вот охранник Павел, пьяный в эту ночь, брел, не разбирая дороги.

Это здесь. Но тут нет ничего. Только тени и тьма.

Внезапно он на что-то наткнулся, больно ушиб колено. Остановился, достал сигарету, сунул в рот и чиркнул спичкой, осматриваясь.

И все то немногое, что осталось от бывшего детского лагерного стадиона. Битый кирпич, обвалившаяся, заросшая травой трибуна.

И внезапно он увидел ее. Ему хотелось крикнуть: да как вы-то сюда попали, как вы нашли это место, Аня?! Одна, без меня?!

В полосатой вязаной кофточке без рукавов, в смешных каких-то коротких брюках, она стояла на самой верхней ступени разрушенной лестницы.

А внизу толпились подростки в белых спортивных майках и черных сатиновых шароварах.

Охранник Павел за свои тридцать лет и не видел никогда такой униформы. Как на старой кинохронике…

И вот она плавно повела своими белыми хрупкими руками и запела что-то приятным хрипловатым голоском по-немецки. И начала подтанцовывать, а потом бить чечетку и спускаться, спускаться, спускаться по разрушенной лестнице.

И небывало четкий силуэт пляшущей на фоне тьмы.

Охранник Павел застыл на месте. Так вот какие штуки она выкидывает с ним? Приезжает сюда и ждет его, словно знает, что и он приедет.

Вдова его бывшего босса.

Приезжает сюда в это проклятое место, чтобы отдаться ему, влюбленному в нее охраннику. Отдаться вдали от дома, тайком от постылой семьи.

Он шагнул вперед и протянул руки, чтобы поймать ее, когда она спрыгнет.

И она прыгнула на него. На секунду он даже ощутил ее упругое тело, прижавшееся, словно прилипшее к нему.

И вдруг понял, что… это не она, что это другая…

Та, которую он никогда не видел прежде, а только порой представлял или, может, видел в детстве во сне… в ночном кошмаре. Наяву всегда потом утверждая, что нет никаких призраков.

Нет, нет никаких призраков…

Она дохнула на него смрадом.

А потом сделала ему очень больно.

Спичка, которую он все еще держал в руке, догорела до конца и обожгла ему пальцы.

И только тогда, ощутив ожог, он вскрикнул и пришел в себя в темноте.

Полковник Гущин что-то усиленно ищет и никак не может успокоиться тем, что это «нечто» не обнаруживается.

Такой вывод Катя сделала на следующий день после того, как Гущин (опять же лично, во главе опергруппы) занялся осмотром и обыском квартиры майора Лопахина в Люблино.

Ничего существенного не нашли. И учитывая, что свои последние день и ночь жизни, свой выходной майор провел за городом на даче…

– Я в Электрогорск. Ты поедешь? – коротко спросил Гущин Катю.

– Конечно, Федор Матвеевич.

Кате ОЧЕНЬ хотелось взглянуть на этот подмосковный город. Но не так. Не в составе суетной и шумной опергруппы, этой компании профессиональных снобов, где каждый считает себя в душе умнее и опытнее других и лишь «снисходит» к догадкам и версиям других. Внутри этих профессиональных объединений, как и в любых чисто мужских сборищах, бил ключом дух соперничества. Каждый мечтал самостоятельно «раскрыть дело».

Что ж, и Катя тоже имела такое желание.

Но все же ей больше всего хотелось тихо, спокойно, без спешки, не отвлекаясь, взглянуть на город. Чтобы понять, что он еще что-то помнит. Что он не забыл.

Мертвые дети – такое не забывается.

Это с годами, с десятилетиями уходит в область страшных легенд.

И в таких местах, в таких городах потом всегда что-то происходит…

Вот случилось – смерть на перекрестке дорог.

И что-то непременно случится еще.

Но пока на горизонте маячит лишь одно – осмотр дачи Лопахина в поселке Баковка. Это окраина Электрогорска – частный сектор, где жили в деревенских домах с печками, с огородами, с курами рабочие завода.

На улицах еще сохранились колонки для воды, хотя давно уже тут провели водопровод на участки.

И старая голубятня на крохотной площади у продуктового магазина. Пустая, потому что все голуби давно улетели прочь.

Таких дач, как домишко майора Лопахина в Подмосковье, – пруд пруди. Одноэтажное приземистое строение с терасской, окошки в «крестиках» рам. Все выкрашено в ярко-синий и белый цвета. И везде в доме следы самодеятельного ремонта.

На участке с заросшим заброшенным огородом – доски, корыто с цементом, кирпичи.

– Крышу он чинил и крыльцо подновлял. А также соорудил он себе тут новую баню. – Гущин прямо от калитки, когда они вошли во двор, по-хозяйски оглядел участок. – Итак, дом я осмотрю сам. И баню тоже лично. А вы, – он обратился к сыщикам, – смотрите во дворе.

Катя слонялась по двору как неприкаянная. Зашла в дом, который открыли в присутствии представителя местной администрации.

Гущин… никогда еще Катя не видела полковника столь сосредоточенным на поиске. Он осматривал каждый метр, каждый квадрат – на кухне, на террасе, в захламленных комнатушках.

С первого взгляда стало ясно, что Лопахин провел здесь свой выходной – смятая постель, пустые бутылки из-под пива и вина. Гора немытой посуды. Окурки в пепельнице.

Видно, так спешил утром на работу, что и про мытье посуды забыл. А вечером, наверное, нализался перед телевизором. Катя думала так, со скукой оглядывая стены в желтеньких обоях.

Тут жили его родители, от них остались старые вещи. Это все в большой комнате с двумя окнами и по-деревенски висящим между ними в простенке зеркалом.

Гущин рылся на столе среди посуды, на захламленной кухонной столешнице переставлял банки и сковородки, тщательно осмотрел неубранную постель, даже матрац перевернул, заглянул под кровать. Затем вытряхнул на пол мусорное ведро и, кряхтя, опустился на корточки, начал копаться в мусоре.

У Кати уже сто раз вертелось на языке: а что вы, собственно, ищете с таким остервенением? Но она боялась, что он лишь огрызнется в пылу поиска: а сама что, не догадываешься?

Увы, она не догадывалась. Пока что.

И вместо этого кротко спросила:

– А почему вы не узнали у его жены, когда она виделась с Лопахиным последний раз?

– Потому что она ответила бы – год или два года назад, мы же разведены. И солгала бы.

– Странно, что вам показалось, что она все врет. Я так не думаю. И еще мне кажется, что тут… вот тут ее с ним не было.

– Найдем всех свидетелей, которые видели его здесь в тот день. И опросим. – Полковник Гущин кряхтя поднялся, оторвавшись наконец от изучения мусора. – Значит, ничего тебе тут не глянется?

– Бардак обычный мужской, хаос.

– Кое-что в этом бардаке просто и бросается в глаза.

– И что же это? – Катя так и засветилась любопытством.

– Ну, во-первых, следы велосипедных шин возле калитки. – Гущин закурил и присел передохнуть. – Не обратила внимание? Причем тот, кто ехал по улице, резко затормозил и остановился.

– Может, это почтальон.

– Может, и так, проверим, как в Баковке доставляют почту. Но, учитывая, что внедорожник Лопахина, судя по отпечаткам протекторов, был им загнан на участок, а забор тут низкий штакетник и все хорошо просматривается с дороги, можно предположить, что кто-то ехал на велосипеде, увидел машину Лопахина и резко затормозил.

– Здесь все мальчишки на велосипедах, – Катя пожала плечами. – А еще что?

– Еще вот что, – Гущин достал из кармана аккуратно запакованный пластиковый пакетик, а в нем что-то пестренькое… фантик конфетный.

– Обертка от конфеты. Даже запах шоколада еще хранит. Найдена мной на полу на террасе.

– Это важная улика, по-вашему?

– Единичный фантик. Ни в буфете, ни на кухне, ни в его квартире, ни в его карманах, ни в машине ни конфет таких, ни других фантиков…

– Федор Матвеевич, я что-то не…

– Он приехал сюда утром, днем работал – строился потихоньку. Вечером топил баню, парился. Ночь он тоже провел здесь, утром отправился в Москву и умер по дороге, отравленный. Я хочу понять, один он тут был все это время или кто-то его навещал.

Кате хотелось сказать, что уж если секретного «космического шифровальщика» майора Лопахина прикончили так хитро ядом, как это показывают в шпионских фильмах, и если Гущин намекает, что тут, на этой тихой подмосковной дачке, появился как фантом грозный шпион-невидимка, то… не оставил бы он таких следов, как следы велосипедных шин и конфетный фантик.

Это слишком даже для шпиона – такая вот простота!

Но она промолчала, решила не злить старика Гущина, когда он впал в такой разыскной раж.

– Но самого основного я тут не нашел, – объявил тот. – Так, иду осматривать баню!

Она снова вышла во двор наблюдать за «осмотром прилегающей территории». Но больше созерцала голубенькое небо и грелась на солнышке.

Электрогорск… город звал ее. Но в такой нервной обстановке она просто не могла думать о его главной тайне.

Нет, это потом, позже. Она вернется сюда одна. И для начала узнает, где находилось то самое место – пионерский лагерь «Звонкие горны».

Мимо дома по кривой сельской улочке промчалась вереница иномарок – только пыль столбом.

– Это что еще за ралли? – осведомился полковник Гущин с крыльца бани.

– А это гости собираются. Тут у нас сегодня массовое мероприятие, часть личного состава даже занята в охране общественного порядка. Юбилей в семье Архиповых, это очень известные люди, сам был в прошлом какое-то время владельцем завода. Они живут здесь, вся его семья. Сняли весь ресторан «Речной» на сегодняшний вечер, так сказать, накрыли поляну на природе. Это на берегу реки, там часто такие пирушки под открытым небом устраиваются, у ресторана все оборудовано.

Доложил обстоятельно и неторопливо участковый, обслуживающий поселок.

Гущин докурил сигарету и скрылся в бане. Загремел там шайками, чертыхаясь.

Катя отправилась самолично глянуть на следы велосипедных шин у калитки. Мимо по улице промчался «Мерседес» последней модели.

А за ним, точно и впрямь как на гонках по пересеченной местности, – черный джип и «Порше».

Такого количества гостей на свой юбилей Адель Захаровна Архипова не ожидала. Она даже растерялась и тут же в душе пожалела, что доверила подготовку праздника невестке Анне.

Приехали из Москвы, из районов Подмосковья, из соседних областей, из Питера, прилетели из Сочи, из Киева, из Екатеринбурга – все те, кто когда-то работал или вел бизнес с Борисом Архиповым. И сейчас отдавал дань уважения возрасту его матери.

«Как тогда на похоронах», – думала Адель Захаровна, отвечая на многочисленные приветствия. К ней подводили, представляли, ей вручали огромные букеты роз, орхидей, лилий и громоздкие подарки.

В Электрогорске имелся собственный недурной оркестр, но музыкантов играть на празднике не позвали. По одной простой причине – то были люди Михаила Пархоменко.

Вместо живой музыки музыка «неживая» лилась из мощных динамиков, предоставленных, как и все прочее оборудование для выездного банкета, местным рестораном «Речной».

Но и «Речному» не хватило сил и средств, и ресторан обратился к своим столичным партнерам. И те приехали организовывать «кайтеринг» на трех огромных фургонах-иномарках, привезя с собой все – от фарфора до плетеных кресел, от иллюминации до льняных скатертей и воздушных шаров.

На территории ресторана «Речной» на живописном берегу под липами расставили столы, натянули полосатые финские шатры, развесили иллюминацию, и праздник взял старт.

Адель Захаровна поразилась количеству обслуживающего персонала – какие-то парни в белых рубашках и черных брюках, девицы в платьях официанток с бейджами на груди. И все это крутится возле столов, снует, непрерывно следит за тем, чтобы бокалы гостей не пустовали.

Адель Захаровна решила не вникать во все эти подробности организации – невестка Анна сама пусть за всем следит, если сможет. А имениннице такое не к лицу. За все эти годы горя – это первый большой праздник в их семье. И не надо думать о том, сколько на все это потрачено денег, не надо удивляться тому, что половины гостей она вообще никогда и в лицо-то прежде не видела. Пусть так. Но все это нужно. Те, кто приехал к ней, к старухе в ее семьдесят, знали ее сына и, оказывается, до сих пор помнят его. Ну что ж, низкий за то им поклон.

По случаю юбилея Адель Захаровна надела синее платье. Темное, потому что траур по сыну она так для себя и не отменила. Но все же не черное.

Это платье сын Борис привез ей из Италии незадолго перед тем, как…

В общем, все эти годы платье висело в шкафу. А обновки – шерстяные накидки, брюки, туники, пальто – покупались лишь черного цвета в редкие наезды в Москву в ЦУМ или в ГУМ.

Анна выбрала для себя платье бирюзовое от Роберто Кавалли – в пол, с драпировкой, с открытыми плечами, с отделкой из кристаллов Сваровски. При ее стройной пышной фигуре и темных волосах это платье смотрелось необычайно эффектно.

Адель Захаровна обращала внимание, как оглядывают ее невестку гости мужского пола. Вот вам и вдова сорокашестилетняя! Что, взяли? Нет, есть еще и сила, и прелесть… и мощь, обаяние и шарм. А ведь сколько слез пролила после похорон Анька.

Как и все свекрови, в иные моменты Адель Захаровна недолюбливала невестку. Но сегодня на празднике, на своем юбилее, где она чувствовала себя этаким свадебным генералом, Адель Захаровна невесткой своей даже гордилась.

Старшая внучка красавица Гертруда по своему обыкновению нарядилась как кукла Барби, чем весьма позабавила Адель Захаровну. Это розовое платьице без бретелек. Девчонка знает, что чертовски хороша собой, и всегда этим пользуется.

Ишь, порхает как бабочка по лужайке среди гостей, среди накрытых фуршетных столов. Беззаботный мотылек…

Средняя внучка Офелия повергла Адель Захаровну в легкий шок своим нарядом. Бордовая нелепая юбка в пол, кожаный корсет – совершенно что-то невозможное! А волосы как выкрасила бедняга – желтые, словно солома, и вдруг какие-то нелепые пряди цвета воронова крыла. А эти «летные» очки, которые она приобрела на воскресном дизайнерском рынке где-то на «Красном Октябре» в Москве! Как это у них, у молодежи, называется – панк-стиль?

Панков еще только Офелии не хватало при ее врожденной хромоте. Ишь, ковыляет, как утка. К счастью, старшая Гертруда на нее положительно влияет, они любят друг друга и неразлучны. Но с ужасной манерой Офелии одеваться, покупать все эти «бабкины» юбки, шаровары, кожаные корсеты и пояса с шипами, Гертруда ничего поделать не может.

Наверное, все это возрастное – может, со временем и пройдет. Адель Захаровна из своего плетеного кресла за «главным» столом под липой оглядела поляну, берег реки, заполненный гостями, и не увидела младшей внучки Виолы.

А где же она? Где эта девчонка прячется? Адель Захаровна внезапно ощутила легкий укол беспокойства в сердце.

Самая младшая. Всего четырнадцать лет ей. И как же она не похожа… нет, в том-то и дело, что очень, очень похожа на… Что бы, интересно, в свое время… лет этак пятьдесят пять назад сказала бы Роза… Роза Пархоменко про это удивительное сходство?

Такие вопросы задает внучка Виола. Так порой рассуждает по-взрослому. Где же она? Вон Гертруда, вокруг нее всегда мужчины гуртом собираются. Красавица, королева красоты. Вон Офелия – хромоногая в своем кожаном панк-корсете в «летных» очках, вздедюренных на темя.

А младшенькая наша Виола… Вон она, стоит у стола с закусками, со сладостями, кого-то высматривает девчонка. А вырядилась-то как – клетчатая мини-юбочка, кружевной прозрачный топик. Это что ж она без лифчика, что ли, там? Адель Захаровна напрягла зрение. Точно! Вот бесстыжая, хоть и размер-то у нее нулевка, но ведь полагается носить уже в ее возрасте. Топик-то почти прозрачный.

Провоцирует пацанка кого-то… это все не просто в их возрасте, такие вот наряды – клетчатые мини-юбочки школьные, гольфики спущенные. Лолита хренова! Ну я тебе сейчас…

– Адель Захаровна, позвольте выразить вам наше глубочайшее уважение. Вот прошу познакомиться, это супруга моя.

Адель Захаровна не успела окликнуть Виолу и сделать ей внушение за внешний вид. Какой-то лысый гость (вроде Анна-невестка представляла его, но вот, убей бог, не вспомнить его фамилии)… импозантного вида господин в отличном дорогом костюме и его рыжеволосая супруга в шляпке заняли юбиляршу долгим разговором.

Адель Захаровна в их компании поднялась с плетеного кресла и прошлась по лужайке. Официант принес бокалы с шампанским.

Адель Захаровна, отвечая любезностями собеседникам, наметанным глазом отмечала, как обильно, вкусно, стильно и богато накрыты столы.

И как это сейчас ловко умеют делать закуски – и разные там тарталетки, и булочки, начиненные икрой, и авокадо, и галантины из креветок и морепродуктов, и рыба, паштеты, крекеры, фаршированные помидоры, зеленый салат, фруктовые салаты, эти самые новомодные «маффины» с сыром и беконом, пармская ветчина, соусы для барбекю, овощи-гриль для гарниров, свежая зелень. И конечно, восхитительные десерты.

Свежие ягоды – клубника, малина, смородина.

Печеные ананасы, яблочные меренги, груши в сладком вине сотерн, арбуз со взбитыми сливками, шоколадные кексы, профитроли с ягодным кремом, фруктовое желе в креманках, вишневый пудинг, мороженое с лаймом и киви, парфе с корицей, сливочные панны-котты, торт «Аляска», обложенный мороженым, восхитительный торт «Анна Павлова» с клубникой и безе, ванильное суфле, торт «Русская шарлотка».

Шарлотка… яблочная… сладкая, так некогда любимая Розой Пархоменко… единственный кулинарный изыск, что пекли в духовке газовой плиты, стоявшей на кухне в том доме…

Адель Захаровна внезапно ощутила, как от шума, от тостов, от шампанского, от назойливых вопросов, от сладких ароматов и запаха пряностей у нее темнеет в глазах.

То лишь минутная слабость…

Она выпрямила спину, вздернула подбородок, усилием воли отогнала дурноту и пригласила гостей «угощаться и веселиться».

Виола нашла в толпе того, кого искала, подбежала вприпрыжку.

– Павлик, сумасшедший день, правда?

Павел Киселев – в черном костюме при галстуке и в белоснежной сорочке – в своей обычной униформе кивнул девочке.

Он стоял под липой и смотрел на полосатые шатры, полные гостей, окружавших столы, пивших, евших, болтающих.

– Вот папу убили, а бабуля дожила до семидесяти лет. – Виола не отрывала глаз от охранника. – Интересно, я доживу до таких лет? Как считаешь?

– Не хочу, – она прислонилась к стволу липы. – Хочу тут с тобой. Будущее смутно, да, Павлик?

– Ты меня не слушаешь. Я говорю – будущее смутно. Мало радости доживать до старости. Ничего никто не обещает хорошего нам. Ну в смысле юным, вашей смене, – Виола усмехнулась. – Конец света наступит, или прилетят эти чужие… черви на космических крейсерах и всех нас завоюют. А то, может, скосит болезнь – новая чума. Вирус. Все время в фильмах показывают.

– Ты поменьше смотри всякой ерунды.

– А ты на кого сейчас смотришь?

Павел вздрогнул, глянул на Виолу.

– Ты какой-то не такой сегодня, – сказала она. – Я еще с утра заметила. Болит что-то, да?

– Нет, – Виола покачала головой. – Вон главврач нашей больницы, бабушка его пригласила, хочешь пожаловаться на здоровье, пойдем, – она шутливо потянула его за рукав.

– Что ты ко мне пристала? – Павел Киселев сразу убрал руку. – Перепил вчера в баре, вот и все дела.

– Фу, какая проза, – Виола надула губки. – Перепил… пошлость… А я думала, ты… у тебя такое лицо сейчас было… когда ты думал, что тебя никто не видит… Как будто ты смертельно влюблен… нет, словно ты хочешь кого-то убить… или кого-то очень боишься.

– Что за чушь? Кого это я боюсь?

Охранник отреагировал только на последнюю фразу, словно не услышав то, что сказала Виола вначале.

– Иди к сестрам, вон они у стола.

– Хорошо, но только с тобой. Видишь, как наша Филя вырядилась и волосы в полоску покрасила. Это панк-стиль, она на нем совсем помешалась.

– Она хорошая, верная, – Павел решил подчиниться и медленно брел за Виолой по лужайке между накрытых столов.

– Ага, а Герка… она красавица, да? И на маму похожа, только еще лучше.

– Мама лучше? – Виола засмеялась ехидно – в свои четырнадцать она любила смеяться, потом сцапала охранника за рукав пиджака и потащила через толпу гостей к сестрам.

В это время под одним из полосатых тентов собрались у накрытого стола те из гостей, которых Анна Архипова пригласила скорее для себя лично, а не для свекрови. В основном местные деятели и представители различных профсоюзных организаций, с которыми она познакомилась на одной из конференций, проводимых в «Балчуг-Кемпински».

– Друзья, рада вас всех видеть сегодня у нас в гостях, – Анна держала в руках бокал с шампанским, в своем дорогом бирюзовом платье от Роберто Кавалли с античной драпировкой она смотрелась как Кассандра, собиравшаяся прорицать. – Лучшие люди те, кто как никто другой понимает, что перемены назрели. И время требует новых идей и новых лидеров. Мои родители были учителями, но мой покойный муж родился в потомственной рабочей семье. И когда я переехала в Электрогорск, я поняла, что это прекрасный рабочий город. Но тогда он переживал трудные годы. И вот настало время все изменить. Нам… нам, всем вместе. Вернуть некогда гремевшему на всю страну рабочему городу его былую славу. И мы не одиноки в нашем стремлении. Сотни таких городов по стране только и ждут перемен. Последние выборы это наглядно показали. В принципе нам нужна партия, партия тех, кто работает, кто созидает, а не только болтает, не только просиживает штаны в офисах, в начальственных кабинетах и играет на бирже. И если бы они еще умели играть… если бы не проигрывали… Эти неудачники! Я не знаю как вам, но мне они надоели. За все эти годы они не сумели ничего сделать. Они ничего не достигли. Их некомпетентность, их алчность, их коррупция, их воровство уже достали. Так говорил мой муж. И его убили, – Анна Архипова выдержала красноречивую паузу. – Я его жена. Я лишь слабая женщина. И мне говорят – зачем вам это? Вы не Индира Ганди… Я не горланю на митингах. И не пустословлю в блогах. У меня нет никаких политических амбиций, кроме одной. Я хочу, чтобы наш рабочий город процветал. Чтобы сотни, тысячи других рабочих городов процветали. Чтобы у людей была работа, была вера в завтрашний день, чтобы люди имели хорошую медицину и современное образование. Моя единственная амбиция – это достойная жизнь каждому из тех, кто трудится и зарабатывает сам свой хлеб. И да сгинут воры и паразиты!

И Анна Архипова гусарским жестом выпила бокал французского шампанского под одобрительный гул голосов.

А потом гости принялись за закуску, наполняя тарелки, нацеливаясь на самое аппетитное. И снова захлопали пробки от шампанского. Официанты и официантки сбились с ног.

Офелия слышала речь матери. Под полосатый тент она не пошла, стояла в сторонке, но Анна Архипова провозглашала свой тост громко, и дочь ее слышала.

Что ж, мать права. Это ее новое увлечение общественной работой… Мать – натура пылкая и увлекающаяся. Взять хотя бы имена, которые она сама, не спрашивая отца, дала им, сестрам. Наверное, если бы родилась еще одна девочка в семье, быть бы ей Дездемоной, как пить дать. А родился бы парень, стал бы Гамлетом или Клавдием.

Нет, Клавдий был в пьесе убийцей, отравителем.

И Лаэрт, милый юноша Лаэрт, тоже использовал отравленный клинок.

Офелия вздохнула. Она ощущала на себе мужские взгляды. Нечасто это случалось. Хромая девочка – так звали ее в школе. Теперь вот хромая девушка, а потом хромая женщина, а в конце хромая карга – когда стукнет столько же лет, сколько и дражайшей бабуле.

Но сегодня гости мужского пола пялились на ее кожаный корсет. Она еле затянулась в него перед зеркалом. Маловат, собака! Зато прикольный.

Пусть они все видят, что ей плевать. Костюм, одежда – это ведь способ самовыражения. Вот мать выбрала для праздника дорогущее платье от Кавалли. И что она достигла этим? А вот та бабенка-бизнесменша из Питера, вырядившаяся как девица из «Секса в большом городе», что достигла она?

На нее смотрят? Поражаются цене ее платья? Прикидывают в уме, сколько бабла она зашибает у себя в банке? Но и ведь на меня – тут Офелия снова вздохнула – тоже смотрят. На этот нелепый кожаный корсет, на пояс, на открытые полные плечи в веснушках, на мою хромоту.

Сколько же тут народа собралось, гостей. И все чужие. А кошка Китайка умерла…

– Что застыла в гордом одиночестве? Ну и видок у тебя – отпад. – Виола – румяная, довольная, живая как ртуть, – подскочила, буквально таща за собой этого верзилу Павла-охранника. – Тут теперь до самого вечера будут пить и трепаться. Пошли Герку отыщем и начнем все пробовать, все самое вкусное сплошняком. Я зверски есть хочу. А ты?

– И я, – Офелия кивнула сестре.

Гертруду они увидели не среди поклонников, а с бабушкой. Адель Захаровна вернулась к главному столу под липу, тут собралось особенно много гостей. Здесь сидели, а не стояли, и пили не только шампанское, а и хороший коньяк.

– Тьма незнакомых, – сказала Офелия Виоле. – Никого не знаю. У меня прямо в глазах мельтешит. Это все друзья и коллеги папы, что ли? Или мать столько своих увлечений наприглашала. Странно, правда, мы так тихо жили все эти годы – и вдруг такая вечеринка.

– Бабушка так захотела, а мамуля лишь исполнитель, – Виола под пристальным взглядом Адель Захаровны отпустила рукав Павла. – А вот и мы, не ждали?

– Сядьте и поешьте спокойно, – Адель Захаровна указала на свободные места.

– Я решила забить сегодня на все диеты, один раз ведь живем, – Гертруда подмигнула сестрам. – Хочу сладкого.

– И я, я, как ты, – Офелия нежно улыбнулась сестре.

– А вон там все рыбное, солененькое, остренькое, – неугомонная Виола подхватила сестер под руки. – Там обалденные тарталетки, я всего уже напробовалась и желаю еще.

Михаил… Нет, Мишель – так его звали – Пархоменко стоял в кустах на том берегу реки и смотрел на праздник.

Совсем недавно он пересек на машине мост через речку Симку и оказался вот здесь – на другом берегу.

Солнце садилось, огненный спелый гранат. Кто, рискнув надкусить его, попробовал сок, жгучий, как лава?

Праздник на том берегу среди полосатых шатров под липами подходил к апогею. Но явно не хватало оркестра…

Мишель Пархоменко закрыл глаза. Смех, людские голоса с того берега доносились сюда, и он их слышал. Мажорные ноты.

Его оркестр сымпровизировал бы что-то вроде симфонической «шутки» в форме блюз и затем перешел бы к мелодиям Поля Мориа.

Тема любви, тема разлуки.

И затем добавил бы ритма и ударных. Для танцев…

И когда он обнял ее, сжал в своих объятиях и понял, что она покорна, может, оттого, что немного пьяна… что она тоже желает, хочет…

Не только танцевать одна…

Нет, нет, нет оркестра, его оркестра явно не хватает на этом празднике там, под липами.

Солнце садится за реку, и на праздничную лужайку опускаются сумерки. Над шатрами включают иллюминацию, и светодиоды похожи на стаи светляков среди листвы.

Будь он там со своим оркестром, он бы взмахнул палочкой и отдал соло первой скрипке сыграть что-нибудь невообразимо нежное… вроде темы Шахерезады.

Что-то пронзительно прекрасное он сыграл бы для нее напоследок. Чтобы она не испугалась того, что грядет.

Что вот-вот принесет с собой яростный порыв ветра, сокрушающий все на своем пути – иллюзии, мечты, страсть… Срывающий эту глупую листву с этих глупых лип, рвущий тенты этих глупых шатров, сметающий в пыль, в прах всех этих глупых гостей…

Ох, страсть, зачем ты пришла, зачем взяла меня всего без остатка, страсть… Ведь я не просил. Мне до чертей своего хватало. Я еще не разобрался с тем, что имел, что сделал. А тут пришла страсть, любовь затянула меня в омут… В эти вот темные заводи под крутой берег.

Все началось и закончилось.

И вот теперь там – праздник, а тут… тут совсем другой одинокий берег. И река Симка, в которой так часто купались летом пацанами, как Стикс.

Оркестра, музыки явно не хватает. Мажорная тема давно ведь уже исчерпана. Сменилась минором.

Глухой рокот барабана…

Мишель Пархоменко оперся обеими руками о ствол осины, склонившейся над водой. Он весь обратился в слух. Что-то поднималось, росло внутри как волна, как печаль, как любовь, как ярость, как гнев. Все – в одном, и не понять ничего, только слушать… слышать эту музыку…

На том берегу на лужайке среди полосатых шатров и накрытых столов гуляли гости. Слышался громкий смех, из динамиков доносился голос Баскова.

И еще – шум ветра, прилетевшего порывом со стороны Электрогорска. Кто-то где-то кого-то окликает, зовет, и посуда бьется…

Да, посуда летит со стола и разбивается вдребезги…

Истошный женский визг – он перекрыл собой все: смех, эстрадную песню, голоса подвыпивших гостей Адель Захаровны Архиповой.

Женщина визжала от ужаса. И словно хор ей вторили испуганные крики:

– ПОМОГИТЕ! СДЕЛАЙТЕ ЖЕ ЧТО-НИБУДЬ! ОНА МЕРТВА!

То, что так настойчиво искал полковник Гущин на даче потерпевшего в Баковке, он там не нашел.

И вторая половина дня пошла своим чередом – раз приехали в район по нераскрытому убийству, значит, совещание и нагоняй. Электрогорское УВД после обеда затихло. Гущин заперся в актовом зале с сотрудниками местного розыска и прокуратуры.

Катя не любила совещания. Хотя там и можно узнать что-то новое, но уж больно атмосфера накаляется к концу при раздаче выволочек и ЦУ. Тем более по такому убийству, когда речь идет о хранителе оборонных секретов, когда с самого начала расследования военные наступают на пятки.

Электрогорск, город, о котором она думала все последнее время, ждал ее за стенами отдела полиции. И она решила встретиться с ним накоротке.

До окончания совещания уйма времени, многое можно успеть. Так подумала Катя, удаляясь по улице от здания УВД.

Мимо прогрохотал трамвай.

Самый обычный – голубой с белым, каких в Москве полно на площади Павелецкого вокзала. Но как же необычно смотрелся он на узкой улочке Электрогорска, двигаясь между старыми домами, едва не задевая за фасады и рекламные щиты.

«Остановка «Школа», следующая остановка – «Завод», – донеслось из трамвая. И Катя оглянулась – где же тут школа на этой улице?

Возле остановки – ларек с мороженым. Толстые сытые голуби дремлют на асфальте возле лужи. Трамвай пуст, и остановка пуста.

И Катя подумала с трепетом – вот, вот оно… Если раньше она ретиво и пылко охотилась за материалом, за сенсацией, с боем старалась получить хоть какие-то крупицы информации у всех этих бравых профи из убойного отдела, выбивала интервью, буквально проходу сыщикам не давала, плотно «садясь опергруппе на хвост», если ее интересовало какое-то убийство, то сейчас все иначе.

Нате вам, пожалуйста, на блюдце с каемкой – полковник Гущин сам (сам!!) звонит, предлагает поучаствовать в расследовании, берет с собой в район. С тех пор, как во время одного штурма с задержанием в сердце его попала пуля… в бронежилет, но ведь в сердце, точно в сердце угодил свинцовый комочек… старик Гущин разительно изменился.

Предоставляет ей полную информацию по происшествию и даже, кажется, ждет от нее каких-то идей, догадок, версий, чтобы сразу же их оспорить, но одновременно и подпереться ими, как костылями.

А что же она? Бойкий криминальный полицейский репортер, что же она? Она не хочет участвовать в этом расследовании? Откуда эта вялость и нерешительность? Она не желает знать, что случилось, кто убийца? Она не хочет об этом писать, потому что… потому что этот город… здесь в этом городе…

В городе Электрогорске, где когда-то умерли дети, отличная погода. Славный выдался денек и не менее приятный окажется вечер.

В городе Электрогорске не хочется участвовать в расследовании нового дела, где использовался яд.

Полвека прошло, но сказали же, предупредили тебя – город помнит все. У этих стен, у этих улиц, тихих дворов, крыш, голубей длинная память.

Это уже глубоко в генах города Электрогорска.

Такого славного, где ходит трамвай.

Трамвай – бело-голубой призрак, трамвай-желание, – звеня стеклами, стуча колесами подкатил к остановке, и Катя села в него.

Следующая остановка – «Завод».

С узкой улочки в центре города – на кривую, а потом в горку мимо квартала желтых пятиэтажек, мимо Дома культуры, а затем через площадь по проспекту к заводским корпусам, заводской проходной.

Новые корпуса и старые, обшитые пластиковыми панелями и закопченные многолетним дымом – такие разные, разделенные временем и прогрессом. Но составляющие единое целое – все то, чем жил и живет Электрогорск до сих пор.

У проходной трамвай «поехал на круг» – тут и конец маршрута, и начало начал. Сюда всегда сходились все пути.

Катя достала камеру из сумки, свою вечную репортерскую спутницу, и стала фотографировать виды города Электрогорска.

Завод… какая огромная территория.

И все пусто. Ни производства, ни персонала.

А там какие-то руины.

Она встала с места и подошла к кабине водителя.

– Простите, а что у вас там? Что-то ломают?

– Это бывший гальванический цех, то, что от него осталось. Лет тридцать все сломать хотят. Как бельмо у всех на глазу.

Вагоновожатому самому лет тридцать пять… Что он может знать о событиях пятьдесят пятого года?

Катя вернулась на место.

Итак, интуиции у тебя нет, сто раз она обманывала тебя, подводила. Так что забудь, забудь, дорогуша, об этом самом своем «в таких городах всегда что-то происходит».

И не лукавь сама с собой – дело майора тебе не очень интересно, тебе интересно то, другое, старое дело, от которого не осталось ничего – ни протоколов, ни рапортов в архиве, лишь старая учебная кинохроника, приговоренная к уничтожению.

А вот если бы это новое отравление можно было бы как-то увязать с той давней трагедией, то тогда бы ты…

О, тогда бы ты бежала впереди паровоза. Впереди этого вот «трамвая-желание»… Мчалась, охотясь, как и прежде, за информацией и сенсацией, сгорая от нетерпения и любопытства, страшась и не желая… да, не желая, смертельно боясь… и одновременно мечтая о том, чтобы эта история, эта сенсация, этот репортаж взорвался бы в эфире как бомба. Репортерская кость, чтоб ее… Это уже в твоих генах, дорогуша.

Но все, что относилось к делу «отравительницы детей» Любови Зыковой, приказано забыть и уничтожить. И в душе ты с этим согласна. Ты поддерживаешь такое решение.

Но относится ли это к городу Электрогорску?

Трамвай ехал мимо рынка и вокзала. Территория завода простиралась до железной дороги.

Затем трамвай ввинтился на повороте в новый благоустроенный микрорайон и снова «пошел на круг».

Маленький город Электрогорск, не то что промышленные подмосковные гиганты Люберцы, Подольск, Мытищи, Балашиха.

Катя по пути сделала около двадцати снимков камерой – и все городские виды.

Нехило для полицейского репортера, а?

Может, еще небо, птичек поснимаем, а потом…

«Ты же хотела побыть, побродить тут без суеты, одна. Все разузнать и отправиться для начала на то самое место. В бывший детский лагерь «Звонкие горны».

Во дворе УВД, когда Катя вернулась со своей вроде как ну совершенно бесцельной прогулки (это в рабочее-то время!), главковская опергруппа уже рассаживалась по машинам.

Полковник Гущин выглядел плохо – усталый, раздосадованный и даже лысина, как обычно, не сияет.

– Перекусить хоть успела? – спросил он. – Тут у них есть где поесть. И столовая заводская, и кафе пооткрывали, и рестораны, поди ж ты. В первый раз, как я здесь очутился, все общепитом еще отдавало, а потом они тут развернулись.

Катя слушала Гущина – надо же, старик-то, оказывается, сюда наезжал. И не раз. Ну да ведь по всем районам мотается. Такая должность у шефа криминальной полиции.

Ей хотелось спросить: что же вы все-таки искали там, на даче мертвого майора? Но она чувствовала – не время.

Она и не знала, что времени для пустых любопытных вопросов у них остается все меньше и меньше.

Сели в машины и поехали из Электрогорска прочь. Обогнали трамвай на кривой улочке, свернули на шоссе.

– Внимание, впереди тот самый перекресток, где его машина встала на светофоре, – сказал Гущин.

Перекресток. Как раз зажегся красный – далеко впереди, потому что на поворот на федеральную трассу выстроилась целая очередь машин. Как и в то утро.

Но сейчас солнце уже садилось, краем цепляя за верхушки елей и сосен.

– Дежурный по Электрогорску, товарищ полковник, вам мэр города звонит, Журчалов.

Голос в рации – все аж вздрогнули от неожиданности.

– Что еще там у вас? – Гущин взял рацию.

– Срочно разыскивает вас, узнал, что вы городе. Я сказал, что вы уже убыли после совещания. Он просит, чтобы вы вернулись. Назвал только фамилию – Архиповы. Сказал, вы поймете, вспомните.

– Архиповы? – Гущин сделал жест шоферу – хоть и зеленый зажегся свет на этом перекрестке, хоть и гудят сзади нетерпеливо, подожди. – Что стряслось? Мы ведь только что от вас.

– Труп. И кажется, не один… Подробностей пока не знаю, официально ко мне на пульт никаких вызовов не поступало. И со «Скорой» еще не звонили. Но мэр Журчалов там, на месте, он присутствовал… просит вас вернуться и немедленно ехать в городскую больницу.

Бывалый водитель управления розыска уже пытался развернуться по встречке на том самом перекрестке у Баковки.

Закатное солнце на долю секунды ослепило их всех и погасло, скрывшись за лесом.

Вечерний Электрогорск встретил их «красной волной» на всех городских светофорах, это уж как водится по закону подлости. Город словно не хотел, чтобы чужаки возвращались – включив полицейскую сирену, мчались мимо заводских корпусов, пересекали трамвайные пути, отчаянно сигналили зазевавшимся пешеходам, переходящим улицы, как это обычно в Подмосковье – без всяких правил, неспешно, с ленцой.

Въехав на территорию городской больницы, они увидели сразу несколько «Скорых» возле приемного покоя.

В самом приемном покое царили смятение и хаос. Смотровые кабинеты оказались пусты, по коридору – где-то в самой глубине, в недрах дребезжали каталки, дюжие врачи в синих робах «Скорой помощи» бегом кого-то несли прямо на руках в направлении лифта.

Выскочил ошалелый молодой врач с сотовым телефоном возле уха, истошно командовавший: «Немедленно в реанимацию!»

Понять пока ничего невозможно, а спросить, уточнить не у кого. Санитар-охранник принял Гущина и опергруппу то ли за родственников пострадавших, то ли за каких-то зевак-«гостей» и со скандалом начал выпроваживать: «Покиньте помещение, не до вас, не видите, что творится?» Его усмирили предъявлением удостоверений, но впечатление все равно осталось как от дома для умалишенных.

Наконец откуда-то возник толстый лысый мужчина в сером мятом костюме с искрой и со съехавшим набок галстуке – ну точная копия полковника Гущина в моменты его угрюмых «несчастливых» мгновений жизни.

– Петя, хоть ты нам объясни, что здесь у вас происходит? Ты же нас сюда вызвал, я сообщение твое от дежурного получил, – ринулся к нему полковник Гущин. – Где труп? Зачем ты нас в больницу выдернул?

Катя предположила, что это и есть мэр Электрогорска Журчалов, и раз именуется запросто Петей, выходит, они с Гущиным накоротке. Только от Журчалова, кажется, сейчас мало толку, потому что…

Да, да, вот именно – ядреное водочное амбре как облако сопровождало его. Журчалов был сильно пьян, но крепился, явно силясь хоть что-то объяснить.

– Да кто ж такое ожидал, да никто же такого не ожидал прямо на юбилее… Она почти весь город позвала, все мы там… и вот чтобы так… Они там когда закричали, я сначала не понял, думал, драка. А она как это увидела, прямо на стол рухнула, я ее даже подхватить не успел. Федя, это ж Архиповы! Ну ты помнишь, сколько мы с тем делом валандались, все доказательства искали. Но тогда ведь только его одного, а теперь всех разом точно косой… точно смерть с косой всех разом скосила…

– Что ж ты пьяный такой, когда ты нужен мне позарез! – вскричал полковник Гущин. – Помню я и Архиповых, и то ваше дело. Сейчас-то что случилось? Где труп?!

– Федор Матвеевич, так мы у него все равно ничего не узнаем, – шепнула Катя. – Я тут в приемном сейчас у медсестер нашатырь попрошу, пусть мэр ватку понюхает, это его протрезвит. А вон, вон врач, ловите его, пока не исчез!

Сыщики остановили еще одного врача – постарше, поопытнее, в очках, в зеленой робе.

– Позже, позже, мне некогда, я спешу в отделение интенсивной терапии, у меня там больные, это срочно!

– Два слова – что произошло, кого к вам привезли только что?

– Это из ресторана «Речной» – массовое поступление пострадавших, – врач огляделся. – Вы из полиции? Хорошо, я сам собирался вам звонить. Но тут такой аврал, их всех сразу привезли на «Скорых». Женщина сейчас в реанимации, мы делаем все возможное. Еще двое в отделении интенсивной терапии. Одну пострадавшую мы спасти не смогли. Когда «Скорая» приехала, она уже была мертва.

– Старуха устроила грандиозный юбилей… мать Бориса Архипова, ну ты помнить должен, мы домой к ней приезжали сразу после убийства ее сына, бизнесом большим у нас тут ворочал, – подал голос мэр Журчалов.

– Помню я ее. Она мертва?

– Архипова сейчас в реанимации, – сказал врач. – Состояние тяжелое, но мы делаем все, что в наших силах. Ее родственники… внучки… двоих девушек привезли к нам, они в отделении интенсивной терапии. Старшей Гертруде Архиповой мы помочь не успели. «Скорая» прямо там, на месте, констатировала ее смерть.

Никто пока не сделал никаких выводов. Слово «отравление» никто не произнес.

Катя нашла медсестру и попросила у нее нашатырного спирта. Дала Гущину, и тот буквально ткнул по-свойски ватку с нашатырем под нос мэру Журчалову.

– Приди в себя, ты мне нужен. Ты ведь был там, так?

– Т-так точно, – Журчалов понюхал нашатырь и закашлял.

– От начала до конца?

– О-оппоздал маленько, дела, у нас в городе проблемы с канализацией, ремонт…

– Черт с ней с канализацией, ты мне объясни коротко – что, где, когда.

– Юбилей – банкет в ресторане «Речной», у них там специальная площадка на берегу. Все чин-чинарем сначала, выпили. Гостей они уйму позвали, я и половины не знаю – все приезжие, кто дела вел с Архиповым. А теперь вот к матери его явились на семидесятилетие. Значит, выпили, закусили, расслабились. Я коротко от лица администрации города поздравил, семья уважаемая. Снова выпивали, закусывали – все как обычно. И вдруг этот крик… меня как током ударило.

– Эту девушку погибшую, как ее… Гертруда Архипова, сюда привезли на «Скорой»?

– Да, в больницу, только… короче, в морге она уже.

– Надо было там тело оставить, ты куда смотрел, мэр? Ты ж бывший опер, что, не соображаешь? Работать по таким делам разучился?

– Да я… видишь, какой, ну выпили, расслабились, кто ж знал, что этим вот все закончится? Старуха Архипова теперь умрет, и девушки тоже.

– Сколько лет остальным потерпевшим? – спросила Катя мэра.

– Это… самой Адель Захаровне семьдесят, я ж сказал, а девчонки – пацанки еще. Одной семнадцать, второй четырнадцать, Гертруда самая старшая – ей девятнадцать, она конкурс у нас выиграла городской. Королева красоты. Ох, мать честная, что ж они сотворили-то с ними? – Мэр Журчалов стиснул ватку с нашатырем в увесистом кулаке. – Ведь знаю я, чьих рук это дело! И убийство-то трехлетней давности, только мы с тобой, Федя, не доказали. А потом та история на Кипре. И вот вам продолжение. Надо ехать прямо сейчас, что ж ты стоишь, езжай, арестуй их!

– На каких основаниях? – спросил Гущин. – Мы даже не знаем точно, что произошло. Я от тебя, пьяного черта, информации никак не могу добиться. Трезвей быстрее!

Катя слушала сей непонятный пока ей диалог двух бывших коллег, один из которых теперь стал главой Электрогорска, очень внимательно.

Ничего, позже разберемся. А сейчас самое главное…

– Труп в морге, осмотрим позже, сейчас туда, на место. Журчалов дорогу покажет, – полковник Гущин начал звонить в местный розыск и дежурному по отделу – все как обычно: наряды полицейских для оцепления места происшествия, команда экспертов.

– Здешним криминалистам одним не справиться, вызывайте из Главка.

Час закатный давно сменился сумерками. Начинало темнеть.

Когда уже садились в машины, стали свидетелями сцены: из приемного покоя выбежала темноволосая женщина в великолепном вечернем платье лазурного цвета, ее догнал высокий парень в темном костюме. Женщина рыдала, билась в истерике. Парень неловко, но очень решительно сгреб ее в объятия, что-то говорил, тихо внушал, но женщина начала вырываться, кричать:

– Дай мне пистолет, я прикончу их всех!

Парень, завидев полицейских, потащил ее к машине.

– А ведь я узнал ее, – сказал Гущин. – Это вдова Бориса Архипова, мы ее тогда допрашивали.

Вечерний Электрогорск явил себя Кате, когда они ехали на место происшествия, как смазанное пятно, некий абстрактный пейзаж – вот краской плеснули серой на холст, потом добавили несколько мазков ядовито-желтой.

И вновь как звонкое, лязгающее видение на темной улице – ярко освещенный пустой трамвай.

На берегу у ресторана «Речной», однако, кипела жизнь. Разорение и хаос на месте бывшего пышного банкета. Иллюминация все еще горела, и в рубиновых, изумрудных и оранжевых огнях светодиодов картина места происшествия выглядела пугающе бестолково.

Официанты и рабочие столичной кайтеринг-фирмы под липами завели жестокую перепалку с прибывшими полицейскими.

– Нам надо собирать оборудование, это собственность фирмы. Все это лишь арендовано заказчиком для проведения банкета. Как это, мы должны тут все оставить?! Бросить? На каком основании?

– До выяснения обстоятельств происшествия!

– Что же это, мы тут ночь целую с вами должны торчать? Нам еще в Москву возвращаться! Нет у вас никаких полномочий нас тут задерживать и конфисковывать имущество фирмы!

Полковник Гущин, выйдя из машины, с ходу вмешался в перепалку. Катя слышала его зычный бас – в оные моменты полковник мог быть суровым, как полководец на поле битвы.

Катя огляделась – да, они явились сюда вовремя. Еще бы полчаса задержки, и тут вообще бы все убрали.

Часть столов и полосатых тентов-шатров еще оставалось, но в основном мебель уже была отнесена к фургонам, рабочие разбирали ее и грузили. Грязная посуда, собранная со столов, заполняла металлические тележки на колесах и контейнеры.

Использованные столовые приборы в коробках.

Корзины с мятыми, испачканными пятнами скатертями.

Один из еще не убранных столов под липой в форме буквы «П» окружали плетеные кресла. Несколько кресел – на траве, словно их опрокинули в спешке. Скатерть съехала, на земле осколки посуды.

Катя осторожно обошла разоренный стол. Сколько мусора валяется… К уборке территории сотрудники ресторана еще не приступали, и это уже хорошо.

Да, бригаде экспертов тут пахать и пахать.

Катя считала, что еще не все здесь, на месте, потеряно, еще можно что-то найти, какие-то улики – не все собрано, скомкано, запихано в контейнеры, истоптано и разбито.

Но полковник Гущин, оглядев место бывшего банкета, в гневе обернулся к Журчалову, нетвердо стоявшему на ногах.

– Зачем тебя с ними в больницу понесло, а? Ты здесь должен был остаться, вызвать опергруппу сразу.

– Я сразу тебе и начал звонить, искать через дежурного, я знал, что вы в городе по этому майору работаете.

– Да тут невосстановимая картина места происшествия! Вот черт, а свидетели… гости, где все?!

– Уехали, думаю. Все испугались, такие дела… Я сам обалдел, растерялся, как увидел их. Одна в судорогах на траве бьется, вторая тоже на земле траву ногтями царапает, кричит… как же страшно они кричали… А потом все завопили кругом. А старуха Адель, она когда внучек увидела… мы же вместе с ней подбежали… Она вдруг посинела вся, лицо у нее такое сделалось… И она просто рухнула как подкошенная, прямо на стол, скатерть поехала, все долой со стола, я ее и подхватить-то не успел. Повернул на спину, а она уже хрипит, кончается.

– Она пока еще жива, в реанимации, – сказал Гущин. – Где именно это произошло, покажи.

Мэр Журчалов растерянно огляделся.

– А черт его знает. Тут, кажется, все уже убрали. Столы стояли… Вон там под липой, где кресла, сидела она… ну именинница, старуха. Ну и я тоже, как мэр. Тосты провозглашали, здравицы. Потом, как крики услышали, вскочили все.

– Ладно, тогда начнем с этого стола, – Гущин осматривал тарелки с остатками закусок, вазы с фруктами и осколки на земле.

Приехал прокурор Электрогорска вместе со следователем. Они стали совещаться с Гущиным, но до приезда экспертов никто ничего не трогал. Всех рабочих и официантов – как столичной кайтеринг-фирмы, так и ресторана «Речной» – отвезли в отдел, всех детально начали допрашивать, кто что видел, кто что заметил.

Открытым пока оставался вопрос с гостями банкета, которых и след простыл.

– Наших, здешних, я всех назову, кто присутствовал, – сказал Журчалов. – За остальных не поручусь. Не знаешь теперь, кого и спрашивать насчет приглашенных, вся их семья в морге да в больнице. Вдова Анна Архипова когда еще теперь в себя придет. У них охранник есть. Тот же самый, может, помнишь, кого тогда, в тот раз, ранили.

Гущин кивнул: он помнил.

Но все эти кивки и воспоминания оставались полнейшей загадкой для Кати.

Примерно через полтора часа прибыла сводная бригада экспертов-криминалистов ГУВД Московской области, куда вошли и несколько опытных токсикологов.

Катя уже осознала, что город Электрогорск, точно ловушка, точно защелкнувшийся капкан, не отпустит их от себя.

В полночь эксперты-криминалисты, осматривавшие всю территорию банкета, обнаружили на земле лужицы рвоты. И взяли первые «реальные», а не предполагаемые образцы для исследования и анализа.

Эксперты-криминалисты еще продолжали работать на месте, а полковник Гущин решил возвращаться в Электрогорское УВД, куда увезли работников ресторана «Речной» и кайтеринг-фирмы, обслуживавшей банкет.

Мэр Журчалов уехал домой – спать и вытрезвляться окончательно. Утром «прямо к оперативке» он клятвенно обещал «прибыть вместе с полным списком гостей, которых лично видел на юбилее».

Большего пока от этого очевидца было не добиться. Полковник Гущин решил узнать, что дал допрос официантов, с которыми беседовали электрогорские сыщики.

Ночные допросы – вещь неприятная как для свидетелей, так и для тех, кто допрашивает. Катя не слишком доверяла ночным допросам. Даже если они необходимы, как в данном случае, чтобы закрепить показания по «горячим следам», потому что часть очевидцев – сотрудники кайтеринг-фирмы – люди в Электрогорске вообще чужие, приезжие. Собрали свое банкетное добро в трейлеры – и привет, поминай, как звали. Потом ищи ветра в поле.

В Электрогорском УВД никто не дремал. Во всех кабинетах горели лампы, работали компьютеры, пищали принтеры, исписывались листы протоколов. И что же видели свидетели?

– …Они что, предъявят нам судебный иск? Вы это хотите дать мне понять? Но все продукты к банкету шли не через нас, к нам заказа на продукты не поступало, только на спиртные и безалкогольные напитки. Мы привезли с собой несколько ящиков. Да пожалуйста, берите образцы из того, что там осталось, разве я возражаю? – Менеджер-логист кайтеринг-фирмы (на его допрос полковник Гущин и следовавшая за ним как нитка за иголкой Катя заглянули во первых строках) с каждым новым вопросом оперативника все сильнее раздражался. – Наша юридическая служба отклонит любые иски и все претензии в данном случае. Мы доставили только заказанное оборудование для банкета – мебель, столовые приборы, цветы, освещение. Нет, я подозрительного вообще ничего не заметил. Было много гостей, около всех столов толпились люди, за главным столом, там, где была эта пожилая дама – именинница, гости сидели. Нет, я никого не знаю. И вообще, я в основном следил за своим персоналом, чтобы работали, а не прохлаждались. Послушайте, когда нам вернут все оборудование? Учтите, это собственность фирмы и я отвечаю за сохранность, я материально ответственное лицо!

– На мой взгляд, это довольно дорогой банкет, влетел заказчикам в копейку, – размышляла неспешно полненькая официантка кайтеринг-фирмы. – Мы приехали в ресторан, как обычно в таких случаях, за два часа до начала и стали все готовить. Потом прибыли гости, и все шло хорошо. А затем я услышала крик. Нет, я в тот момент находилась не рядом, я была возле трейлеров. Но крик был очень громкий, истошный такой. Крик боли… И сразу все смешалось. Я помню, кто-то кричал: «Она умирает!» и «Расступитесь, дайте ей воздуха!» и еще что-то в этом роде. Я побежала туда и увидела… Подождите, сейчас… девушка в розовом платье корчилась на земле. Ей пытались помочь, все суетились, кричали: «Есть здесь врач?» – но она вдруг затихла. И другая девушка, она лежала на боку, согнувшись, вокруг нее тоже суетились. И еще я увидела девочку – ее рвало у стола, потом она зацепила скатерть и все сдернула на землю – блюда, бокалы, вазы. Вот и все, пожалуй, что я видела. Мне самой там дурно стало, так все кричали вокруг, я еще подумала, а вдруг это теракт, сейчас бомба взорвется. Почему так подумала, я не знаю, просто в голову это пришло.

– Там все случилось одновременно, – молодой официант кайтеринг-фирмы давал показания охотно и оживленно, несмотря на поздний ночной час. – Слушайте меня, записывайте, не перебивайте. И девчонок я этих видел, это внучки юбилярши. И саму юбиляршу – такая важная вся из себя. Я принес ей апельсиновый сок, так она за льдом меня послала. Девушек я видел на всем продолжении банкета. Они то вместе ходили, то порознь. Эта старшая в розовом платье очень эффектная, мне один местный товарищ сказал – она конкурс красоты выиграла. Действительно, красотка. Самая младшая из них, юркая такая девчонка в гольфиках, в клетчатой юбчонке, все вокруг столов с десертами терлась. А вот третья девица… она одета была странно и, кажется, хромала. Вот ее первую я и увидел, когда все закричали, она стояла на коленях, держалась за живот, потом на бок упала. Я бросился к ней. Зубы у нее были стиснуты, глаза закатились, я только белки видел. Еще подумал – может, это эпилепсия? Но тут вдруг страшно закричала женщина. Это была заказчица… нет, не юбилярша, а другая – помоложе, кажется, ее невестка. В голубом таком открытом платье. И я увидел, что она что-то уронила – бокал или фужер.

– Когда все завопили: «Надо врача, есть тут врач?» – я сразу же бросился к шатру, самому крайнему у реки, – официант электрогорского ресторана «Речной» вторил в своих показаниях сотрудникам кайтеринг-фирмы. – Там главврач нашей больницы пил коньяк, я сам ему приносил – сначала бокалы, потом бутылку. Он сидел за столом – уже вдупель пьяный. Я ему пытался объяснить – что-то там случилось, кому-то плохо. И он сразу со мной пошел, но по дороге споткнулся о стол и упал. Все на землю полетело – чашки-плошки. И тут я увидел нашего мэра Журчалова, он возился с Архиповой, именинницей, та хрипела как-то странно, и я решил, что это ей плохо. А потом увидел, что есть еще пострадавшие – эти девушки. Вообще-то, я сильно испугался в тот момент. Сразу подумал, что их всех отравили… Почему я так решил? Так… у них же отца прикончили, застрелили в Москве. И потом еще была одна история, у нас тут столько слухов до сих пор обо всем этом ходит в городе. В общем, у них семейная вражда, вендетта. Но я не об этом тогда подумал. У нас в Электрогорске насчет отравлений тема как бы это сказать… плохая тема, темная история. Нет, к делу это не относится, потому что та история случилась очень давно, после войны. Но все равно. Я отчего-то сразу об этом вспомнил. И не я один.

– Я их всех отлично знаю, я раньше в кафе «Шелк» работала в торговом центре, а они туда часто заходят. Они сестры – Гертруда, Офелия и Виола. Имена супер, правда? Они учились в гимназии, а я в школе пятой, так что особых контактов нет. И потом у них такой папаша богатенький был. Но городок у нас маленький, все на виду. Так что я их знаю, – юная официантка ресторана «Речной» искренне пыталась помочь следствию, – Офелия вырядилась на юбилей бабушки как панк, этот ее кожаный корсет на шнуровке, мужики глазели. Особо-то ее вниманием они не балуют. Все старшей сестре достается… то есть доставалось, Гертруде. Правда, что она умерла? Уже там, на месте кричали: «Она мертва!» Но я не поверила. Как это? С чего? Только что смеялись, болтали, ели, пили девчонки, и вдруг… умерла. Так это дико все. Нет, я не видела, что конкретно они ели и пили. Я обслуживала главный стол. Я видела, что ела Адель Захаровна Архипова. Пробовала понемногу все закуски. Я ей горячее предложила, но она отказалась. А нашему мэру Журчалову я принесла отбивную со свеклой. Они пили шампанское, коньяк, соки разные. Да, Гертруду я видела с бокалом коктейля. И даже помню, кто ей его принес – их охранник Павел Киселев. Он подошел с их младшей Виолой, и они разговаривали у столов. Потом я видела, как Офелия наливала себе и Виоле крюшон. Вроде бы не полагается, потому что их младшая несовершеннолетняя, а в крюшоне алкоголь, но там всего лишь белое вино – шабли, поэтому никто им не сделал замечание – ни мать, ни бабушка. Да им и не до этого было. Столько гостей – пропасть! Насчет подозрительного… Да, кое-что было. Незадолго до того, как все это случилось и все закричали, я видела женщину. Она шла со стороны ресторана между столов по дорожке к берегу. Я еще подумала – припозднившийся гость, потому что уже иллюминацию зажгли и… Молодая блондинка, не наша, не из Электрогорска. Почему я так решила? Ну не знаю, но точно не здешняя. И еще я потом подумала, что она одета неподходяще, не для такого расфуфыренного банкета. Куда она делась потом? Я не видела.

– Я вообще там, на поляне, поначалу не был, я работал, как говорится, на подхвате, – еще один официант ресторана «Речной» давал показания под скрип принтера. – Примерно в шестом часу менеджер мне позвонил по сотовому и велел привезти со склада-холодильника еще мороженого, мол, гости налегают, а фисташковое и клубничное заканчивается. Это рядом тут проехать. И вот когда я возвращался, на повороте заметил машину. Водитель махнул мне, чтобы я притормозил. Пожилой такой дядечка, но странный – скрюченный какой-то или горбун, в общем, инвалид. Но видели бы вы его тачку – «Мерседес»! Он спросил: «Где тут у вас ресторан теперь?» Голос у него такой сиплый. Не знаю, отчего, но я после того, как все там случилось, эту встречу все время вспоминаю. Тогда подумал – гость едет, приглашенный, то есть приглашенные. Там с ним в салоне рядом кто-то сидел, только я не разглядел. А сейчас вот из ума у меня та встреча на дороге не идет. Зловещий какой-то тип, и взгляд такой, словно гвоздем тебя протыкает. Я ведь ему детально объяснил, как добраться.

– Гертруда очень красивая девушка, – молоденький бармен ресторана «Речной», которого допрашивали сыщики, выглядел потрясенным. – Она в гимназии училась, а я из пятой школы. Потом я в техникум поступил. А она… у них столько денег, ей и учиться-то было незачем. В детстве, совсем малышней, мы с ней дружили. И потом я всегда… в общем, я замечал ее всегда и везде. Она – нет, на меня не обращала внимания. Я ведь не ее круга, так они о нас теперь говорят. Но это неважно. Так вот сегодня днем во время банкета я часто на нее смотрел. То есть старался не упускать ее из вида, не то чтобы специально следил, но так получалось. Она потрясающе красивая девчонка. Спросите всех в нашем городишке – все пацаны хором подтвердят, Герка… Гертруда – это высший класс. За ней как тень вечно ее сестра Офелия ходит. Ее в гимназии «Филей» дразнили. Они очень дружны с детства, Гера… ничего что я ее так называю? – как прежде, в детстве, ее очень опекает, заботится о ней. То есть опекала. Так с ней все, конец? Нет ее больше, она умерла? – Бармен всхлипнул. – Вот черт… черт, вот гадство! Она подошла ко мне, то есть к стойке бара. И я заметил, что она очень бледная, она попросила воды минеральной со льдом. До этого я ее видел лишь издали. Вокруг нее столько мужиков всегда крутится. Еще я видел, как она с матерью говорит. И сестры к ней подходили. Они закусывали все вместе у столов, а Пашка Киселев, этот дебил, им принес что-то выпить – он не у меня брал, не в моем баре. И еще я видел… вы спрашиваете, что-нибудь мне запомнилось, в память врезалось. Но это не о Гере, это о ее бабке. Она вместе с какими-то гостями, это супружеская пара, кажется, разговаривала с Гертрудой и ее сестрами, а затем они втроем – не девчонки, а те муж и жена вместе с Адель Захаровной подошли ко мне, и тут к старухе подбежал официант и подал ей записку. Она прочитала ее, сразу извинилась перед этими типами – супругами и пошла через лужайку – медленно, а потом быстро, насколько ее возраст позволял.

– Что вы меня все спрашиваете? Ничего я не знаю, я за тарелками смотрела, за посудой ресторана, чтобы кто чего не уволок под шумок, а не за этими п… гостями. Черт с ними со всеми! Буржуи. Вы лучше поинтересуйтесь – откуда у них, у Архиповых, столько бабла на все это обжорство. Подумаешь, семьдесят лет – в гроб пора ложиться, а не юбилеи праздновать, – полная краснощекая злая официантка ресторана «Речной» и не собиралась выказывать сочувствия и жалости. – Вот и допраздновались, довыпендривались. Бориса Архипова, папашу ихнего, пристрелил в Москве киллер, и поделом – он завод наш продал, у города заводские деньги украл. Все карманы себе набивал, а потом они все в фирме ихней деньги делили, не поделили. Думаете, из-за чего это все? Все из-за бабла, небось с них требуют, а старая карга Адель и невестка ее Анька делиться не хотят. Вот и получили подарочек на день рождения. Да не видела я ничего, что вы ко мне пристали? Я вам говорю – я, по-ихнему, теперь черная кость, прислуга, только при тарелках грязных, и эта крыса метрдотель наш еще постоянно ходит-зыркает, чтобы какой лишний кусок себе домой не взяла. Я лишнего никогда не беру! А чтобы там бутылки с коньяком по карманам совать, как он это себе позволяет… О, кстати, вспомнила! Видела я младшую их соплячку Виолку. Пошла девка вразнос, а ведь ей и пятнадцати еще нет. Напилась там и все к этому ихнему шоферу приставала, Пашке Киселеву. Пьяная чуть ли не на шею ему вешалась, все норовила обнять. Сеструха ее, ну эта, которая Филя… да, Офелия, имена у них офигеть – та ее все успокоить пыталась, урезонить. А сама вырядилась как чучело гороховое. В кожаную какую-то жилетку, ну да, корсет и юбку – мама ты моя, до полу, грязь подолом мести. Такие телеса, как у нее, прыщавые прятать надо, а не напоказ выставлять. Да еще поясом затянулась! Все на нее пялились как на ненормальную, а она небось думала, что это ей внимание оказывают. Да, да, это я первая к Герке, старшей их, подбежала, когда все это началось. Как все было? Во сколько это случилось? Я почем знаю – народу полно, иллюминацию зажгли, они фейерверк ждали над рекой, там петарды установили. И вдруг я смотрю – Герка-то у стола на земле корчится, катается. Я к ней, схватила ее, повернула лицом вверх, а лицо у нее почернело, и губы черные, куда вся красота делась сразу? Кто кричал? Она и закричала – от боли, жуткий такой крик из самого нутра. Ну я испугалась и тоже крикнула, чтобы внимание привлечь – пьяные же все, наклюкались, гости эти… И тут все сбежались, орать начали. А Герка выгнулась так, тело у нее словно закаменело. Я крикнула, чтобы врача нашли, чтобы «Скорую» скорей вызвали, только видела, что все без толку. Скончалась она.

– Я обслуживал стол под тентом, – приглашенный сомелье из кайтеринг-фирмы четко отвечал лишь на поставленные вопросы. – Моя обязанность – открывать шампанское и давать пояснения гостям по винной карте. Там у стола собралась группа знакомых Анны Архиповой. Она к нам приезжала в фирму за несколько дней до банкета и делала заказ. Свекровь ее я не знаю, прежде мы никогда не встречались и к нам в фирму она не приезжала. И в этот вечер я увидел ее свекровь впервые. За столом под тентом произносили тосты, что-то насчет профсоюза, партийного движения, но я особенно не прислушивался. Говорила в основном Анна Архипова. Да, я вспомнил, она сказала, что она не Индира Ганди и еще… сказала, что ее муж выступал против власти и за это его убили. Что, мол, она не ходит на митинги, но все равно не согласна и хочет процветания и перемен. Это я запомнил. Еще подумал, какая женщина… А потом шампанское кончилось, и я взял тележку и пошел по дорожке к трейлерам, у нас там запас, винный погреб на колесах. И тут ко мне подошел мужчина пожилой, такой низенький старик. Очень необычная у него внешность, я даже сначала решил, что он карлик. Но нет, видимо, это какая-то болезнь у него. Но одет очень прилично – ботинки у него от Гуччи, я эти дела сразу для себя отмечаю. И на пальце перстень вот с таким бриллиантом. Он окликнул меня и спросил – здесь ли проходит вечеринка? Да, он именно так выразился и усмехнулся при этом. Я сказал, что это закрытое частное мероприятие, гости по списку. Ну и все в таком духе. Тогда он выдернул из кармана визитницу, достал визитку, что-то нацарапал на ней шариковой ручкой и протянул мне с чаевыми. Сказал, чтобы я передал это имениннице. Что он, мол, будет ждать ее у ресторана. Я ответил, что передам записку, но сначала заберу вино. Что там было написано, я не смотрел. То есть я специально не читал, так что имени и фамилии этого старика я не знаю. Но когда я нагружал тележку, то выронил визитку и наклонился поднять. Она упала обратной стороной, и я увидел, что он там написал: «Ну здравствуй, старая сука, не забыла меня?» Я отвез тележку с бутылками под тент, а сам подошел к этой пожилой женщине в синем платье, свекрови, отдал записку и сказал, что ее ждут у ресторана.

– Если вы подозреваете, что это пищевое отравление и все дело в продуктах, вы ошибаетесь. Продукты свежайшие, первоклассные, мы за этим особо следим, – шеф-повар ресторана «Речной» так волновался, что то и дело просил «водички попить». – Но я отвечаю лишь за свою кухню. За то, что с собой привезли эти московские, я ручаться не могу. Я вообще был против, чтобы мы делили заказ с ними. Может, мы бы своими силами сделали не все так шикарно, зато не произошло бы вот таких трагических инцидентов. Простите, вы следователь? Ах, оперуполномоченный… Но вы ведь местный? Нет? А, из областного уголовного розыска, значит, вы тоже приезжий. Понимаете, в нашем городе все, что связано с токсикологией, интоксикацией, пищевыми отравлениями, – болезненная тема. Мне еще моя мать рассказывала. Конечно, это к делу не относится, но… Поверьте, в городе теперь станут болтать бог знает что. Сразу вспомнят такие вещи, которые, кажется, давно забыты и похоронены. Когда все это случилось, я был на лужайке – мы с поваром Семеновым представляли фирменное горячее «телятину-фламбе». Я как раз поджигал коньяк, пламя вспыхнуло синее, тут нам захлопали, и вдруг раздался этот вопль. У меня прямо сердце оборвалось. Так неожиданно, так страшно. Все куда-то побежали. А я застыл на месте, и эта бедная девчушка Виола… она оказалась рядом, ее вырвало прямо на меня, на мое несчастное «фламбе». Я попытался помочь ей, но она отпихнула меня, оперлась на стол и внезапно сдернула скатерть, все полетело на землю – тарелки, бокалы, блюда с десертами. Ее стало рвать. К ней подбежал официант и главврач нашей больницы, но его сразу позвали помочь Архиповой Адель Захаровне, которой тоже стало плохо, кричали, что она умирает.

Роза Петровна Пархоменко услышала, как открылись ворота на участке.

В этот вечер Роза Петровна не включала света, лишь телевизор работал с приглушенным звуком, плодя причудливые тени на стенах и потолке.

В саду мерцали фонари на солнечных батареях по обеим сторонам дорожки. Роза Петровна медленно вышла в сад.

Невестка Наталья возилась у гаража, открывая двери, собираясь загнать свою машину.

– Поздновато ты вернулась, – сказала Роза Петровна. – Как успехи?

Наталья не ответила, села за руль и начала осторожно задом подавать машину в гараж.

Водила она лихо – носилась по Электрогорску, по шоссе на большой скорости.

Роза Петровна подошла ближе. Она ждала, пока Наталья поставит машину.

– Как успехи, я спрашиваю?

– Все в порядке, мама.

Наталья вылезла из салона, закрыла двери гаража и прислонилась к ним спиной.

Мощный фонарь, укрепленный на крыше, слепил глаза Розе Петровне, и она не видела выражения лица невестки.

– В городе кое-что произошло. Я подумала, что вам, мама, нужно узнать об этом как можно скорее. Поэтому я так торопилась.

Роза Петровна подняла было руку козырьком к глазам, но тут же бессильно опустила.

– Странно выглядишь. Что-то не пойму я, не вижу. Что это на тебе надето, что за тряпки? Чье это?

– Я не успела переодеться, говорю же – я торопилась вернуться, сказать вам. Кое-что случилось. И нас об этом станут спрашивать.

– Те же, как и в прошлый раз. Снова придут к нам. Возможно, даже вызовут на допрос. Лучше нам обсудить все сейчас. Договориться. Чтобы не вышло вреда.

Желтый фонарь-прожектор слепил глаза Розе Петровне. Слепил так беспощадно, что она ощущала себя растворенной, распавшейся на атомы в кромешной тьме.

О, погасите, погасите, задуйте пламя, разбейте чертову лампу…

– Что ты приняла, Наташка? Бог мой, что ты приняла на этот раз, какой наркотик?

– Ничего. Вы слышали, что я сказала? Сегодня вечером в городе кое-что произошло. Нам надо поговорить, мама.

В морг на осмотр тела в пятом часу утра Катя ехать отказалась. Полковник Гущин и сам не торопился. Катя видела – он напряженно ждет звонка из больницы. Как там остальные потерпевшие? Как их состояние? Не появятся ли другие покойники?

Но из больницы не звонили. И, закончив с опросами первой партии свидетелей, Гущин все же решил ехать в морг осматривать труп. Из Областного бюро судмедэкспертиз в этот ранний час вызвали опытного патологоанатома, эксперты-токсикологи, закончившие забор образцов для исследования на «поляне» ресторана «Речной», тоже не покидали Электрогорск, терпеливо ждали, чтобы присутствовать на вскрытии.

– Без ясных данных судмедэкспертизы мы пока блуждаем в потемках, – сказал Гущин. – У меня от всех этих показаний в голове такая каша. Позже начнем разбираться детально. Во всей этой истории ведь есть еще предыстория.

Катя про себя подумала: о да, еще какая предыстория. И вы, Федор Матвеевич, мне расскажете известную вам часть, а я с вами поделюсь еще более «ранней версией».

Но это потом, позже. А пока…

– Я протоколы отксерю, почитаю и подчеркну то, что мне покажется важным, – Катя вышла вслед за Гущиным в коридор: пусть старик, уезжая, знает, что она в отделе, сидит тихо как мышь, бумагами шуршит. То, что она собиралась предпринять в это утро, показалось бы Гущину странным, ну совершенно не относящимся к происходящему. И он бы этого, конечно, не одобрил.

Ладно, мы всегда шли своим путем. Пускай кривым и неторным, но к разгадке тайн прямых путей нет.

Расставшись с полковником Гущиным, Катя тут же начала заглядывать в кабинеты, где следователи продолжали допросы. Искала она повара ресторана «Речной» – его показания они с Гущиным слышали лишь в форме беседы с оперативником, после которой последовал официальный допрос следователем прокуратуры. Закончился ли тот допрос?

Да, закончился. Катя столкнулась с поваром ресторана уже на пороге кабинета, его отпустили.

– Извините, пожалуйста, не могли бы вы уделить мне несколько минут? – спросила Катя. – Если хотите, поговорим по пути, уже светло, вы далеко живете?

– Да нет, пешком дойду, – повар похлопал себя по карманам куртки. – Сигареты, курить хочу – умираю, а там у вас в отделе датчики пожарной сигнализации.

– И камеры наблюдения. В ресторане вашем камер нет?

– Только на входе, но сейчас залы мало кто заказывает, особо популярна летняя веранда и наша площадка на берегу реки. Меня уже следователь спрашивал про камеру наблюдения.

– Да, да, я только вот думаю, что даже если бы там на каждом дереве камер понатыкали, это мало бы помогло. А вы как считаете?

Повар щелкнул зажигалкой и закурил. Они стояли во дворе Электрогорского УВД, где в этот ранний час уже столько полицейских машин.

И заря… какая-то слишком безмятежная, слишком красочная алая… кумачовая заря занималась там, на востоке, над заводскими корпусами. От бессонной ночи и волнения глаза повара были красными как у кролика, вдыхая с жадностью дым, он морщился. Катя вспомнила его фамилию из протокола – Ермолюк.

– Жаль, что испортили ваше фламбе, – сказала Катя. – А вы верите, что прошлое возвращается?

– Я слышала, что вы говорили оперативнику, интересовались – не местный ли он. С местными на эту тему говорить проще, да?

– Вы знаете на какую. Болезненную. Давно, очень давно похороненную тему, вроде бы забытую. Это же ваши слова во время допроса?

– Я живу на Фабричной улице, не надо меня провожать, вам ведь еще возвращаться, давайте тут поговорим.

– Я знаю про «отравительницу детей» Любовь Зыкову, – сказала Катя. – Ведь это о ней вам рассказывала ваша мать? Так, по-вашему, прошлое вернулось?

– Нет, ничего такого я не думаю. Это старая история пятидесятых годов. Но это не легенда. Все это было на самом деле тут у нас, в Электрогорске.

– Я знаю. Когда вы на банкете увидели пострадавших, тех девушек, вы ведь про это вспомнили?

– Вспомнил. И вспомнят все, кто тут живет, кто родом отсюда. Вы не представляете, какие уже сейчас слухи начали расползаться по городу.

– Такие, что наш ресторан можно закрывать. И все городские кафе тоже.

– Ваш ресторан тут ни при чем.

– А тот лагерь пионерский тоже был ни при чем, так на том месте вот уже полвека пустырь, лес, бурелом. А гальванический цех в развалины превратился. Как бельмо на глазу у всего города столько десятилетий, а ни у кого рука не поднялась эти развалины сломать, потому что… потому что это наш Электрогорск, понимаете?

– Нет, не понимаю, при чем тут гальванический цех?

– Так ведь ее сожгли там, эту ведьму, эту тварь.

– А говорите, что все знаете.

– Я не сказала, что знаю все, – Катя заглянула в лицо повара Ермолюка. (Невзрачный, невысокий, лет сорока, в помятых брюках, со впалыми щеками, под мышкой держит аккуратно свернутую белую форменную поварскую куртку с золотыми пуговицами.) – Как такое могло быть, что ее сожгли в цеху? Ее ведь увезли из Электрогорска в Москву, в тюрьму.

Хотелось еще добавить – ее ведь снимали для учебной кинохроники сотрудники киностудии МВД. Но она не сказала об этом повару Ермолюку.

– Ее потом привезли сюда к нам, мне мать рассказывала, в город, то ли на очные ставки, то ли чтобы на месте все показала сама – там, в лагере. А народ вышел на улицы. Родители школьников – тех, которые умерли от ее яда, и тех, кто в больнице еще оставался. И вообще, все горожане. Эти ваши менты они ничего не сумели сделать с толпой. И толпа ее схватила и потащила к цеху гальваники. И там ее бросили в емкость и включили рубильник, дали заряд на тысячу вольт. Она сдохла, сгорела. На старом кладбище ее могила.

– Что же там похоронили – горсть пепла? – спросила Катя.

– Можете сами убедиться, на кладбище – могила, там нет имени, но все в городе знают. Все дети Электрогорска знали… Я сам туда ходил с ребятами, когда мы в школе учились.

– А как ее поймали, ваша мать вам не рассказывала?

– Схватили, арестовали.

– А я могу утром побеседовать с вашей матерью?

– Она умерла два года назад.

– Извините. Мне нужно с кем-то поговорить из ваших земляков, пожилых, кто помнит, возможно, какие-то детали.

– Сходите в пятую школу, – сказал повар Ермолюк. – Они ведь все там учились, те подростки, которых она убила. Учились в одном классе, а летом в лагерь родители их отправили. Лагерь был от завода – тут совсем недалеко, красивое место было в сосновом бору. Все лучшее – детям, завод тогда старался, не то что сейчас. Мама моя так говорила, не уставала повторять. Мы – дети рабочих. Моя мама тоже училась в пятой школе, в том году, как она рассказывала мне, как раз перешла в третий класс. А те были старшеклассники, им всем было лет по четырнадцать-пятнадцать.

– Пятая школа где находится?

– Садитесь на трамвай, остановка – «Сквер», проедете фармацевтическую фабрику, потом остановка «Заводской проспект», следующая – «Школа».

Повар Ермолюк, родившийся десятилетием позже событий, о которых он так страстно рассказывал, расстался с Катей во дворе УВД.

Катя вернулась в отдел и до восьми утра внимательно читала отксеренные копии протоколов допросов (она же обещала Гущину), затем она зашла в круглосуточный «Макдоналдс» на углу и заказала большой эспрессо. Паренек за кассой жизнерадостно предложил ей завтрак с «макмаффином и апельсиновым соком».

Катя от завтрака отказалась. Не то чтобы она опасалась есть в городе, в котором тема «отравления, интоксикации» вот уже более полувека являлась «болезненной», однако…

Сделав глоток горячего крепкого кофе, она посмотрела на картонный стаканчик. Повертела его в руках.

Вот так и развивается паранойя. В таких городах, в «которых всегда что-то случается», паранойя прилипчива как грипп…

Электрогорск давным-давно проснулся. Трамвай брали штурмом пассажиры. Катя, заставив себя проглотить весь, весь(!) чертов электрогорский кофе до капли, втиснулась, заплатила за проезд и через турникет пробралась в переполненный салон.

Ароматы Электрогорска ударили ей в нос – дешевые духи, чеснок, отрыжка похмелья, запах копченой рыбы, аромат антоновских яблок, малосольных огурцов, укропа и мяты, добавленной в крепкий утренний чай.

От мяты, а может, от бессонной ночи, от голода закружилась голова. Катя ощутила себя легкой, как отпущенный к небу шарик.

В отделе, возможно, ее ждут важные новости – из больницы, со вскрытия, но все это потом, позже.

Сейчас трамвай – электрогорский призрак – везет ее в прошлое, в пятую школу, где «они все учились». Да, когда-то учились, так давно, что и не вспомнить…

Катя вышла на остановке «Школа»: за оградой массивное здание желтого цвета, фасад в стиле сталинского ампира, шесть этажей, на первом – явно спортивный зал с большими окнами. Сбоку – современная пристройка из бетона и там тоже целый спортивный комплекс.

До начала учебного года оставались считаные дни. Учителя уже занимали исходные позиции. Катя показала охраннику удостоверение и спросила, где она может поговорить с директором школы. Но ей предложили подняться на второй этаж к завучу Ильиной.

На втором этаже кипел косметический ремонт – таджики-рабочие красили оконные рамы, старый вощеный натертый до блеска паркет прикрывал полиэтилен. В школьном туалете «для мальчиков» меняли двери в кабинках, исписанных сентенциями прошлых поколений школяров. На шаткой стремянке балансировал некто в спортивном костюме и лохматой шваброй аккуратно чистил лепнину.

За всеми работами наблюдала полная брюнетка лет пятидесяти в строгом деловом костюме. На плечи, чтобы не запачкаться краской и побелкой, она накинула синий рабочий халат.

«Таких халатов сейчас и не найдешь, – подумала Катя. – Все робы да спецовки оранжевого цвета. Это винтаж, наверное, когда-то из дома принесла, так с тех пор в кабинете в шкафу и висит».

Катя представилась завучу Ильиной по полной форме, вежливо и важно, с предъявлением удостоверения. И тут же беспокойство отразились в черных как ночь глазах завуча Ильиной.

– Неужели наши ученики что-то натворили? – спросила она тревожно.

– Нет. Дело гораздо хуже. Вчера вечером тут у вас, в городе на банкете в ресторане произошло массовое отравление. – Катя по укоренившейся привычке слегка опережала официальную версию (факт отравления эксперты еще не подтвердили). – Несколько человек сейчас в больнице, в тяжелом состоянии. Один… одна умерла.

– Банкет в «Речном»?

– Юбилей Адель Архиповой? – Завуч оглянулась по сторонам. – Она умерла, да?

Катя ждала нового вопроса, но завуч Ильина молча смотрела на человека со шваброй, демонстрировавшего чудо эквилибристики под потолком.

– Мы расследуем сейчас это дело, – Катя решила не отступать. – Но меня также интересует очень давняя история… преступление, которое произошло в вашем городе летом 1955 года. Тогда здесь в Электрогорске тоже произошло массовое отравление, в пионерском лагере погибли подростки. И все они учились в вашей пятой школе.

– Пройдемте в учительскую, пожалуйста, – сухо сказала завуч Ильина и потом громко – рабочим: – Аккуратнее тут, приду – проверю качество!

В просторной пустой учительской с великолепными светлыми старыми окнами и вполне современной мебелью и компьютерами завуч Ильина пригласила Катю сесть.

– Подростки учились в этой школе, а сама убийца по фамилии Зыкова была принята на работу в пионерский лагерь в качестве преподавателя физкультуры, так, кажется?

– Любка-ведьма придет, с собой яд принесет…

– Что? – Катя не ослышалась, это тихо скороговоркой детской считалки произнесла завуч Ильина.

– Да, с собой яд принесет. У нас ведь маленький город. И приезжих мало, и уезжали отсюда редко. Вроде и Москва недалеко, а вроде как и далеко. А тут завод, фабрика, люди всегда работу у нас в городе находили. Даже в последние годы. Сядьте утром в электрогорскую электричку – свободно, не то что в Клинской, Чеховской, не говоря уж о Тверской, оттуда валом валит народ на работу в Москву. А у нас все здесь и работают, и живут, и детей растят. Сами в школе учились, потом и детей своих привели. Я хочу, чтобы вы поняли, что наш Электрогорск – особенный город.

– Гертруда Архипова.

Завуч Ильина прижала в испуге ладонь ко рту, словно сдерживая возглас.

– А две ее младших сестры сейчас в больнице в реанимации, и Архипова тоже там. Ждем вестей об их состоянии, – сказала Катя.

– Гертруда и Офелия Архиповы учились в нашей школе – старшая до пятого, средняя до третьего класса, а потом тут у нас образовалась гимназия с углубленным изучением языков, программирования и истории искусств, и родители перевели девочек туда. Младшая их уже туда пошла в первый класс, она, кажется, один год пропустила. Что вам за смысл сейчас заниматься отравлением 1955 года?

– В Электрогорске помнят отравительницу детей Любовь Зыкову, – сказала Катя. – Сначала я лишь предполагала это, теперь убедилась – помнят. Через столько лет эта жуткая история не забылась. И вот теперь в вашем городе уже второй случай отравления людей.

– Было совершено убийство с помощью яда.

– Зачем вы пришли к нам в школу? Вы что, кого-то из учителей подозреваете?

– Нет, что вы. Я пришла в надежде узнать побольше о том старом преступлении. О погибших учениках, о тех, кто, быть может, выжил. Кто что-то помнит.

– Когда я еще училась в школе, мы уже пели вот эту считалку «Любка-ведьма придет», а отец мой темнел лицом, снимал ремень и сразу же лупил меня как сидорову козу. Строгий был человек. А тема эта всегда была с тех самых пор тут у нас под запретом. – Завуч Ильина скрестила на полной груди руки. – За любой вопрос по этой теме – ремнем, так мой отец меня воспитывал. Но мы все равно все узнавали сами, шептались, передавали друг другу, рассказывали и на то место ходили, в лагерь «Звонкие горны». Дети всегда задают вопросы. И мы задавали, и потом, когда я уже после института юной училкой в эту самую пятую школу пришла, – тоже спрашивали. А уж сегодняшние дети, в силу своего развития, такие порой вопросы задают… Не знаешь, что отвечать. Я помню, когда сама узнала, школьницей – не от взрослых, а от подружек, меня это в шок повергло. Она же, эта убийца, воевала на войне, ее наградили. Она была разведчицей. Сейчас столько сериалов про войну, про разведчиков. И тогда мы тоже в кино бегали, фильмы о героях войны – да мы жили ими. До Электрогорска немцы в войну не дошли, их тут совсем близко остановили, был рубеж обороны, и завод работал, не эвакуировался. И мы все спрашивали: как же так, чтобы после всего она приехала сюда к нам и сотворила такое. За что? Я и до сих пор это спрашиваю. А когда подростки начинают задавать вопросы на уроке, на перемене… я приказываю им замолчать и не поднимать эту тему. Мне нечего им сказать, я не могу объяснить.

– Может быть, вы знаете каких-то непосредственных свидетелей тех событий?

– Все умерли – те, кто был тогда взрослым. А кто был детьми… Кстати, как странно… вчера вечером я видела на улице в машине Петра Глебовича, он так давно в Электрогорске не появлялся.

– Грибов, наш бывший сосед по дому. У нас когда-то были квартиры на одной площадке. Мне рассказывали, в общем, я всегда знала – он один из выживших учеников. Он уже пожилой человек сейчас.

– А информация о других учениках? Может, у вас сохранился архив, нет ли сведений в школьном музее?

– Музей у нас прекрасный, но все экспонаты там начинаются с шестидесятых. Думаете, прежнее школьное руководство хотело хранить память о той трагедии?

– А как эту отравительницу поймали, вам известно? – Катя задала тот же самый вопрос, что и повару Ермолюку.

– Люди на нее указали.

– Какие люди? Кто-то из персонала лагеря?

– Наверное, я не знаю. Разве это сейчас через столько лет важно?

– Мне тут рассказывали про ваш старый цех гальваники. Это правда, что там она нашла свой конец?

– Да, так в городе говорят. И это справедливо. Вы считаете, нет? А я считаю, сто раз да. За все, что она тут натворила. За жизни, которые она отняла, за горе, которое причинила. И за наши разбитые вдребезги детские иллюзии о войне. Тут даже не было никакого следствия после, никого не посадили.

– Кроме этого Петра Грибова, кого вы еще можете мне посоветовать, с кем можно поговорить?

– Зайдите к Суворовой Клавдии Ивановне. Правда, сначала вам надо с ее опекуншей из собеса связаться. Клавдия лежачая после инсульта, так что дверь она открыть сама не может. Договоритесь, чтобы вас у нее встретила сотрудница собеса. Это на Заводском проспекте, дом 10, на первом этаже квартира. Там еще рябина под окном. Моя мама с ней была дружна, скажите тете Клаве, что вы от Инны, то есть от меня. Так она вас поласковее примет.

И за этот совет и напутствие Катя поблагодарила завуча Ильину.

Перед тем как вернуться в отдел к протоколам допросов, Катя решила заехать в больницу. Утренний час пик миновал, и трамвай, главная электрогорская достопримечательность, снова гостеприимно впустил ее в салон.

Осторожно, двери закрываются…

О, эта дневная загадочная прелесть подмосковных городков…

Когда все давно уже встали, не спят. А кто где – неизвестно, словно прячутся до назначенного часа.

Пустые улочки с припаркованными машинами.

Столетники и кактусы на подоконниках.

Тихие дворы, окна, отмытые до блеска, закрытые двери.

Вроде как полная отрешенность от происходящего и вместе с тем острое зоркое любопытство и бессмертная память.

Мимо всего этого катит под горку, дребезжа, электрогорский трамвай.

Остановка – «Фармацевтическая фабрика». Остановка, остановка, остановка… Следующая остановка – «Больница».

Катя для начала направилась в приемный покой, первой встретила там старшую сестру, показала удостоверение, та тут же сама позвонила в реанимацию.

– Все в порядке, они живы. У всех троих состояние средней тяжести, но стабильное. Обеих девушек переводят в отделение терапии, они вместе в одной палате. Там у них сейчас их мать и врачи, только что начался обход. Адель Захаровна Архипова пока еще в реанимации, но к обеду ее переведут в кардиологию. Первичный диагноз – подозрение на инфаркт – не подтвердился.

– Как вы сказали – подозрение на инфаркт? – переспросила Катя. – Не токсикология, не отравление?

– Диагноз при поступлении – подозрение на инфаркт миокарда, – старшая сестра сверилась с компьютером. – Он не подтвердился.

– Когда с ними можно будет побеседовать?

– Не раньше завтрашнего дня, если лечащий врач разрешит. А что, полицейский пост так и останется тут у нас? – спросила медсестра. – Там ведь еще и охранники из ЧОПа, и мать девушек Анна Архипова с собой охрану привезла.

– До выяснения всех обстоятельств дела и полицейские, и охрана останутся дежурить, – веско ответила Катя, хотя сама впервые услышала обо всем этом.

Обдумывая слова медсестры о «первичном диагнозе», она деловито зашагала по дорожке больничного парка к зловещему на вид строению, выкрашенному суриком с железной дверью. Тут располагался городской морг и прозекторские.

К счастью, входить и испытывать свой нежный организм вонью формалина и хлорки ей не пришлось. Полковник Гущин появился на пороге сам. Вдохнул свежий воздух с таким видом, словно только что поднялся с самого дна Марианской впадины.

– Наш пострел везде поспел, – приветствовал он Катю. – Как всегда вовремя ведомственная пресса.

– Угадали, из этого дела получится потрясный репортаж, – ответила Катя. – Не каждый день у нас отравления. Только вот все больше и больше неясностей.

И она тут же поделилась новостью о состоянии здоровья Архиповой.

– Они ошибаться могут, а потом еще неизвестно, что привело к таким результатам, что инфаркт заподозрили. И с этим тоже разберемся, – Гущин после долгих часов в прозекторской бок о бок с патологоанатомом и токсикологами все, кажется, не мог надышаться.

– Что показало вскрытие? Какова причина смерти Гертруды Архиповой?

– Ты вот сразу запомнила, как девочек зовут, а я все путаю.

– Имена в честь героинь пьес Шекспира.

– Не читал, фильм смотрел со Смоктуновским.

– Отчего она умерла?

– Отек легких и паралич органов дыхания, – отдышавшись, Гущин тут же сунул в рот сигарету. – Но вот в результате чего это произошло… Анализы, токсикология готовы будут лишь через двое суток, эксперты все образцы с собой забирают в нашу лабораторию. Кроме того, они заберут на исследование анализы ее сестер и бабули тоже.

– У покойного майора Лопахина симптомы были те же?

– Отек легких – да, паралич дыхательной системы – да. У него таллий попал с инъекцией сразу в кровь. Мне токсиколог наш объяснил – эффект оказался смертельным моментально. Все обычные стадии отравления таллием и самый основной признак – выпадение волос при этом как бы оказались пропущенными, не проявились.

– Федор Матвеевич, что вы искали вчера утром там, на его даче?

Гущин прищурился, пожевал сигарету.

– Ты заметила, где у него след от инъекции?

– Нет. Я же тела не видела. Даже фотографий.

– Вот здесь, – Гущин указал на свое левое предплечье. – А сам он правша. И сидел за рулем. Управлял в этот момент своей машиной, сам подкатил к светофору. Представить себе, что кто-то сидящий с ним рядом на пассажирском сиденье тянется через руль и вонзает ему в левое предплечье шприц… Абсурд, гораздо легче и быстрее уколоть в правую руку или в ногу. А вот диабетик, когда сам себе делает инъекцию, если он правша, обычно впарывает себе укол именно вот в это место – в свое предплечье левое, в мякоть. Тут мы и нашли след от укола у майора. Какой вывод?

– Он сделал себе смертельную инъекцию сам? Это самоубийство?

– Вы его хотели найти на даче?

– Я хотел убедиться, что его там нет. Хотя и это тоже абсурд, потому что он не мог сделать себе смертельную инъекцию там, на даче, перед выездом… Он получил лошадиную дозу яда, ему бы времени не хватило до-ехать до светофора. Я все там обыскал и теперь знаю точно: шприц, который мы ищем, пропал. А вот где он? Если Лопахин ехал один, кто его взял?

– Может, кто-то из водителей машин, пока они все там стояли в пробке?

– А вот это вопрос. Вообще, кое-что и кроме шприца ненайденного меня на его даче-чаче заинтересовало.

– Меня тоже, Федор Матвеевич.

– Не так все просто и с тем, что вскрытие сейчас дало. У Гертруды Архиповой причина смерти вроде бы та же. Но токсикологи что-то не спешат с выводом, что и тут у нас таллий. Хотят сначала дождаться результатов всех анализов.

– Вы в отдел сейчас? Ведь мэр Журчалов обещал список гостей привезти, свидетелей.

– Допросами свидетелей займутся следователь прокуратуры и мои из опергруппы. Я возвращаюсь в Москву. И тебе тоже советую.

– Почему в Москву, как же это? Сейчас?!

– Для начала вернуться со мной в Москву, поехать домой и выспаться хорошенько. А вечером собрать сумку для командировки. Наскоком с этим делом разобраться не получится, это Электрогорск. Уезжать-приезжать, кататься на машинке не получится тоже. Сюда надо приехать, тут остаться, внедриться и разбираться, разматывать весь этот чертов клубок. Всю эту их проклятую многолетнюю вендетту. Так что решай сама, и с начальством пресс-центра насчет командировки сюда договаривайся тоже сама. Если отпустят – я буду рад, ты иногда нет-нет да какую-то мысль оригинальную подкинешь. Мозги у тебя быстрые на разные фокусы криминальные. То есть я хочу сказать – дельное порой говоришь, хоть и странные вещи на первый взгляд.

В другое время Катя бы «зарделась как маков цвет» от этой ворчливой похвалы (дорогого стоит слышать такое криминальному обозревателю пресс-центра из уст шефа криминальной полиции!), но не в этот раз.

Из всего сказанного мозг выхватил лишь одно слово «вендетта». Это еще что такое? О чем это полковник Гущин?

Михаил – Мишель Пархоменко проснулся, словно его толкнули. Где-то близко во тьме зудел комар. Но не это разбудило.

Домой он вернулся поздно, позже Натальи, домашние уже спали, когда он загнал свой внедорожник в гараж и открыл ключом входную дверь.

Нет, насчет «своего внедорожника» – тут закралась ошибка. Машина была унаследована Мишелем Пархоменко от старшего брата Александра.

И вот сейчас, проснувшись во тьме собственной спальни в холодном поту, Мишель увидел брата.

В маленьком похоронном бюро в Ларнаке служащие медленно и осторожно опускали крышку на дорогой гроб из полированного дуба. Крышка глухо стукнула, щелкнул фиксатор, и служащие начали завинчивать болты.

Мишель все это видел – и сейчас, и тогда. Именно он привез гроб с телом брата с Кипра.

Они летели в одном самолете – Мишель в салоне, брат Сашка в своем гробу в багажном отделении. Они летели вместе в последний раз, и видит бог – не разбились.

Нет, что-то все же разбилось…

Ах да, бокал с недопитым пивом в баре на Петровке, смутно косящем под истинный английский паб. В баре под самым боком у ментов на улице Петровка, куда Мишель приехал на такси из консерватории, где пытался в очередной раз сдать экзамен по композиторству.

Брат Сашка любил это место и часто сюда забредал, когда дела вынуждали его приезжать в Москву.

Не комар это зудит, а убогая греческая флейта из того похоронного оркестрика, который наняли в Ларнаке служащие похоронного бюро для прощания с покойным. Помнится, когда Мишель приехал, оркестрик уже пыжился, играл – скрипка, валторна, аккордеон, флейта, барабан. Что-то щемящее и чужое, скорбное, похожее и на плач, и на вой.

Заткнитесь! Прекратите играть! Все фальшиво!

Мишель Пархоменко откинулся на подушки, они промокли от его пота. Ночь теплая, конец лета, а все еще нет прохлады. Но отчего все возникло, вспомнилось так ясно именно сегодня? Ведь он так устал… И уснул сразу, без сновидений.

Но вот над потным лбом запел комар и…

Не комар, греческая флейта…

Приглушенные голоса за дубовой стойкой московского бара, косящего под истинный лондонский паб.

– Мишель, ты брат мне, моя кровь родная, но какое же ты чмо… Ну скажи, какая от тебя польза? Никакой. Что ты умеешь, кроме как палкой дирижерской махать? Ничего. Я тебе организовал оркестр, нанял людей, заплатил, деньги даю каждый месяц на эту твою художественную забаву. А ты недоволен. Ты мной недоволен?

– Саш, о чем ты говоришь? Всем я доволен. Что бы я без тебя… что бы мы все без тебя…

– А ведь я хотел тебя сделать партнером, взять в дело. Чтобы ты против Архипова был мне надежной опорой, чтобы не один на один мы с ним, а чтобы он один против нас, братьев. Я мечтал об этом. А ты, что ты? Ты просто слабак. Ничего не можешь. Ты не годен к нашему делу. Из тебя никакой партнер, пустое место.

– Но я ведь и не претендую, никогда не претендовал. Я музыкант, а не бизнесмен, я хочу не только исполнять, но и сочинять музыку.

– Да засунь свои ноты себе в жопу. Или ждешь, что я сам их тебе туда засуну?

Вот в этот момент и упал, разбился вдребезги бокал с недопитой пинтой лаггера.

Мишель помнил тот взгляд брата – полный жалости и презрения, как он пялился на осколки на полу у дубовой стойки, на дрожащие пальцы младшего брата, не справившиеся даже с пинтой лаггера.

Словечко… словцо… любимое слово брата Сашки…

– Тише ты, придурок, мать разбудишь!

Мишель в своей влажной от пота постели аж вздрогнул. Не комариный писк, а детский сердитый фальцет.

Их с братом тесная комнатушка в той старой квартире на первом этаже, в доме «от завода», которого уже нет, который давно сломан. Две кровати, один письменный стол, хоккейные клюшки в углу, старые коньки под шкафом. Сашке – двенадцать, ему, Мишелю, – восемь.

Они собираются на ночную вылазку из дома и открывают осторожно окно, выбираются наружу.

Впервые вдвоем. Раньше так делал лишь старший, а младший украдкой ябедничал матери. Но в ту летнюю ночь…

Как и в эту летнюю ночь…

Брат Сашка убит и давно уже гниет в своем дорогом кипрском гробу на местном кладбище.

Но вот ему всего двенадцать, и они вместе идут по темной дороге и углубляются в лес.

И почему именно это разбудило, заставив искупаться в собственном холодном поту? Не гроб, заталкиваемый в катафалк под звуки греческого оркестра, не осколки стекла на полу бара, а вот это…

Ведь этого нет, не было никогда.

Но он это видит, как они вдвоем углубляются в лес, как выходят на то самое место, где когда-то давно был пионерский лагерь. Тот самый.

Гнилые бревна, битый кирпич… развалины лагерной столовой, ржавые столбы и обрывки волейбольной сетки, разбитые доски трибун, где был маленький стадион, где они бегали кросс под звуки спортивного свистка…

Она держала свисток во рту.

– Тише ты, придурок, как тут клево… просто жуть берет. Надо взять что-то, а то пацаны завтра утром не поверят, что мы ходили сюда ночью.

Брат Сашка находит в траве железяку и крадучись подступает к гипсовой статуе – «пионер с горном». Он собирается отбить у статуи голову, потому что рук давно уже нет. Прошлые поколения электрогорских пацанов, приходя сюда, испытывая страх и восторг, искали и для себя сувениры с «проклятого места».

Он бьет железякой гипсового придурка по шее, стараясь перерубить, и этот звук… глухой звук словно выманивает ее из норы…

Мишель видит ее сначала только со спины. Высокая, длинноногая, стройная, в смешных серых бриджах и полосатой фуфайке, она крутит на тонкой талии обруч хулахуп.

А во рту у нее спортивный свисток. Ведь она преподавала физкультуру, судила забеги на скорость по нормам ГТО и волейбольные матчи.

Обруч крутится на тонкой женской талии, светлые кудрявые локоны волнует ночной ветерок, а затем обруч спускается на бедра и ниже…

А вместо ног у нее хвост змеиный. И сама она как змея.

Вот она протягивает руку, острые ногти, покрытые алым лаком, впиваются в запястье Мишеля, и она тянет его к себе и обвивается своим змеиным телом вокруг его ног, бедер, крепко прижимая, сковывая, лишая воли и затем поворачивается лицом.

Мишель Пархоменко видит лицо Гертруды. Но это не Гертруда. Сейчас она мертва, а тогда… она еще не родилась.

Это лицо… его невозможно описать…

Полные, крашенные яркой помадой губы чуть приоткрываются, и между ними показывается язык – длинный, раздвоенный, змеиный.

Язык тянется к губам, вот он касается их.

Мишель Пархоменко… тот восьмилетний и нынешний взрослый, ощущает, как капля яда стекает с зубов змеиных и оказывается у него во рту.

Взрослый срывается с постели и, шатаясь, бредет в ванную. Под светом желтой лампочки над зеркалом включает воду и полощет рот, отплевывается, затем жадно пьет прямо из-под крана.

Той, со змеиным языком, нигде не видно. Зато брат, двенадцатилетний Сашка, с гордостью показывает Мишелю в зеркале ванной отбитую голову гипсового пионера.

Он кричит: «Вот, это моя, придурок!»

Он лежит в своем полированном дубовом гробу.

Он ведь не был отравлен, в него попала пуля.

Мишель Пархоменко возвращается в постель, но перед этим зажигает в спальне свет.

Это лишь ночной кошмар. Они снились прежде, и будут сниться, так уж повелось.

Совету полковника Гущина Катя последовала в полной мере.

Приехав домой, она первым делом встала под горячий душ, затем сварила себе чашку сладкого какао, затем задвинула шторы в спальне, закрыла балкон, чтобы уличный шум и солнечный свет не мешали, и нырнула в мягкую постель.

Спокойной ночи! Электронные часы-будильник показывали полдень.

Спала она долго, сладко, крепко и без всяких сновидений. Проснувшись, с удовлетворением отметила, что уже семь вечера, и ринулась на кухню.

Голодная как волчонок. Нет, как стая волков!

Учитывая, что за прошедшие сутки в Электрогорске она и маковой росинки не проглотила, не считая стакана треклятого кофе…

Все пошло в ход, все, и какая уж там, простите, диета, какие «Ах, ах не ешьте на ночь!».

Бутерброд с ветчиной, зеленым салатом, маринованными огурцами, горчицей и хреном; омлет с зеленью, той, что с позавчерашнего дня вяла безропотно в холодильнике – укроп, кинза, базилик, зеленый лук; пирожное безе, персик и еще сладкий чай с лимоном.

Катя умяла все это, смолотила как мельница, а потом с удивлением и укором уставилась на пустые тарелки.

Это не есть хорошо – вот так, простите за грубость, жрать.

Такие вот перегрузки этому чертову Электрогорску она еще припомнит. Что же выходит – сначала там есть было некогда, а потом кусок в горло не лез по причине… по той самой причине, что отравления в этом городке были, есть и… получается, будут еще?

Паранойя, вот так она и подкрадывается тихими неслышными шагами… отравитель, там в Электрогорске снова орудует отравитель… С паранойей такого сорта можно бороться тут, в Москве, в своей квартире, на собственной кухне у полного холодильника, но что делать там, на месте, когда она… они все вернутся туда?

Шеф – милейший человек и сам бывший криминальный милицейский репортер из газеты «Щит и меч» – сразу же заинтересовался:

– Отравление? Это же такая редкость в практике. Даю добро на командировку, недели тебе хватит? В общем, смотри сама по обстоятельствам. Репортаж о работе по раскрытию отравления – это всегда интересно, это как хороший детектив. Только Гущин… ах, есть договоренность с ним? И как это ты с ним умеешь договариваться, он тебя всегда к расследованию допускает. А остальные корреспонденты к нему и соваться боятся. В чем тут секрет?

Кате хотелось ответить, что, возможно, секрет в том, что в сердце полковника Гущина попала пуля… при штурме одного дома… в бронежилет, но ведь точно в сердце, ни на миллиметр не отклонилась.

Но она не стала развивать эту тему. И не потому что ее непосредственный шеф не понял бы. Понял бы, он умен, и он профи. Просто не хотелось вспоминать такие мрачные истории, отправляясь в город, где свои мрачные истории стали частью местного колорита.

Затем Катя снова бросила взгляд на часы: батюшки, десятый час! Начала спешно одеваться: джинсы потертые, белая майка, балетки, волосы собрала сзади в тугой хвост, сцапала с комода в прихожей ключи от гаража и от машины и спустилась во двор.

Маленький верный «Мерседес Смарт» скучал прикрытый проржавевшей ракушкой. Это немецкое чудо, похожее на крохотный луноход, купленное напополам с подружкой Анфисой Берг, всегда умиляло Катю, едва лишь она поднимала крышку гаража и встречала взгляд «мерседесовых» «глазок»-фар.

Машинка ждала: ну покатайся на мне! Тут так скучно и темно, и пауки уже, наверное, сплели паутину под крышей.

Выведя по всем правилам малыша из гаража (у каждого свой «Мерседес» – так говорила подружка Анфиса), Катя вырулила на родную Фрунзенскую набережную, уже более-менее свободную от пробок, а затем в сторону Лужников, где находился огромный супермаркет «24 часа».

Стоянку перед супермаркетом оккупировали так плотно, несмотря на довольно поздний час, что Катя еле-еле приткнула свою машину.

Взяла тележку и отправилась вдоль стеллажей.

К кассам она проследовала уже с тележкой, полной до верха.

Расплатилась, выкатилась с покупками на стоянку и начала загружать добычу в багажник.

Уже давно стемнело. Этот день наконец закончился. Катя вернулась домой, разгрузилась, поставила машину снова в гараж, засунула все покупки в холодильник и завела будильник на половину шестого утра.

Перед тем как снова уснуть, она послала по фейсбуку мейл подружке Анфисе «на Север», где та путешествовала и фотографировала, и сказала, что отбывает в подмосковный Электрогорск на неопределенное время в составе опергруппы по раскрытию преступления.

Подружка Анфиса – там, на Севере за Полярным кругом – тут же полезла в компьютер «гуглить» – смотреть, где это такой город в Московской области.

– Далековато, – написала она (это с Заполярья-то!) в чате фейсбука. – Я буду скучать, а ты там осторожнее.

Спрашивается, зачем вставать в такую рань – в половине шестого, когда на работу в Главк только к девяти, а ехать с родной Фрунзенской набережной до Никитского переулка на частнике от силы двадцать минут?

Но Катя все еще претворяла свой план в жизнь. Вскочив, она вытащила из кладовки сумку-холодильник и корзинку для пикников. Сама она ни тем, ни другим не пользовалась, все это пылилось в кладовке с тех самых пор, когда… когда они с мужем Вадимом Кравченко, именуемым на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.», перестали жить вместе – вот здесь, в этой квартире.

Сумку-холодильник, битком набитую бутылками с пивом, Драгоценный брал с собой, когда они с закадычным дружком Сергеем Мещерским собирались на рыбалку.

Катя смахнула пыль с крышки, проверила – не сломался ли чертов переносной холодильник – нет, работал. И от этого вдруг на душе стало так горько, она даже слезу смахнула. Вот вещи остаются, когда их непосредственный владелец сделал ноги.

Потом она решила на все это забить (в принципе во всей этой их истории с Драгоценным две трети ее вины) и отправилась на кухню. Как была босая, в шелковой ночнушке, повязала фартук, достала из морозилки то, что купила вчера в супермаркете, и…

Процесс готовки ее всегда пугал. Но на новой кухне (кстати, Драгоценный эту кухню еще не видел, как тут все переоборудовала, перестроила, поменяла) все «готовилось» вроде как само.

Да и сложного ничего она не замышляла – просто пожарить разное мясо. Гущин жить не может без мяса. Там, в Электрогорске, непременно ведь попрется старик в кафе или столовую за «отбивной» или шашлыком.

А еще он дует коньяк, особенно когда дело не ладится. А когда ладится, дует пиво, значит, попрется в местный пивбар.

Ничего, она попробует заразить его своей паранойей… ну не паранойей, а идеей, мыслью о том, что посещать общепит города, где снова орудует отравитель, не стоит.

Тот банкет в ресторане «Речной» так красноречиво за это агитирует…

На первое время привезенных с собой запасов еды хватит. А там посмотрим, в гостинице или в общежитии, где поселится опергруппа, вероятно, имеется кухня с плитой, там можно что-то готовить самим.

Катя законопатила в духовку курицу «в соусе терияки». Можно, конечно, мучиться, делать самой этот терияки, смешивая черт его знает что для вкуса и аромата, но она купила бутылочку готового.

На раскалившуюся панель встроенного гриля выложила стейки, поставила на газовую панель сковородку и бросила на нее отбивные.

Теперь все это не сжечь бы только. Она вертелась у плиты и возле гриля, наклонялась, проверяла электродуховку – пекись, жарься! Перевернула стейки и отбивные, затем сняла их, положила на блюдо – пусть остынут немного.

В корзину для пикников загрузила банку консервированных персиков, коробки с соком, хлеб, овощи, а также сухой паек – пропасть пакетов с чипсами и крекерами.

Представила себе, как толстый лысый полковник Гущин хрустит чипсами (непередаваемое словами зрелище), но тут по запаху подгоревшего из духовки поняла, что за терияки-курицей все-таки не уследила.

Та появилась из раскаленного жерла духовки «поспевшая», но с какой-то подозрительно канцерогенной корочкой, отнюдь не идеально румяной, а слегка обугленной.

Катя и ее положила «стыть», а сама решила, что надо закругляться – душ, завтрак и вызвать такси, а то такие сумки не допрешь.

На работу она приехала «обвешенная багажом», окутанная пленительным ароматом жаркого. Часовой на КПП вкусно вдохнул и улыбнулся.

– День рождения собираетесь на работе отмечать?

Катя закивала: ага, ага. Она прикидывала в уме – насколько хватит запасов: на обед, ужин уж точно. Может, и на завтрак останется, а там сориентируемся на месте.

Ждать возвращения в Электрогорск долго не пришлось. Сразу после утреннего совещания у начальника Главка полковник Гущин отбывал в командировку в район – так это называлось на языке официальном.

Члены опергруппы, оказывается, уехали туда еще рано утром. Их было не так уж много – Гущин полагался в основном на местный сыск и «оголять» главковский фронт борьбы с криминалом не собирался.

А эксперты-криминалисты и токсикологи из Электрогорска, что называется, «не вылезали».

Так что поехали втроем – Гущин, Катя, как официально прикомандированный сотрудник пресс-центра, и водитель. Созерцая, как Катя грузит в багажник корзину и сумку-холодильник, Гущин воскликнул:

– Что же это делается, а?

Катя объяснила, что это «пища, здоровая проверенная пища. А вы по кафе там мотаться хотите? Забыли ресторан «Речной», забыли, да?»

Гущин ответил той самой Катиной фразой, что ресторан тут ни при чем. И вообще, все дело совершенно в другом.

Катя не стала спрашивать, а в чем? Просто попросила:

– Федор Матвеевич, расскажите про вендетту, помните, вы мне обещали?

Гущин покосился на нее – он сидел на переднем сиденье главковского джипа, Катя устроилась сзади. Не стал, в свою очередь, спрашивать: и когда же это я обещал?

– Вчера мы весь вечер с Елистратовым (то был начальник МУРа) провели в министерстве, судили-рядили и они, и мы. Сошлись пока на том, что в установленном законом порядке оба старых дела пока возобновлять рано. Но как только я получу доказательства, дела возобновят. И соединят в одно производство.

– Какие дела? – Катя отчего-то аж похолодела, представила, как они роются в послевоенных архивах и все же находят дело «отравительницы детей» Любови Зыковой. – Ведь нет никакого дела, все уничтожено, только фильм остался, кинохроника.

Гущин обернулся. В глазах его – столь неподдельное удивление, что Катя мигом прикусила язык. Нет, это не то. НЕ ТО. И значит, рассказывать об этом рано. Надо только слушать.

– Два дела о заказных убийствах – одно трехлетней давности, второе позапрошлогоднее. Один эпизод – московский, по второму с Кипра материалы пришли через Интерпол.

– Кого убили, Федор Матвеевич?

– Бывших компаньонов по бизнесу – Бориса Архипова и Александра Пархоменко. С семейством Архиповых ты познакомилась, а вот с семьей Пархоменко еще придется.

– И кто их убил? Их отравили?

– Три года назад Борис Архипов – отец наших потерпевших девушек – вместе с охранником… кажется, Киселев его фамилия, попали под пули киллера. И произошло все днем, на проспекте Мира, недалеко от «Рижской». Архипов приезжал в офис финансовой фирмы. То, что там произошло, мы знаем со слов охранника – тот тоже получил пулю в грудь, когда пытался схватить киллера. А Бориса Архипова убили выстрелом в голову в тот самый момент, когда он вышел из машины. Какой-то парень подбежал и выстрелил в него из пистолета с глушителем. Пока охранник выскочил из салона, пока догонял… его ранили, а нападавший скрылся.

– Нет, хотя Елистратов очень старался это дело раскрыть. В том числе и для того, чтобы нам, областным… мне нос утереть. Вот, мол, как МУР раскрывает заказные убийства. Но не повезло ему в тот раз.

– А откуда узнали, что убийство заказное?

– Сразу стало это ясно, когда приехали в Электрогорск, когда в Москве начали опрашивать сотрудников фирмы, которой Архипов владел на пару с Александром Пархоменко. Оба они из Электрогорска и на тот момент номинально являлись еще партнерами. Только вот в бизнесе Архипов был куда как круче – и завод еще не был в Электрогорске продан, и остальные активы. А Пархоменко владел банком и фабрикой местной по производству лекарств. И вот когда начали разматывать весь клубок, оказалось, что партнеры давно уже насмерть перессорились из-за денег, там уже суды шли, арбитраж, дележка. В общем, с подобными случаями мы сталкивались многократно. Архипова явно заказал его бывший компаньон Пархоменко, но все дело упиралось в розыск этого чертова исполнителя, кто непосредственно стрелял. Пару раз Елистратов по агентурным данным вроде выходил на фигуранта, но все оказывалось не то. А ордер на арест такого деятеля, как Пархоменко, без веских доказательств не получить. Мы с Елистратовым в Электрогорск ездили. Тогда я и познакомился с вдовой Анной Архиповой и матерью Бориса Аделью Захаровной. Вдова прямо утверждала, что мужа заказал Пархоменко, да и старуха тоже к этому склонялась. Она много плакала. Сына ведь потеряла. Расследование затянулось надолго, а потом вся история перекочевала на Кипр.

– Как это? – Катя вся превратилась в огромное ухо, жадно впитывала новую информацию.

– Позапрошлым летом звонит мне Журчалов, он тогда еще в оставку не вышел, мэром не был, а пахал как миленький начальником криминальной службы. Звонит и спрашивает: как быть – у него письмо по электронной почте из департамента полиции Кипра, просят подтвердить личность «убитого русского бизнесмена». Стали разбираться мы с письмом, с документами, снимками присланными. Оказалось, Александр Пархоменко и его секретарша. Он застрелен в бассейне собственной виллы, секретарша в местной больнице на Кипре в коме, раненная в голову. И опять я в Электрогорск поехал. На этот раз к семье Пархоменко. А там только гроб с телом самолетом доставили, брат его младший Михаил на Кипр ездил за телом. Вдова – Наталья, мать Роза Петровна, ох, как вспомню я эти наши допросы… Свидетели какие-то откуда-то вынырнули, ну как это вечно бывает в маленьких городках – слухи, сплетни. А в результате версия окрепла – месть за убийство Бориса Архипова. Семья Архипова киллера наняла и отправила на Кипр грохнуть Александра.

– И вы отрабатывали эту версию?

– В этой версии никто не сомневался, и я не сомневаюсь – просто и логично. А в делах о заказных убийствах в крупном бизнесе главное – простота. Не надо ходить далеко. Сначала – кому выгодно, а потом – кто хочет отомстить. Но с этим Кипром руки у нас были связаны, следователь прокуратуры туда летал, контактировал с тамошними полицейскими, они место преступления отработали как могли, но в остальном не чаяли как спихнуть. Там не любят русских, которые друг друга убивают, считают, что все это проделки русской мафии. В общем, никто из-за нас особо не перетруждался. А мы в результате получили голую, подтвержденную лишь слухами, версию, хотя и верную – семья Архипова так посчиталась с Александром Пархоменко.

– Но там ведь одни женщины – мать пожилая да вдова, – сказала Катя.

– Зато денег у них полно. Вдова Архипова Анна весьма деятельная особа, насколько я уже тогда успел заметить. Да и мамаша его Адель… А Пархоменки – это вообще отдельная история. Кстати, денег у них не меньше, чем у Архиповых. Сама Роза, мамаша, невестка и сынок, на момент убийства Александра Пархоменко, мы проверяли, в Электрогорске отсутствовали. Все, как и сам Пархоменко, находились за границей. Я с Розой Петровной беседовал, так она… кстати, плакала она тоже много, ревела белугой… показала, что они все уехали в Австрию, у них там дом. И Александр сначала находился с ними. Потом ее младший сын улетел в Грецию на море – лето ведь было, а она легла в клинику на обследование. А старший сын ее Александр улетел на выходные на Кипр, там у них вилла, и якобы надо было ренту оплачивать за земельный участок и какие-то дела утрясать с покупкой собственности.

– В выходные в Европе банки не работают, сделок не совершают, – заметила Катя.

– Мы тоже так с Журчаловым подумали и решили, что мужик просто на выходные вместе со смазливой юной секретаршей свинтил от семейства налево. Вот и повеселился. Тело его в бассейне нашли, его всего пули изрешетили.

– А секретарша? Она жива?

– Ее самолетом доставили в Москву, но у нее такое ранение в голову… сильно мозг поврежден, в общем, она уже никогда не станет для нас свидетелем.

– Так, значит, оба дела до сих пор не раскрыты?

– Номинально, да. Но для нас все вполне ясно. И в Электрогорске это не секрет. На допросах и то эта мысль нет-нет да мелькала. Все знают: Бориса Архипова заказал Александр Пархоменко, за что и поплатился жизнью, семья отомстила. Вендетта. И эти наши нынешние события лишь эту версию подтверждают.

– Вы хотите сказать, что на юбилее Пархоменки вот таким чудовищным способом отомстили Архиповым за убийство на Кипре?

– Вот именно. Кто пострадал-то? Старуха – глава семьи и дети. В отношении последних ударили по самому больному месту. У Александра Пархоменко с его женой детей не было. А у Архиповых – трое девчонок. Вот по ним в первую очередь и ударили. Отравили их, и… старая Адель тоже свое получила. Она сына потеряла, а потом сына отняла у Розы Пархоменко. Они одного возраста и характеры у них, насколько я успел заметить при беседе, схожие. Старухи смертельно ненавидят друг друга. Спроси кого хочешь в Электрогорске – все это подтвердят, даже Журчалов, нынешний мэр.

– Вряд ли Пархоменки были в списке приглашенных на юбилей.

– Они могли нанять убийцу, снабдить его ядом. И потом надо с гостями разбираться – там же столько чужих мелькало, приезжих. А сейчас столько возможностей для ловкого человека внешность изменить, загримироваться, выдать себя за кого угодно. Кроме матери, у покойного Александра Пархоменко остались вдова и младший брат. Вот ими я и намерен заняться сразу после того, как побеседую с потерпевшими. Будем надеяться, что девушки и старая Адель выживут. Мне их показания необходимы как воздух.

– Вы о матери девушек забываете, об Анне Архиповой. Помните, как в больнице она у охранника требовала пистолет?

– Когда приедем в Электрогорск, надо проверить, на какое оружие имеет допуск этот парень-охранник Киселев. Как бы не случилось новой беды, новой стрельбы. Мне эта их семейная вендетта вот уже где.

«Нового отравления, – подумала Катя. – Электрогорск – город, где ходит трамвай, как ты, столь маленький, все это в себя вмещаешь».

Сначала заехали в больницу узнать состояние потерпевших и возможность их допроса.

Но зав отделением, а затем и подоспевший главврач имели на это свое мнение:

– Все посещения и разговоры пока исключены. Девушки переведены в отдельную палату, состояние обеих удовлетворительное. Адель Захаровна тоже переведена из реанимации в палату еще вчера. Мы допустили к ним только вашего эксперта для взятия анализов крови на исследование. Поймите: они в шоке, в глубоком горе. Мать была с ними, но потом мы упросили ее уехать домой, с ней тоже чуть плохо не стало, она ведь дочь потеряла. К тому же мы столкнулись с неожиданной проблемой – обе девушки категорически отказываются есть. А им надо поддерживать силы. Сначала мы должны привести их в норму, а допрос, воспоминания – это дополнительный стресс. Мы не хотим рисковать. То же относится и к Адель Захаровне. Кроме того, у нее сейчас врачи из Москвы, консилиум, это ее невестка Анна настояла, чтобы мы разрешили консультацию специалистов со стороны.

– Вы ведь тоже были на юбилее? – спросил главврача Гущин.

– К несчастью, я ничем не смог помочь Гертруде, бедная девочка. Наш мэр передал мне, что я должен прибыть в полицию для допроса, я сделаю это, как только освобожусь, сейчас я не могу оставить вверенное мне лечебное учреждение.

– Вы не заметили ничего подозрительного?

– Нет. Ни там, на празднике, ни здесь. Но я не возражал, когда Анна… то есть невестка Адель Захаровны, настаивала на присутствии тут охраны.

Из больницы поехали в УВД. Сумку-холодильник и корзину с сухим пайком Катя пока оставила в дежурной части. И тут же, у дежурной части, столкнулась с тем самым парнем – по облику типичным охранником, которого раньше видела с Анной Архиповой. Ладный, высокий, довольно симпатичный, в хорошем костюме. Он спускался со второго этажа, разговаривая с сотрудником в полицейской форме. С дежурным он поздоровался, и вообще, было видно, что в УВД этот охранник свой человек.

– Как его фамилия, случайно не Киселев? – спросила Катя дежурного.

– Так точно, вызывали его на допрос как свидетеля.

«Значит, он, несмотря на ранение, до сих пор работает охранником у Архиповых. Ну да, его же и очевидцы из числа ресторанной обслуги упоминали, я же протоколы читала. И это при том, что не сумел сохранить жизнь своего босса. Обычно с такими телохранителями сразу расстаются, увольняют. А этого оставили в семье. Интересно, почему?» – подумала Катя.

Но тут ее внимание привлек мэр Журчалов. Словно по беспроволочному тайному телеграфу, по Электрогорску уже распространилась весть о приезде шефа криминальной полиции области полковника Гущина, и мэр, бывший коллега и опер, примчался на новеньком служебном «Фольксвагене». Они с Гущиным сразу стали что-то оживленно обсуждать. И Катя поспорила бы на свою зарплату, что толковали они о той самой «вендетте», о прошлых громких убийствах.

Но Катя решила, что в Электрогорске она должна действовать по своему собственному плану, быть может, отличному от планов полковника Гущина.

– Извините, что перебиваю, – обратилась она к Журчалову, – сколько кладбищ в городе?

– А с какого примерно года хоронят на новом, не можете сказать?

– Могу – с середины шестидесятых.

– На трамвае до старого кладбища отсюда далеко?

– Пятая остановка, ехать в сторону, противоположную от завода. Так и называется – «Кладбище», а новое у нас за шоссе, на автобусе надо ехать или маршрутке.

– Спасибо, товарищ полковник, я убываю, вернусь часа через два, – Катя доложилась Гущину.

Тот лишь плечами пожал: ведомственная пресса хоть и при погонах, а вольный воробей.

Про свой «план» Катя собиралась «доложиться» ему чуть позже.

Она дошла до трамвайной остановки, изучила расписание и перешла через рельсы. Ехать в противоположную сторону от завода, значит, не эта остановка, а та, что в пяти метрах напротив.

Остановка – «Рынок»… В трамвай набился народ, но на следующей остановке «3-й микрорайон» снова стало свободно, проехали «Станцию-сортировочную», затем «Курбатово». И вот – «Кладбище. Конечная».

Катя поежилась. Юмор у местных черный.

Старое электрогорское кладбище ничем не отличалось от всех других старых подмосковных кладбищ. Заросшее лесом, огороженное бетонным забором, зажатое федеральной трассой с одной стороны и дорогой, уходящей в сторону Курбатова.

Катя направилась в кладбищенскую контору. За компьютерами, отделенные от посетителей стеклом, как рыбы в аквариуме, сидели «похоронщики». Катя предъявила удостоверение, сказала, что ее направил лично мэр Журчалов и что ей срочно нужен директор кладбища.

И он сразу возник – откуда-то из недр, из-за стеллажей, уставленных папками. Внешне довольно молодой, этакий деляга, в джинсах и кожаной куртке с модной стрижкой, уложенной гелем.

– По какому вопросу?

– Говорят, «отравительница детей» Любовь Зыкова тут у вас похоронена, – в лоб начала Катя.

У директора кладбища округлились глаза.

– Собственно… я не понимаю…

– Мне мэр Журчалов сказал, что вы можете мне помочь найти эту старую могилу.

– Но я… давайте выйдем на улицу, там поговорим, – директор пулей вылетел из конторы. – Собственно, никакой могилы нет.

– В городе утверждают, что есть. Ошибаются?

– Откуда вы вообще узнали? Эта история такая давняя. И поймите, мне запрещено… эта история и эта могила…

– Так, значит, могила все же существует?

– Эта история и эта могила всегда были предметом нездорового любопытства в нашем городе, особенно среди молодежи. Я когда еще в школе учился, мы сюда на кладбище тайком… Но это к делу не относится. Не хватало мне еще экскурсий сюда.

– Я не на экскурсию. Это в рамках расследования уголовного дела. Так существует ее могила здесь?

– Это не могила, это просто место. В самом конце аллеи, у леса, вы сами увидите. Странное место. Давно пора срыть всю эту дрянь, но… Мы этого не делаем. А то разговоры пойдут: ага, срыли. А так вроде и нет ничего. Тут у нас не столичное кладбище, где каждый сантиметр уже продан. Тут у нас Электрогорск. Все знают… и поэтому тот участок, то место все равно никогда никому не продашь. Так что мы там ничего не трогаем, лес свое дело делает.

– Ясно, – сказала Катя, – вот по этой аллее до конца?

– Она похоронена на главной аллее?!

– Да тут всего одна аллея. А потом никто вовсе ее не хоронил. Я и фамилию ее пару раз слышал всего. А вот «отравительница детей», это прозвище – да, тут в ходу. Кстати, пойдете туда – обратите внимание… справа, вон там… Это детские могилы 1955 года. Мы за ними тщательно ухаживаем. Дать вам провожатого или сами найдете?

– Я найду, спасибо за помощь.

Катя вежливо поблагодарила директора кладбища, как когда-то завуча пятой школы.

Солнце пробивалось сквозь густую листву кладбищенских деревьев, тень манила прохладой.

В кустах пели птицы. Цветник у кладбищенской конторы благоухал душистым горошком, флоксами и резедой.

Колени Кати подогнулись, когда она увидела, какое количество детских могил 1955 года хранит старое кладбище Электрогорска.

Тринадцать… Она насчитала тринадцать, когда шла вдоль этого скорбного ряда. Как же так, ведь по кинохронике выходило, что погибших только семеро.

Вросшие в землю гранитные плиты, памятники. Одинаковые, наверно, вышли из одной гранильной мастерской. И несмотря на то, что прошло более полувека, рядом никаких захоронений родителей, родственников. Они упокоились на других участках кладбища. Этот скорбный ряд остался неприкосновенным.

Катя читала надписи – имена, фамилии, даты. У семерых дата смерти была одинаковой 2 июля 1955 года. Остальные умерли в августе, в сентябре, в ноябре 1955 года.

За жизнь детей боролись врачи, но яд, проникший в их кровь, все равно убил их. Не сразу, позже.

Катя остановилась у последнего памятника. Ну что же ты? Ты так сюда рвалась. Доставай блокнот, записывай фамилии. Они все были учениками пятой школы города Электрогорска, и возраст у всех один – 14 лет. Вот они все здесь, все ЕЕ жертвы. Школьники, школьницы. Пятая школа, судя по всему, уже перешла в тот год на совместное обучение девочек и мальчиков. И они все поехали в один летний лагерь. И умерли в то лето и в ту осень…

Катя не достала блокнот. Вытерла слезы. Ладно, пусть и через полвека, мы еще со всем этим посчитаемся.

Посчитаемся… Ты слышишь меня, Электрогорск?

Она дошла до самого конца кладбищенской аллеи и не увидела ничего, кроме забора бетонного и кустов бузины. Сначала она подумала, что директор кладбища обманул ее, но затем неприметная тропка, словно нитка от чародейского клубка, метнулась ей прямо в ноги.

Тропка, уводящая направо в эти самые кусты бузины к забору. Катя прошла несколько шагов, отводя в сторону корявые ветки, норовившие вцепиться в волосы, и увидела…

Потом, уже позже, она часто возвращалась в мыслях к этому моменту.

Могилу? Нет, на могилу это не тянуло, пожалуй. Бугор, заросший травой холмик. Ни ограды, ни плиты, ни дощечки с фамилией – ничего.

А в самый центр вкопан, вогнан почерневший, сгнивший от времени кол.

Но имелось и еще кое-что, от чего по спине Кати поползли мурашки.

Верхушку кола, вонзенного в холм… в эту безымянную могилу, венчала полинявшая от времени, от дождей, от вьюг, от бесчисленных лет игрушечная стеклянная «звезда» – из тех, что украшают верхушки новогодних елок.

Кладбище Катя покинула через «хозяйственные» ворота, не через главный вход. До остановки трамвая – ой как неблизко.

Она шагала по обочине шоссе. Внезапно рядом остановился «Форд» с синей полосой и мигалкой, электрогорская ППС.

– Вас подвезти? Добрый день, вы из опергруппы? Мы вас узнали, в прошлый раз видели вас с главковскими, – оба патрульных далеко не юнцы безусые, а здоровые «робята» в бронежилетах. Таким сам черт не брат.

– Куда вас подвезти?

– Ой, спасибо, только я не в отдел, – Катя села в «Форд». – Мне кое-что проверить надо, связанное с одним старым делом.

– Убийствами? – спросили патрульные почти синхронно. – Уже весь город гудит, мол, Пархоменки с Архиповыми счеты сводят за убийство своих мужиков. Вы по этим прошлым убийствам уже работаете, да?

– Мне надо увидеть место, где когда-то находился пионерский лагерь «Звонкие горны».

Патрульный, сидевший за рулем, уже протянувший руку к ключу зажигания, опустил ее. Его напарник обернулся.

«Они даже не спросили: а зачем вам туда? А что это за место? Что вам в нем?» Катя молчала, ждала, что они все-таки скажут еще.

– Там ничего нет, – повторил патрульный. – Только лес.

– Если можно, отвезите меня туда. Мне нужно увидеть это место. Это далеко отсюда?

– Нет, совсем недалеко. Это был летний лагерь от завода. Моя бабушка в нем девочкой отдыхала.

– Подбросьте меня туда, пожалуйста. Можете даже не ждать, возвращайтесь в город.

– Мы вас там одну не оставим, – сказал патрульный-водитель. – Ладно, скатаем ненадолго, все равно это по маршруту.

– Там ничего нет, – упрямо повторил его напарник. – Лагерь закрыли еще в пятьдесят пятом.

Ни ворот, ни вывески, ни строений. Лес, гнилье, заросшая травой дорога, битый кирпич, черные от дождей столбы и груда трухлявых досок – все, что осталось от трибун небольшого спортивного стадиона.

Захламленный мусором пустырь среди леса.

И сколько Катя ни пыталась сориентироваться на этой свалке, понять, где располагалась летняя столовая, где корпуса, где жили дети и пионервожатые, где плац, на котором проводились пионерские линейки, где поляна для вечерних костров, она не смогла.

Только зыбкие контуры старого заброшенного стадиона.

Один из патрульных – они наотрез отказались остаться в машине, вылезли и пошли вместе с Катей, словно и правда опасались оставить ее, приезжую, коллегу из Главка, на этом месте одну, – внезапно на что-то наступил, и это что-то хрустнуло.

Точно треснула старая кость.

Патрульный наклонился и поднял с земли опутанный травой заржавевший металлический обруч. Из тех, что так любили крутить на талии спортсменки пятидесятых.

И словно какая-то тень надвинулась, закрыла собой солнечный свет.

И нестыковки сразу явили себя в деле.

Патрульные довезли Катю до УВД, развернулись и уехали снова на маршрут. А во дворе руки в бока стоял полковник Гущин и вроде как ничего, совсем ничего не делал. Мрачно созерцал запыленный внедорожник, который только что по его приказу сыщики пригнали с полицейской автостоянки.

Катя, остававшаяся в мыслях своих еще там, на тех «остановках», которые она только что проделала, догадалась, что это «сохраненный вещдок» – машина майора Андрея Лопахина, в которой тот и нашел свой конец на дорожном перекрестке.

Полковник Гущин обошел машину, распахнул дверь со стороны водителя и, наклонившись, просунулся в салон своим тучным негибким телом.

На асфальт полетели резиновые коврики для ног, которые он сдернул. Катя смотрела на тонированные стекла внедорожника.

Гущин, сопя, обыскивал салон лично. Вот снова обошел внедорожник и взгромоздился на пассажирское сиденье. Склонившись неуклюже вбок, он шарил по полу, как слепец, словно больше доверяя пальцам своим, чем глазам.

– Федор Матвеевич, что вы ищете? – спросила Катя.

– Федор Матвеевич, давайте я вам помогу.

– Много вас… тут… помощничков…

Гущин уже злился – в честь чего это, интересно?

– Нажмите кнопку, багажник откройте, я там пока посмотрю. – Катя решила не отлипать, а приклеиться со своими неуместными вопросами намертво. Гущину еще предстояло узнать самую «первую» историю. Быть может, он и кинохронику успеет посмотреть, если та уже не превратилась в пепел.

– Это не в багажнике… не может быть это в багажнике, если все же это тут… то оно… оно должно быть…

– Что вы ищете в его машине?

– А вот что, – просипел Гущин.

Он распрямился и показал Кате шариковую ручку. Именно так она решила сначала – полковник Гущин нашел на полу под сиденьем водителя шариковую ручку.

Но вот он осторожно снял колпачок, и она увидела иглу шприца.

– Вот тебе и ой. Это ручка-шприц, вот тут написано «маде ин Холланд», голландская поделка для диабетиков. А вот и осадок есть, – Гущин близко поднес трофей к глазам. – В такие шприцы набирается инсулин и возится с собой, как в контейнере, а когда надо, делают укол, тут вот и кнопка, дозировку можно установить какую хочешь.

– Это тот самый шприц, что вы искали? – Катя разглядывала «ручку». – Но ведь машину обыскивали.

– Значит, так обыскивали. Вот тут на полу, под сиденьем, эта фиговина лежала, чуть усердия надо было лишь приложить. Они обыскивали! Так обыскивали, нагнуться лень, задницу свою чугунную со стула оторвать лишний раз, – полковник Гущин одновременно кипел, негодовал и ликовал. – Вот я приехал, решил сам проверить, и пожалуйста. Вот он, его шприц, лопахинский. Немедленно это на анализ – что там они найдут.

– Но если тут яд, то, значит, он сам с собой покончил? – спросила Катя. – Неужели сам? Выходит, это все-таки самоубийство?

Гущин на это ничего не ответил. Осторожно держа ручку-шприц, он направился в отдел – по коридору мимо дежурной части, прямо в экспертно-криминалистическую лабораторию.

– Кое-что новое тут у меня для токсикологической экспертизы, – зычно объявил он прямо с порога. – Эй, народ, есть кто живой?

– И у нас для вас новости, Федор Матвеевич, – эксперт-криминалист из тех, кто остался в Электрогорске дежурить, а не подался в Москву в экспертное управление «с образцами и анализами», оторвался от телефона. – Неожиданные новости.

– В здешней больнице врачи настаивают на диагнозе, но мы все же решили дождаться результатов наших исследований, – эксперт отложил телефон. – Вот только что мне позвонили. У потерпевшей Архиповой Адель Захаровны признаков токсикологического отравления экспертизой не выявлено. Диагноз «подозрение на инфаркт миокарда», с которым она поступила в больницу, тоже не подтверждается. Видимо, с ней случился приступ стенокардии.

– То есть ее никто не травил? – спросил Гущин.

– У обеих признаки острой токсикологии налицо. Однако, что это за яд, мы скажем тогда, когда проведем дополнительные исследования.

– Яд тот же, что и у их старшей сестры Гертруды? – спросила Катя.

– Возникли некоторые сомнения, и нам потребуется время на проведение исследований.

Гущин передал ручку-шприц эксперту, наблюдал, как тот аккуратно упаковывает вещдок.

– Ну вот, что-то прибавилось, что-то убавилось, одно нашлось, второе отпало. Старушка, выходит, не жертва отравления. Интересный расклад… А что по поводу образцов, взятых с места происшествия? Наличие яда в напитках, пище?

– Пока все образцы в работе. Сначала мы должны точно установить яд, который получили девушки.

– Напомни мне, будь добра, – Гущин обернулся к притихшей Кате, – дать задание насчет этой бабы, бывшей жены майора Лопахина, Яны… чтобы позвонили ей и узнали, пользовался ли ее муж ручкой-шприцем. Шприц-то мы… то есть я нашел, а факт использования требует подтверждения. Напомни мне, а то у меня голова кругом.

Катя кивнула и достала блокнот, записала. Да, в этом деле уже столько подробностей и фактов, столько разных историй и действующих лиц, что пора, видно, все держать на карандаше во избежание путаницы.

А в это самое время, когда шариковая ручка Кати летала по бумаге, в двухместной палате… лучшей, так называемой «коммерческой» палате электрогорской больницы Анна Архипова, приехавшая к свекрови и дочерям, бледная, с синими кругами бессонницы под глазами, вдова и мать, потерявшая старшую дочь… любимую дочь, стараясь изо всех сил казаться спокойной, объ-явила девочкам:

– Я забираю бабушку Адель домой. Она сказала, что сойдет с ума, если проведет еще хоть одну ночь тут в больнице. С ней все в порядке, врачи разрешили забрать ее.

– Мама, а мы? – спросила Виола.

Она лежала на кровати у окна.

Офелия не сказала ни слова. Все ее лицо распухло от слез. Эти два дня, если ее не рвало, она плакала, не переставая.

Когда им сказали про Гертруду… Кто же сказал первый, что Гера умерла, – врач, мать или Павел Киселев – охранник?

Виола посмотрела на Киселева. Он остался тут в больнице с ними, с ней. Офелия не в счет. Всю ночь, весь день она плачет, бормочет «как же это больно, больно». И Виола знает, что это она не про боль в животе, что кусает кишки изнутри, это она про другую боль.

Как же больно… Сестры Герки больше нет. Виола и сама бы заплакала, да глаза ее сухи.

– А вы пока останетесь здесь, я говорила с врачом, вам надо еще побыть тут, – Анна Архипова садится на постель Офелии. – Ну, ну, девочка моя, надо быть сильной. Ты видишь, я тоже пытаюсь… изо всех сил пытаюсь.

И тут Анна словно спохватывается:

– Да, и пожалуйста… вам нужно поесть, вот я привезла, Павлик, достань – все лично под моим контролем дома приготовлено, все дважды протертое в миксере, как доктор и велел. Девочки, пожалуйста, надо поесть. Нельзя без еды, вы должны есть.

Офелия под одеялом сжимается в комок, подтягивает ноги к животу, скрючивается, сворачивается улиткой.

Виола молча качает головой: нет, мама, и не проси.

Павел Киселев неуклюже по-мужски начинает разбирать сумку, достает пластиковые закрытые контейнеры, где «все протертое в миксере дважды», ставит на больничный столик.

– Я умоляю вас, вам нужно поесть. Голодом не поможешь, откуда силы возьмутся, если быть голодным? – Анна Архипова чувствует, что уговаривает дочерей плохо, бессвязно и обращается к Киселеву: – Пожалуйста, Павлик, ну пожалуйста, скажи им.

Киселев открывает маленький дорожный несессер, достает оттуда чайные ложки, выкладывает их на салфетку. Потом открывает один из контейнеров – там слизистая каша на воде без соли.

Он молча обхватывает скорчившуюся под одеялом Офелию и сажает ее в кровати. Садится ей в ноги, берет ложку, контейнер с кашей и…

В глазах девушки ненависть и страх. Вид у нее такой, словно из-за этой ложки с кашей она будет биться с верзилой-охранником насмерть.

Анна Архипова встает и выходит из палаты. В коридоре она останавливается у открытого окна, без сил опирается на подоконник.

Виола садится, упираясь спиной в подушку. Личико ее – с кулачок, осунувшееся от голода, от рвоты, от двух промываний желудка, от очистительных клизм, которыми их с Офелией мучают постоянно.

– Ладно, только из твоих рук, – говорит она Киселеву. – Оставь Филю, она все равно есть не станет. А ты меня покорми сам, хорошо?

Охранник пересаживается на ее кровать. Все тот же контейнер, та же ложка, полная слизистой протертой каши на воде без соли.

Виола открывает рот как птенец. Павел Киселев кормит ее с ложки, она с усилием глотает кашу.

Офелия снова начинает плакать. Лицо ее мокро от слез.

– Папочка меня так не кормил, даже когда я была совсем маленькой, – говорит Виола. – Павлик, а ведь ты никогда не станешь нашим папочкой, как бы тебе этого ни хотелось. Кем угодно, но только не папочкой.

Павел Киселев подносит к ее рту новую порцию каши в серебряной ложке.

– Из твоих рук все что угодно, – говорит младшая Виола. – Хоть смерть.

Катя тут же сходила в дежурную часть и забрала запасы. Бухнула сумку-холодильник на стол и начала извлекать шедевры собственной кулинарии.

– Федор Матвеевич, надо позвать наших, тут на всех хватит.

Гущин секунду взирал, как на письменном столе накрывается скатерть-самобранка, затем пошел звать. Однако вернулся быстро.

– В «Макдоналдс» улимонили. А ты что, это все сама приготовила? Да не может быть, ты готовить не умеешь, сама жаловалась.

– Жизнь – она заставит. Отравитель в городе, вы что, не понимаете? Есть абы где и абы что просто опасно, – Катя достала одноразовую посуду. – И это еще не все, тут и раньше…

Она оглянулась. Полковник Гущин ее не слушал, смотрел в окно, уже дымил своей сигаретой.

– Что там с протоколами допросов? – спросил он. – Что ты там вычитала? Пока обедаем, поделись-ка информацией.

Иной бы подумал, мол, самому шефу криминальной полиции протоколы свидетелей читать лень, но Катя знала: Гущин не только уже прочел все, но и внимательно изучил, запомнил, а теперь просто хотел сравнить: что бросилось в глаза, что насторожило.

Распечатки Катя держала при себе в сумке, достала. Потом налила в пластиковые стаканчики яблочный сок. Гущин попробовал мясо, что она жарила на гриле.

– Вкусно, очень вкусно, только все холодное.

– Сделайте себе бутерброд, я чайник поставлю, – Катя нашла в шкафу электрический чайник, налила воды из графина. – Бутерброд и горячий кофе. Так вот, половина свидетелей местные, половина приезжие. Я сейчас только об обслуге говорю, о сотрудниках ресторана и той фирмы, что банкет организовала. И если честно, то именно эти показания мне наиболее интересными кажутся в смысле объективности, чем показания гостей.

– Продолжай, – Гущин с аппетитом жевал.

– Каждый очевидец описывает тот фрагмент праздничного вечера, который ему наиболее врезался в память. Кто что ел, кто что пил конкретно и что там вообще подавалось, установить пока сложно.

– Ресторан и фирма предоставили нам меню банкета, список блюд и напитков мы знаем, к тому же изъяты образцы.

– Да, но из свидетелей никто внимания ни на меню, ни на аппетит гостей не обращал. Обращали внимание на другие вещи.

– Например, на то, что погибшая Гертруда Архипова отличалась красотой.

– Да, хотя по тому, как она в морге выглядела, этого уже не скажешь.

– Как были одеты и как вели себя ее сестры – на это тоже обращали внимание. И очень мало замечаний о том, как выглядела юбилярша, что она говорила и что делала.

– Официанты – молодежь, Архипова – пенсионерка, чего ты хочешь?

– Но нам было бы интересно узнать и про нее тоже, – сказала Катя. – А так мы знаем лишь, что на банкете с ней стало плохо и все решили, что ее тоже отравили.

– Стоп. А вот это отсебятина. Ничего подобного свидетели не утверждали, – Гущин потянулся за новой порцией холодного мяса.

– Приезжие, возможно. А вот местные – тут я с вами поспорю. Они все, и обслуга и гости, когда это случилось на их глазах, подумали примерно одно и то же: отравление.

Гущин глянул на Катю, но только хмыкнул.

– Что ты там наподчеркивала, лучше скажи, не сочиняй, давай только факты.

– Факты? Ладно, Федор Матвеевич. – Катя отложила пластиковую одноразовую вилку и нож и зашуршала распечаткой: – Вот… «Незадолго до того, как все это случилось, я видела женщину… молодая блондинка, не наша, не из Электрогорска… одета неподходяще для такого расфуфыренного банкета». Это официантка говорит, местная жительница. И она эту женщину не узнала, а до этого смотрите, что она показывала: «Городок у нас маленький, все на виду».

– Неустановленное лицо посетило банкет, согласен, факт первый.

– Дальше. Вот показания официанта, и тоже о незнакомце на автомобиле «Мерседес», который спрашивал дорогу до ресторана. Официант, местный житель, также не опознал его, принял за приезжего, за «инвалида».

– Это тот самый тип, что второго официанта просил отнести записку с угрозами Адель Архиповой, – сказал Гущин. – Значит, доехал, нашел дорогу.

– В записке не было угрозы.

– «Старая сука» – это не угроза, по-твоему? Так там значилось.

– Этот человек написал: «Ну здравствуй, старая сука, не забыла меня?», и если помните, из показаний следует, что Адель Архипова сразу направилась к нему, туда, где он ждал ее. Значит, записка не столько испугала ее, сколько заинтриговала.

– Сильно встревожила, лучше скажи. Этого мужика на «Мерседесе» с бриллиантом и в ботинках от Гуччи мы уже ищем. И он приехал не один, официант кого-то видел в его машине. Так, еще что, пока никакого «эксклюзива» я от тебя не слышу, – Гущин пил сок, морщился. – Кислятина, о-хо-хо… сейчас бы пивка…

– Есть эксклюзив, Федор Матвеевич, – Катя отодвинула тарелки, освобождая место для листов. – Вот что я особо подчеркнула. Показания официанта, опять-таки он местный: «Я сильно испугался… сразу подумал, что их всех отравили. У нас в Электрогорске насчет отравлений плохая тема, темная история».

– Передергиваешь как шулер, – Гущин укоризненно покачал головой. – Вот с чем я борюсь нещадно, вы, молодые, любители факты, показания передергивать. Там же этот повар…

– Ну да, официант, Макаров его фамилия, – Гущин демонстрировал поразительную оперативную память, – говорит о том, что у них отца застрелили, и про семейную вражду, про эту самую ихнюю вендетту – Архиповы против Пархоменко.

– Да, конечно, это важно. Только он не одно это имеет в виду. Вот я дальше подчеркнула: «Та история случилась очень давно, после войны. Но все равно. Я отчего-то сразу об этом вспомнил. И не я один». И он прав, Федор Матвеевич, вот еще показания, и опять же местного – повара ресторана «Речной» Ермолюка, я с ним потом беседовала, он много чего любопытного мне рассказал. А в показаниях «по горячим следам», видите, вот я жирно тут все подчеркнула, он говорит: «Поверьте, в городе станут болтать бог знает что, такие вещи сразу вспомнят, которые, кажется, давно забыты и похоронены».

– Правильно, это про убийства заказные Бориса Архипова и компаньона его Пархоменко.

– Повар совсем не те убийства имеет в виду.

– Те, что произошли здесь, в этом самом городе в 1955 году.

– Когда? Ты смеешься, что ли? У меня и так голова кругом от всей этой местной свистопляски, а ты еще…

– Мне не до смеха, Федор Матвеевич.

Катя смотрела на Гущина: что ж, раз лысая твоя умная голова, полковник, кругом идет, значит, пора, пора тебе узнать и самую раннюю историю. Основу основ. Умалчивать дальше нет смысла.

– Мне не до смеха, видите, я даже есть тут в Электрогорске спокойно не могу.

И Катя завела свой рассказ – вопреки его недоуменным восклицаниям, вопросам, замечаниям.

Скоро восклицания и вопросы стихли. Полковник Гущин слушал.

– И где ты все это откапываешь? Уму непостижимо, как это вы, пресса, все это любите.

– Я же сказала, вышло все совершенно случайно, на киностудии разбирают старый архив и тот фильм…

– Да бог с ним, с фильмом. У нас тут конкретное дело уголовное. А та история, как этот твой повар сказал – там все давно забыто и похоронено. Пятьдесят пятый год… ну ты хватила… Берию в пятьдесят третьем расстреляли.

– При чем тут Берия? – рассердилась Катя. – Вы вот вечно так, Федор Матвеевич, сначала все важное отметаете, зато потом…

– Это, по-твоему, важное?

Полковник Гущин – сытый и благодушный, играл с ней, глупой, наивной, как ленивый кот играет с мышью.

– Да, важное, – Катя стояла на своем. – Вот смотрите, с кем я только не говорила: повар, завуч школы, директор кладбища, из ППС патрульные – все они люди разных профессий и возраста, но местные, знают эту историю и помнят о ней. Этот город пропитан старым ядом. И каждый, кто родился тут и вырос, кто здесь живет, и даже те, кто отсюда уехал, носят в себе каплю этой отравы.

– Ну да, еще скажи – это в генах местных.

– И скажу. – Катя не отступала, сжимая в руке пластиковый стаканчик с соком.

– И какое же все это имеет отношение к нашим конкретным происшествиям?

– Два случая отравления в городе, где на местном кладбище тринадцать могил жертв отравительницы.

– Да пойми ты, две влиятельные богатые семьи, по сути, поделили между собой весь этот городишко с его заводом, фабрикой и прочими активами. И между семействами – смертельная вражда, война.

– Пусть так. Но и вы должны понять, что Электрогорск, когда дело касается такого преступления, как ОТРАВЛЕНИЕ, не обычное место происшествия. И тут все не так, как везде, – и убийства, и эта ваша вендетта. И та старая трагедия, она… нет, это не архетип событий сегодняшних, это… знаете, как в кино, – наложение кадров. Когда сквозь кадр проступает другая картина… не менее реальная, но которая лишь кажется нам какой-то нездешней, размытой, призрачной.

– Тебе надо писать книжки, а не забивать голову мне, старому больному человеку, мечтающему об одном – скорее выйти на пенсию, – Гущин покачал головой. – Я тебя взял сюда зачем? Думал, будет толк. Думал, ты поможешь мне разобраться в этой чертовой здешней семейной войне. А ты вместо того, чтобы стараться свести все к единому знаменателю, все только больше стараешься запутать. Наложение кадров… ишь ты… Я в кино не хожу лет тридцать.

– А сколько лет потерпевшей Адель Архиповой? – быстро ввернула Катя. – Семьдесят праздновали? А подросткам, чьи могилы на здешнем кладбище, было по четырнадцать-пятнадцать лет. Вот и посчитайте. Интересно, в какой школе училась Архипова? Не в пятой ли, той самой? В какой пионерский лагерь она ездила девчонкой? Да тут в городе и был всего один в 55-м «Звонкие горны». А эта ваша Пархоменко, мать застреленного на Кипре банкира… Сколько ей лет?

– Роза Пархоменко ровесница Архиповой.

– Видите? Прошлое, оно тут в Электрогорске, рядышком, по пятами за всеми ходит, в том числе и за нашими фигурантами. Майор Лопахин, которого отравили, тоже местный. И хоть он по возрасту годится этим дамам в сыновья, про отравительницу детей он тоже слышал, когда был мальчишкой, и на кладбище бегал тайком смотреть ту странную могилу. Они все ходили, потому что это любопытно и жутко. А страх, как и яд, он…

– Стоп, стоп, – Гущин поднял руки, словно сдавался. – На этом пока и закончим столь интересное обсуждение. Работать пора, а не языком молоть. Обеденный перерыв истек. Из того, что я тут от тебя услыхал, для себя делаю вывод – с собой к Архиповым я тебя не беру.

– Вы едете к Архиповым?

– Невестка Анна сегодня забирает из больницы Архипову домой. Часов в пять вечера я их планирую навестить, пора нам побеседовать.

– Федор Матвеевич, ну пожалуйста, возьмите меня к ним! Обещаю, я там ни словечка… Для дела ведь стараюсь!

Гущин – сытый, благодушный, жестокосердный – смягчился.

– Чтоб ни одного вопроса мне там, никакой отсебятины. Если я сочту нужным, если разрешу, тогда только.

– Офелия и Виола пока еще остаются в больнице. Завтра после врачебного обхода ты их навестишь и допросишь. Может, с тобой они активнее пообщаются – одного вы девчачьего поля ягоды, да и по возрасту ты недалеко от них ушла.

– Увы, уже далеко, Федор Матвеевич.

– Значит, по уму. Как дитя еще сказкам веришь.

Катя молча начала собирать со стола грязные одноразовые тарелки. Через пару минут кабинет, выделенный «большому начальнику из Главка», приобрел вполне официальный вид.

К пяти часам вечера отправились к Архиповым домой. Огромный особняк за высоким забором произвел на Катю впечатление – да, спору нет: богатые люди тут живут, но вкус у них…

А в то самое время, когда они подъехали к дому, за окнами одной из комнат второго этажа происходило вот что: Анна Архипова стояла в кабинете своего покойного мужа перед сейфом. В сейфе не хранились деньги и ценные бумаги. С тех самых пор, с убийства на проспекте Мира.

Ключи от сейфа носил с собой Павел Киселев. Но сегодня Анна отобрала у него ключи. Просто протянула руку и сказала – дай сюда. И он капитулировал сразу.

Анна открыла сейф. На полках лежали пистолеты, автоматы – «АК» и «узи», снаряженные обоймы, коробки с патронами. Полковник Гущин зря бы старался, проверяя легальность всего этого арсенала. Никаких документов никогда не водилось. А приобреталось все это в последние три года после убийства Бориса Архипова. Анна приказала: надо иметь, и Павел Киселев, готовый достать луну с неба для вдовы своего покойного босса, старался как мог.

Анна достала из сейфа пистолет «глок», взвесила его на руке. Потом потянулась к «АК». И в это время у ворот затормозил полицейский черный джип, из него вышли те, кто вечно совал свой нос не в свои дела, те, кто все равно уже ничем не мог помочь.

Анна проверила, заряжен ли пистолет, стоит ли он на предохранителе, нашла обоймы для автомата, потом закрыла сейф снова на ключ и покинула кабинет.

Через пять минут она спустилась в холл-гостиную, где ждали ее незваные гости.

Катя после, когда они уже покидали особняк, думала об этой женщине. Для матери, потерявшей дочь, Анна Архипова выглядела на удивление стойкой – никаких слез, никаких истерик. Очень мало слов, она цедила их сквозь зубы.

– Добрый вечер, примите наши искренние соболезнования.

– Вот мы снова встретились. Тут у вас в доме ничего не изменилось, все так же… красивый дом.

Полковник Гущин, казалось, не знал, как построить этот разговор с вдовой, потерявшей мужа и дочь, с которой он уже встречался при таких же вот трагических обстоятельствах.

Анна Архипова, прямая как палка, стояла посреди гостиной. И не предлагала им сесть.

Катя вообще решила молчать.

– Что вам нужно здесь?

– Закон требует, чтобы я допросил вас, как представителя потерпевших. Допросил вас и вашу свекровь. Как ее самочувствие?

– Лучше. Она пожелала покинуть больницу.

– Дома и стены помогают. Хочу, чтобы вы тоже помогли нам, ответили на некоторые мои вопросы. Хотя я понимаю, что вам сейчас не до вопросов в вашем великом горе.

– Все бесполезно. Тогда, три года назад, сколько нас вызывали. И вы приезжали, полковник, я вас помню, и мы к вам с Адель Захаровной ездили на Никитский в управление. Столько версий, столько подозрений… мы так надеялись, что вы арестуете убийцу. А все кончилось ничем.

– Как видите – ничего не кончилось.

– Да, теперь убили мою дочь. Хотели убить всех моих дочерей и мою свекровь.

– В прошлый раз конкретная фамилия всплывала в ваших… в наших с вами общих подозрениях о том, кто мог заказать убийство вашего мужа. Его бывший компаньон Александр Пархоменко.

– Он мертв. Его застрелили на Кипре.

– Его семья живет здесь. В прошлый раз я беседовал не только с ним, еще живым и здоровым тогда, но и с его родными – матерью, братом.

– Мне плевать на ваши беседы с нашими врагами.

– Кого вы подозреваете сейчас в том, что произошло?

Анна Архипова молчала.

– Свидетели, нами допрошенные, показывают, что на банкете во время приветственной речи вы намекали, что убийство вашего мужа имеет политическую подоплеку. Я удивился. В ходе того нашего расследования об этом даже не упоминалось. Вы мне сами называли фамилию подозреваемого – Пархоменко, компаньон вашего мужа. Что заставило вас изменить свое мнение? Почему вы обвинили в этот раз в смерти вашего мужа власти?

– Я не помню, что говорила на юбилее. Сейчас это уже неважно. Я только знаю, если у нас свободная страна, то каждый имеет право на защиту, а если защиты нет, то на самооборону. Все остальное может идти на…!

Анна произнесла это отчетливо и громко. Мат в устах этой красивой женщины, не сломленной горем, звучал как горн… звонкий горн… боевая труба.

– И вы идите туда же. Не можете ничего – ни защищать, ни ловить убийц, ни судить по справедливости, ни карать. Никогда ничего не могли. Ни сейчас, ни раньше. Даже детей не можете спасти наших, даже стариков. Беззащитных, слабых – никого никогда. Больше я не желаю иметь с вами никаких дел. Не стану отвечать на ваши идиотские вопросы. Убирайтесь вон из моего дома!

– Этот дом не ваш, – жестко отрезал полковник Гущин. – Дом принадлежит вашей свекрови. Где ее спальня? Наверху? Мне надо ее допросить.

И он, повернувшись спиной к ней, потерявшей мужа и дочь, и, увлекая Катю за собой, на удивление хорошо ориентируясь в этом огромном доме со множеством комнат, спален и ванных, отправился на поиски Адель Архиповой.

Дорогу указала домработница – пожилая, седая, испуганная, выскочившая на шум из кухни, сиявшей хромом и сталью.

«Словно заводской цех», – подумала Катя. То, что их «послали», ее не удивило и не обидело. И она готовилась к еще более жесткому приему со стороны «старухи».

Но Адель Захаровна – в постели, в ночной рубашке из мягчайшей итальянской фланели – встретила их с полным самообладанием.

И опять же, потом… после Катя не раз и не два вспоминала ее взгляд – там, в спальне, при задернутых шторах, при горящей лампе на столике у кровати, где стояло много, много, много фотографий.

Полный лысеющий уже мужчина в отличном дорогом костюме на фоне самолета. Сын. Он же «в лоне семьи» – жена, дочери и сама Адель Захаровна дома в той самой гостиной на фоне новогодней роскошной елки. Фотографии маленьких внучек, их же фотографии, но уже взрослых… И один снимок, лежавший возле лампы, снимок, перевернутый изображением вниз.

Взгляд Адель Захаровны Архиповой во время беседы с полковником Гущиным нет-нет да обращался туда. И Кате в те краткие моменты казалось, что она говорит им неправду. Не лжет… о нет, не лжет. Но и правды не открывает, словно не хочет, чтобы они узнали.

Полковник Гущин поздоровался, спросил о самочувствии, принес соболезнования.

На вопрос о самочувствии Адель Захаровна кивнула седой головой – «спасибо, мне уже лучше». На «соболезнования» ответила молчанием.

Но через мгновение сама же его и нарушила:

– А я помню вас. Вы еще когда в милиции были, допрашивали меня.

– Я службы не оставлял.

– Значит, просто вывеску у вас там сменили. – Адель Захаровна выпростала худые руки из-под одеяла. – Что ж, допрашивайте по новой. Я же знаю, что вы скажете – простите, у нас такая работа.

– Собачья, – сказал Гущин, садясь в кресло у кровати старухи. – Всего несколько вопросов вам задам. Что за человек приезжал на ваш день рождения и искал с вами встречи?

– Да Аня столько народу позвала. Некоторых я впервые видела, знакомые моего сына покойного, коллеги, приятели моей невестки Ани.

– Тот человек послал к вам официанта с запиской.

– Ах это… это так, недоразумение.

– Официант записку прочел, там вам косвенно угрожали. И вы испугались, пожелали видеть адресата.

– Ничего я не испугалась. А как он посмел, этот мальчишка, читать чужие записки?

– Видимо, личность того, кто писал, показалась ему подозрительной. Так как фамилия этого человека? Содержание записки я знаю со слов официанта.

– Петька… то есть Петр… Петр Грибов, – Адель Захаровна прищурилась, словно свет мешал ей.

Катя вспомнила, что уже слышала эту фамилию тут, в Электрогорске. Выживший…

– Ваш старый знакомый? – спросил Гущин.

– Еще подумаете – мой бывший любовник. Мы вместе учились когда-то. Он здешний. Потом перебрался в Москву.

– Вы с ним в школе учились? – Катя забыла, что полковник Гущин запретил ей встревать в допрос.

Адель Захаровна посмотрела на Катю, потом бросила взгляд на столик у кровати, где стояли фотографии в рамках, а одна лежала «лицом» вниз, и кивнула.

– Что он хотел от вас, этот Петр Грибов? Почему угрожал в записке? – Гущин гневно заскрипел креслом – в адрес Кати: молчать.

– Он всегда был груб, неуравновешен. Это все болезнь, нервы, это не угроза.

– Но что он хотел от вас?

– Повидаться, видно, прослышал или вспомнил. Я его на свой юбилей не звала, сам явился.

– Как, по-вашему, его неожиданный приезд мог иметь отношение к тому, что произошло с вашими внучками и с вами там, на банкете?

Адель Захаровна молчала.

– Может, было что-то еще подозрительное – на самом банкете, до него, что-то вас обеспокоило, насторожило?

– Вы ведь полковник по званию… так вот, полковник, вы и три года назад, когда убили моего сына, и потом, когда застрелили Пархоменко, приезжали, вызывали нас с Аней к себе туда, в свои кабинеты, и вот так же спрашивали – может, что-то подозрительное заметили? В тот день, когда убили моего сына, лил дождь и я волновалась, потому что он уехал на машине по скользкой дороге, а водитель его, Павлик, такой лихач. Это все, о чем я в тот день… в тот ужасный день тревожилась. А на моем юбилее я тревожилась лишь о том, чтобы все прошло чинно, чтобы кто-нибудь не перепил, не затеял спьяна скандал. Что вы спрашиваете меня об одном и том же, когда моих близких, моих дорогих детей убивают у меня на глазах?

– Когда вы лежали в реанимации, я думал, что убийца метил в первую очередь в вас. Что вас отравили. Но эксперты у вас яда не нашли.

Адель Захаровна снова не сочла нужным отвечать.

– Мне допрашивать Розу Пархоменко, ее сына и невестку? – спросил Гущин.

– Разве мои слова как-то повлияют на то, что вы обязаны делать?

– Помните наш разговор после убийства Александра Пархоменко на Кипре? Я же вас предупреждал тогда.

– Вы не предупреждали, вы пытались найти способ, подход, чтобы обвинить нас – мол, это я и моя невестка Аня заказали убийство этого человека.

– А я в этом уверен, – сказал Гущин просто. – Как и в том, что убийство вашего сына заказал Пархоменко.

Адель Захаровна закрыла глаза.

– Я устала, – произнесла она тихо. – Простите, но я очень устала.

– Месть – это как спираль, каждый новый виток – новая боль. Если не остановиться.

– Что вы знаете о боли, полковник? Вы теряли тех, кто вам дорог?

Адель Захаровна протянула руку и выключила лампу у кровати. В дверях сумрачной спальни как молчаливый страж возникла домработница с чашкой воды и таблетками на фарфоровом блюдце.

В Электрогорском УВД, когда вернулись назад (Катя всю обратную дорогу сидела тихо как мышка на заднем сиденье, «ела глазами» лысую голову полковника Гущина, желая одного – хоть бы повернулся старик, хоть бы полсловечка выдал, но нет, сидит, нахохлившись, жует незажженную сигарету)…

Да, когда вернулись назад, буквально столкнулись с группой приехавших из Москвы экспертов-токсикологов. И по их лицам Катя прочла: произошло НЕЧТО, чего никто из них не ожидал. Потому-то и кинулись так спешно назад – перепроверять, подкреплять результаты забором новых образцов и новыми исследованиями.

– Ну? – коротко спросил Гущин. – Какой результат? Таллий у всех потерпевших?

– Нет, – ответил ведущий токсиколог. – Совершенно необычная комбинация.

– Не тяните резину, коллега, – Гущин завел всех в кабинет.

– У погибшей Гертруды Архиповой выявлен гидрохлорид эторфина.

– Что это такое? Никогда не слышал про такой яд.

– И немудрено. Это вообще-то не яд. Это сильнодействующий нейролептанальгетик, более известен он как препарат М 99, – ведущий токсиколог поправил очки. – Это не что иное, как транквилизатор и применяется в основном в ветеринарии и биологами при отлове животных. Знаете, в фильмах про дикую природу показывают, как в животное стреляют из ружья специальной ампулой. Но этот препарат высокотоксичен, и если доза превышена – он смертелен. У потерпевшей Гертруды Архиповой в крови обнаружена высокая концентрация М 99. То же самое вещество – гидрохлорид эторфина – мы обнаружили и в крови ее сестры Офелии. Но девушке повезло, она получила меньшую дозу, и врачи быстро приняли меры. С того света ее вытащили.

– Как яд… то есть М 99, попал в организм, это вы установили?

– Через желудок, обе девушки что-то съели или выпили. Мы пытались определить это у потерпевшей Гертруды, провели полную гистологию, но безрезультатно. Препарат мгновенно всасывается в кровь, это и неудивительно, ведь это сильнейший транквилизатор.

– А младшая девочка? Виола?

– В ее анализах препарата М 99 нет. Мы обнаружили наличие следов ипекакуаны.

Полковник Гущин молча таращился на экспертов-токсикологов.

– То есть? Я не понимаю? Еще один яд? Уже третий по счету?!

– И опять же это не яд. Это так называемый рвотный корень. Повышенные дозы его вызывают рвоту и спазмы желудка, симптомы как при отравлении, но отравления нет. Вообще-то, этот препарат используют в медицине очень широко как действенное средство от дизентерии и от кашля в составе микстур и сиропов. Девочка получила это вещество вместе с пищей.

– Вы же брали пробы продуктов, использованную посуду.

– Вы помните, что там творилось на этом банкете. Мы взяли большое количество проб, но все выборочно. Так вот, в тех образцах, что мы изъяли, – никаких следов гидрохлорида эторфина и ипекакуаны. И все же мы кое-что нашли.

Катя, помалкивавшая, замерла – вот, вот сейчас…

– Препарат М 99 производится на электрогорской фармацевтической фабрике, мы специально это проверили. Фактическими ее владельцами до сих пор остаются родственники покойного банкира Александра Пархоменко.

– А этот рвотный корень… ну сиропы и микстуры от кашля на фабрике тоже ведь выпускают?

– Абсолютно точно, в том числе и с содержанием ипекакуаны. Только тут есть одна маленькая, но очень важная деталь.

– Анализы жидкого стула потерпевшей Виолы Архиповой… мы брали на исследование…

– Ну ясно, как же без этого.

– Анализы выявили наличие в стуле девочки вещества ипекакуана в непереработанном состоянии, в форме толченого порошка и отдельных фрагментов. Вообще-то, в необработанном виде рвотный корень на фармацевтические фабрики поставлялся раньше, а не сейчас, – эксперт-токсиколог снова поправил свои модные очки. – Чаще всего в таком виде препарат без проблем можно приобрести на восточном базаре где-нибудь в Азии – в Индии, например, в Малайзии, в Таиланде, куда так любят ездить наши туристы.

Полковник Гущин вытер вспотевший лоб.

– Возьмите изъятый мной шприц-ручку на исследование на предмет яда, – сказал он.

Эксперт кивнул. Потом спросил:

– Федор Матвеевич, вы сталкивались с делом по токсикологии, где использовано не одно, а сразу три отравляющих вещества? Я лично нет. За всю свою многолетнюю практику.

– Это Электрогорск, – Катя впервые за долгое свое вынужденное молчание подала голос. – Это такой город… Электрогорск… а вы видели здешний трамвай?

И на этом сюрпризы дня… нет, уже вечера, что подкрался неслышно, как вор, и все украл – закатное солнце, длинные тени, оранжевые блики на стеклах окон, оставив лишь уличную пыль, досаду и тревожное ожидание… Так вот, на этом сюрпризы не закончились.

Катя потеряла полковника Гущина. Вот только что был в своем кабинете, дымил сигаретой – и вдруг пропал.

В шесть часов вечера лейтенант местного уголовного розыска, навьюченный сумками с провизией, «сопроводил» Катю в электрогорскую гостиницу, где уже половину номеров занимали члены следственно-оперативной группы и эксперты-токсикологи, оккупировавшие городок.

В прошлом советская заводская гостиница стойко пережила евроремонт и теперь забавно бахвалилась «телевизором в каждом номере и возможностью принимать кабельные каналы». Кате достался крохотный одноместный номер с ванной и шкафом-купе, выходящий окнами на городской Дом культуры.

К восьми часам вечера туда потянулись мужчины среднего возраста с музыкальными инструментами в чехлах. В Доме культуры, как всегда по четвергам, проходила репетиция оркестра. Об этом охотно сообщила Кате дежурная на ресепшен, к которой Катя обратилась с вопросом насчет холодильника на этаже. От нее же Катя узнала, что оркестр – «банда», как ласково именовала его дежурная, принадлежит не городу, а частному лицу – Михаилу Пархоменко.

Катя помнила это имя. Брат убитого, один из потенциальных подозреваемых. Так он, оказывается, еще и дирижер местного оркестра.

Никакой кухни для постояльцев в гостинице не оказалось. И Кате, до позднего вечера напрасно прождавшей «к ужину» полковника Гущина, не оставалось ничего, как раздать все свои кулинарные «шедевры» коллегам по опергруппе. Пока пища совсем не испортилась.

Сама она тоже поела у себя в номере. Но холодильник на этаже еще так и не опустел.

Катя взяла с кровати подушку, бросила ее на широкий низкий подоконник и села, пригорюнившись, – этакая Аленушка Петровская.

Из Дома культуры доносились обрывки музыки… мелодия, что-то знакомое… джаз… Луи Армстронг «Let my people go» и затем плавный переход в другую тональность… траурное, торжественное… Вагнер…

Вдоль фасада здания промелькнул трамвай – ярко освещенный вагон на фоне электрогорского августовского вечера.

Потом зажглись фонари. Три из шести на площади тут же погасли в целях экономии.

Репетиция оркестра в Доме культуры закончилась, музыканты – кто сел в подкативший трамвай, кто просто растворился в чернильной тьме, и ночь наконец-то взяла свое.

Катя хотела было идти в душ, а затем спать – поздно уже, но все смотрела в окно на этот мрак чернильный, что затягивал город как сеть.

Где-то там, далеко в кинозале, снова включили проектор, потому что старая пленка не выносила новых технологий, грозя рассыпаться в прах.

Словно цикада, стрекотал киноаппарат, словно мертвая железная цикада, а на экране кадр сменялся кадром.

Там, где все уже прах и тлен, в открытые настежь ворота катили милицейские «Победы» – мимо деревянных корпусов летнего лагеря, по дорожкам, посыпанным речным песком, мимо гипсовых горнистов. И мертвые следователи допрашивали мертвых свидетелей. И мертвые свидетели страшились сболтнуть лишнее. Но в одном они были твердо уверены: все началось в летней столовой за ужином… или за обедом? Нет, нет, точно за ужином, таким же вот летним вечером, только не в августе, а в июле… за ужином, где подавали нехитрые, но сытные блюда, утвержденные по смете…

Там, в этом старом кино, мертвые следователи собирали улики – грязные тарелки и стаканы.

А сквозь спящий город Электрогорск, воя сиреной, неслись белые машины с красным крестом. Но машин «Скорой» не хватало, и кого-то везли в больницу на грузовиках, спешно пригнанных из заводского гаража.

Вой сирен… эхо… эхо…

Катя приникла к стеклу. На фоне Дома культуры она увидела силуэт, тень. Словно кто-то вышел прямо из стены и медлил исчезать, глядя прямо сюда, на освещенные окна бывшей заводской гостиницы.

Катя пригляделась и поняла, что там, на ступеньках Дома культуры, стоит мужчина, вышедший не из стены, а из боковой двери служебного входа.

Мужчина в костюме, этакий припозднившийся электрогорский франт.

И тут в дверь номера Кати громко постучали. Катя попятилась от окна, открыла дверь.

На пороге возник полковник Гущин. И в каком виде – пьяный!

– Не должен я тебя сейчас беспокоить. Ты молодая. Ты девушка. И потом молоть болтливые рты… ядовитые языки молоть… начнут абы чего…

Катя замерла – узел галстука у полковника возле уха. Лысина блестит как начищенный самовар. Амбре такое, что…

– Но я был там. Сама же ты этого хотела. Я там был сейчас. Специально ездил, хотел сам посмотреть… тринадцать могил, а теперь вот четырнадцатую прибавят… а с майором – пятнадцать… и до этого, ты сколько говорила – по разным городам еще девять мертвецов…

– Федор Матвеевич, вы проходите, сядьте. Хотите, я чайник поставлю, тут есть чайники электрические в номерах…

– В гробу я этот чай видел.

– Вы только не кричите, а то всю гостиницу разбудите. Сядьте вот сюда, на стул.

Таким Катя видела шефа криминальной полиции впервые. Слухи, конечно, ходили – в уголовном розыске кто из профи не поддает, не закладывает за воротник. Но чтобы вот так надраться… И когда, где? Увязнув в самой середине такого дела…

Способность мужчин напиваться вдрызг как раз в тот момент, когда… Ну, в общем, при всей своей силе, мудрости и славе, при всей своей искренней жажде борьбы со злом мужчины порой делали шаг назад. А если даже не отступали, то плотно застревали в трясине собственных комплексов, предрассудков, идей, ошибок… И в тот момент, когда обстоятельства требовали от них концентрации всех сил, они силы концентрировали, собирали в кулак. Но вместо того чтобы аккуратно расплетать возникший чертов гордиев узел, они пытались рубить сплеча. А если сразу ничего не выходило, если все лишь крепче запутывалось – напивались как поросята. Словно это могло помочь.

Катя лихорадочно решала, как отрезвить полковника Гущина. Эх, полковник… Кофе ему заварить крепчайший или принести из ванной стакан воды и вылить ему за шиворот?!

– Подростки все они, правильно, как ты и говорила. Вся жизнь тогда была у них впереди, это сколько бы народу сейчас в этом городишке прибавилось, если бы они потом переженились, детей завели, внуков. А она дала им стрихнин…

– Там другой яд назывался, – Катя уразумела, что пьяный Гущин толкует про «отравительницу детей».

– Вот сказал я тебе, когда ты там мне на ухо трещала как сорока… сказал я тебе, малышка, из такой дали… из того времени ничего уже вернуться не может. Не может ни повлиять, ни зацепить. А вот зацепило меня, когда я могилы увидел.

«И сорокой я не трещала, полковник, и малышкой вы меня не обзывали, – подумала Катя, все еще мучаясь дилеммой – кофе или холодный душ для вытрезвления? Но внезапно ей захотелось послушать, что Гущин станет боронить дальше. Известно ведь, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

– И говоришь, воевала она… награды имела. Награды зря ведь не дают, выходит, воевала геройски, в тылу врага… выполняла задания. И как же это может быть, а? Вот чего я там, на кладбище, у этих могил понять никак не мог. Как же это случилось? Чтобы, отвоевав на той войне… На какой угодно – афганской, чеченской, хоть русско-турецкой – это я бы еще понял. Но чтобы на той, Великой Отечественной… Знаешь, – Гущин смотрел на Катю, и в глазах его блестели слезы, – есть вещи, которых нельзя касаться, иначе всем будет только хуже. А мы тут коснулись. Ты права – городишко все помнит, за столько лет память не отшибло. По одному тому, как там, на кладбище, за этими старыми могилами ухаживают, видно. Говорила ты мне, что она…

«Сейчас спросит – а какая она в кинохронике? Красивая? – подумала Катя. – Мужчин это интересует. Красивая она была? Ну да… и годы, прошедшие с войны, и тяготы войны красоту эту не испортили. Только что же это за красота такая… зачем…»

Но Гущин думал совсем о другом.

– Говорила ты мне: она – серийный убийца. Посчитать по жертвам, как раз этой породы. Маньяк… Маньяк на войне, как с этим быть? И опять же на какой угодно войне – афганской, русско-японской, но чтобы на той, на нашей… У меня батя воевал, а дядька мой, брат мамы, погиб на Курской дуге. И вот я до сих пор храню все это в себе… вот, вот они те наши гены… ты и про это мне тут внушала, мол, в генах это. Да, в крови, в сердце. И при всем этом принимайте как должное, что и на войне был маньяк… Как же так все совпало, спросишь ты меня, малышка, девочка моя… А вот так, нужен был человек, который не побоится убить много, много, много людей. У кого рука не дрогнет сразу прикончить… дать яд. И такой человек нашелся – она. Маньяки – прирожденные убийцы, из утробы матери они уже такими появляются на свет. Они хотят убивать. В этом смысл их жизни. И на войне это вроде как может сойти за геройство. А когда война кончается, у маньяка остается лишь одно желание – продолжать.

– Насчет ухажеров я тебе так скажу. Правда, может, и не должен, ты девушка, скромность твоя женская… хоть и погоны носишь… Я скажу за этих самых ухажеров – сиськи лапать все мужики горазды, только этого и добиваются от бабы одинокой, а она ведь одинокая была, безмужняя, циркачка. То да се – пригласили в ресторан, распили бутылку «Абрау Дюрсо», а потом бабу в койку… А она этого самого уже нахлебалась – при немцах-то, с немцами-то… Она ведь, ты говорила, пела для них на сцене, плясала, чечетку небось каблуками отбивала. А потом, чтобы в доверие совсем войти, легализоваться, и в койку ложиться приходилось. Думаешь, она об этом после войны не вспоминала? Помнила. Только ты не смей ее за это жалеть, слышишь?

– Мне ее не жаль, Федор Матвеевич.

– Мы жалеть должны других. Мы должны стоять за них горой. Я всегда это себе внушал: я на стороне жертвы. Даже когда пришибли одного за другим этих здешних олигархов – Архипова, а потом Пархоменко, я внушал себе – я на их стороне, хотя оба были говно говном… Жадные до безумия, все деньги, этот город между собой делили. Теперь вот легче за жертв стоять – за эту девочку Гертруду, за того парня – майора. Но против кого, скажи ты мне? Ведь одни бабы остались. Одни бабы в подозреваемых – у Архиповых, да и у Пархоменко. Две старухи и две невестки.

– Вы говорили, что у Пархоменко остался брат младший, я его сегодня видела, он дирижер ведь да и… А у Архиповых есть охранник – этот Павел Киселев. И вот что мне в голову пришло: разве Архиповы не могли послать этого Киселева на Кипр убить Пархоменко? Он ведь не только по заказу мог действовать, он и за свои раны мог ему отомстить.

– Отпадает твоя версия сразу.

– Потому что его тогда, как бумаги от кипрской полиции пришли, мы в первую очередь проверили на причастность. Он пределов Российской Федерации в то лето не покидал. Находился при семье Архиповых, здесь, в Электрогорске. Факт точно установлен. Нет, кого-то другого они нашли в качестве киллера, послали туда – эта наша Адель и невестка ее Анна. А на банкете с ними рассчитались по полной. Всех, всю их молодую поросль одним махом пытались на тот свет отправить, всех детей.

Катя подумала: нет, погоди, полковник, что-то у тебя не сходится. Вот в этих твоих рассуждениях. Но голова ее шла кругом, а от Гущина так разило перегаром, что просто мутило, и продолжать эту дискуссию в полночь… с пьяным…

– Вам надо отдохнуть, выспаться, – сказала она. – Уже очень поздно. Идите к себе, завтра трудный день.

Гущин как толстый, лысый печальный ребенок всхлипнул, а потом послушно встал и, качаясь, но не держась за стенки, а стараясь изо всех сил хранить равновесие, поплелся к себе в номер.

Спасибо, что не ползком.

Итак, мы должны горой стоять за потерпевших, за жертв. Катя в принципе с этим заявлением полковника Гущина была согласна.

Наутро предстояло проверить этот постулат – а получится ли? Где обретался Гущин, протрезвел ли он со вчерашнего, Катя доискиваться не собиралась.

Встала она рано, как щедрый джинн-кормилец раздала остатки снеди коллегам – соседям по номерам: вот попробуйте, тут жареное мясо, сама приготовила. Угощала она коллег-соседей не просто так. Пыталась прочесть по их лицам, а в курсе ли они того, как вчера ночью шеф криминальной полиции «вел себя плохо». Но прочесть по лицам… э, да вы попытайтесь когда-нибудь угадать что-то по физиономии прожженного опера или хладнокровного эксперта-криминалиста… в общем, с этим тоже все обломилось.

Ну и черт с вами со всеми. Я не выспалась адски, и я злая как собака. И хочу есть, снова хочу есть.

А мне предстоит быть доброй, мудрой и очень, очень внимательной, потому что сегодня я беседую с жертвами. К тому же они – несовершеннолетние.

Время врачебного обхода в больнице Катя переждала в местном кафе. Да, да, все же сломала… то есть очень постаралась сломать свой иррациональный страх как палку о колено. Выбрала кафе «Старбакс» на Заводском проспекте. Заказала латте, сэндвич и…

Сделала глоток, второй, третий. В кафе полно молодежи. Половина уткнулись в ноутбуки. Половина мечтательно пялится в панорамное окно, потягивая кофе из фирменных кружек «Старбакс». А мимо чешет трамвай.

Скоро в чертову пятую школу…

Сестры Архиповы, как узнала Катя в больнице, предъявив свое удостоверение, находились вдвоем в одной палате «повышенной комфортности, платной». В коридоре Катю встретил оперативник в штатском, сидевший на банкетке.

– Одной капельницу поставили, а другая, младшая, вышла во двор с охранником вроде как воздухом подышать, – сообщил он. – Тут все эти дни без происшествий. Мать каждый день их навещает, а охранник Киселев при них круглые сутки.

Катя поблагодарила его за информацию и подошла к дверям палаты, постучала вежливо. Никто не ответил, и она вошла.

Много света и воздуха, большое окно открыто, штора колышется от ветра. Постель у окна смята и пуста. На постели у стены сидит в подушках крашенная в пегий какой-то, контрастный цвет девушка в спортивных брюках и белой футболке. На футболке алеют свежие пятна крови, рядом капельница, и девушка словно прикована к этому агрегату, но не замечает его, потому что все ее внимание целиком поглощено планшетом Ipad, что приткнут у нее на животе.

И сразу бросаются в глаза две вещи: девушка в недалеком прошлом – коренастая, не толстушка, но полная… то есть была, а теперь будто потеряла в один момент половину своего веса. Лицо осунулось, под глазами коричневые тени.

И второе – девушка не притворяется, что не замечает гостя в палате. Она поглощена компьютером, она слушает музыку.

– Привет. Классная песня. Это «Abney park»? Я тоже их люблю.

– Вы кто? Я думала, это медсестра.

– Здравствуй, Офелия. Я из полиции, капитан Петровская Екатерина. Можно с тобой поговорить?

– Можно, – Офелия кивнула. – А какая песня у них вам больше нравится?

На экране планшета шел клип панк-группы «Abney park». Музыканты – прикольные личности, одетые словно для карнавала. Одна из девушек бэк-вокала танцевала в кожаном корсете, длинной юбке с широким корсажем. И Катя вспомнила показания свидетелей – многие, точнее, почти все они на банкете, обратили внимание на странный наряд Офелии. А девушка просто копировала своих кумиров-панков, только и всего.

– Мне нравится их песня про летучий пиратский корабль, – сказала Катя.

Офелия оторвала взгляд от планшета. Если это был тест… если таковы тесты юных, то, наверное, тест пройден.

– У нас даже диска не купишь, я все из Интернета качаю. Это вот прямо про меня песня.

Звучала «Dear Ophelia» – «Дорогая Офелия, милая Офелия, я люблю тебя…».

– Классная песня, – повторила Катя, садясь на кровать в ноги девушки. – И помогает ведь. Правда, помогает отвлечься?

– Нет. Я просто не хочу смотреть, как в меня иголки втыкают, – Офелия кивнула на капельницу. – Заколебали. Но это нужно, а то ведь сдохла бы.

– Я понимаю, что тебе очень больно сейчас говорить про сестру, про Гертруду, но я должна… мы должны найти, кто ее убил, кто хотел убить вас всех.

Офелия молчала. Песня «Офелия, я люблю тебя» кончилась. Крутые панки запели «My life» – «Моя жизнь…».

– Вот эту песню Гера любила, хотя она всегда предпочитала Иглесиаса. Это потому, что он ей нравился как тип парня… она от таких просто тащилась. Я всегда думала, что она уедет от меня, от нас. Ну потом… в конце концов… Выскочит замуж и уедет за границу в Ниццу. Или в Америку. И я не хотела этого. Мы ведь с ней вместе росли, – Офелия смотрела в окно. – В гимназии когда учились, пацаны сначала проходу не давали – «не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам», я ради этого даже драться выучилась, папа все удивлялся, зачем я в комнате своей грушу боксерскую повесила. А затем, чтобы бить их, защищать ее. А потом вдруг мне защищать ее стало не от кого. Все пацаны в классе на Герку запали… ну, влюбились. Словно у них глаза вдруг у всех открылись. Бабушка той зимой сказала, что она очень похорошела и продолжает хорошеть. Вы ведь не видели ее?

– Нет, Офелия, к сожалению, мне не довелось.

– И мертвой… мертвой тоже?

– И мертвой не довелось. Осмотр тела делали без меня.

– Я бы хотела увидеть ее в последний раз.

– Офелия, последний раз был там, на празднике у реки.

– Там был ад. Я не хочу это помнить.

Катя встала и подошла к окну. На скамейке возле клумбы с чахлыми больничными цветами сидели двое – молодой мужчина могучего сложения и девочка, тоненькая как былинка. Охранник Киселев и Виола Архипова. Киселев курил, девочка теребила его за рукав. И вот он достал из кармана пачку сигарет и угостил ее. Поднес зажигалку.

– Твоя младшая сестра что, курит? – машинально спросила Катя.

– Ага. Маме скажете?

– Ты сама не скажешь?

– Зачем? У нее теперь и так – вечная ночь.

Катя посмотрела на нее. Прав, прав Гущин – за такие жертвы легко стоять горой. Жалость… Сердце сжимает жалость и сострадание.

– Надо было мне тоже умереть, – сказала Офелия. – Зачем меня спасли?

– Потому что хотели, чтобы ты жила. И сестра твоя младшая, и бабушка. И Гертруду бы тоже спасли, если бы это было возможно.

– Вы не понимаете. Я не знаю, как мне жить дальше.

– Ты очень любила сестру?

– Вы не понимаете, – повторила Офелия и выключила планшет. – Я любила ее больше всех на свете, а порой ненавидела. За то, что она меня жалеет. Что родители ею всегда восхищались. А меня даже лечить не стали.

– А, вы про это еще не знаете. Все равно потом узнаете, у меня с рождения, как это называется… «родовая травма», – Офелия дернулась под капельницей. – Я обожала Герку. Я ненавидела все эти ее конкурсы красоты, что она щелкает как орехи всех этих парней, мужиков, которые возле нее… всегда, вечно возле нее. Порой я ненавидела ее так сильно, что хотела… желала, чтобы она умерла. Чтобы ее не существовало вовсе, никогда. А потом…

Катя слушала то, что бормотала эта юная жертва под капельницей. При классическом раскладе чем не мотив для убийства – зависть, ревность. Но это Электрогорск, и, кажется, тут не место классическим схемам.

– А потом она приходила в мою комнату. Несла какую-то смешную чушь, ерошила мне волосы, затем сама же за расческу бралась. Мы разговаривали обо всем. И она все, все понимала. Она меня понимала. И мы были вместе, двое как одно. У вас есть сестра?

– Тогда вы уж точно это не поймете, – Офелия вздохнула. – Нас было двое. А теперь я совсем одна. Такая тоска.

– У тебя есть еще сестра.

– Давай поговорим о том празднике. Это важно для нас, для расследования.

– Вы с сестрами вместе держались или порознь?

– Там столько народу собралось, я даже сначала растерялась. Виола за Павликом все охотилась, а я… а мы…

– За Киселевым, вашим охранником? Как это, охотилась?

– Ну, нравится он ей.

– Понятно. А вы с Гертрудой?

– Гера целый кружок воздыхателей вокруг себя собрала. Мы с Виолой это «могучей кучкой» называли. Но в основном там все папины бывшие знакомые были, женатики, так что ей там никакого особо интереса. И она вернулась к нам, то есть ко мне. И потом Виола подошла с Павликом. Но он все время рвался туда.

– Туда, где мама, – Офелия посмотрела на Катю. – К столу, где мама с сообщниками заседала. Что-то вроде революционного комитета.

– Объясни, пожалуйста.

– Но опять же это мы так называли – я, Гера… Мамины знакомые по Москве, профсоюзному движению, они там все собрались и гудели, все про политику. Мама речь толкала, она это здорово умеет. А Павлик, хоть к нему Виолка и прицепилась как репей, все рвался туда.

– А с бабушкой вы на юбилее общались?

– Ну это потом, когда поток поздравлявших иссяк. Ей там все подарки дарили и говорили комплименты, как она хорошо сохранилась для своего возраста. И несмотря на постигшую ее утрату – бодра.

– Несмотря на смерть вашего отца?

– Убийство, – Офелия произнесла это спокойно. – Но на юбилее об этом не вспоминали. Не омрачали вечер. И бабушка тоже не омрачала. Ну, когда гости начали налегать на закуски, мы подошли к бабушке.

– Ты с сестрами, все вместе?

– Да, только я не помню, может, это она к нам подошла… Не помню точно. Это важно?

– Важно вот что: вспомни, пожалуйста, что вы ели и пили – ты и сестры.

– Да все ели, все подряд, – Офелия нахмурилась. – Я понимаю, что важно это вспомнить, раз нас отравили. Но мы пробовали все понемногу. Да там столько всего было на столах. Даже Гера… она ведь обычно вообще ничего не ест, не ела, вечно на диете ради фигуры. Мы ели тарталетки с икрой и салат с крабами. Фрукты… Гера ела арбуз, это я помню. И потом пирожные – яблочные меренги.

– Ну и мы тоже. Бабушка уговаривала нас съесть что-то горячее, и мы взяли себе зеленое карри на тарелках. Очень острое и вкусное.

– Да, пили. Нам с Гертрудой мама разрешала пить немного… чуть-чуть – вино или коктейли. А Виолке еще не разрешали, но…

– Но ты ей налила, так?

– Да, это вам свидетели сказали?

– Да, свидетели. Когда вам стало плохо, после того, как вы что-то выпили или съели?

– Но это уже случилось потом, под конец, вечером. Все были в стельку и ждали фейерверк в честь бабушки. Мы уже так наелись, что ничего не хотели. Затем выпили по коктейлю.

– С водкой, – Офелия вздохнула. – И прошло сколько-то времени, и у меня вдруг все перед глазами поплыло. И я почувствовала, как меня всю сводит, точно наизнанку выворачивает.

– Кто приготовил коктейли для вас?

– Бармен. Это же «белый русский», его только в баре делают правильно.

– А что за коктейль принес вам Киселев?

– Не помню, – Офелия пожала плечами. – Он разве нам что-то давал?

Катя оперлась о спинку кровати. Немного информации, и опять все путано, путано, даже того, что вроде казалось очевидным, девушка не помнит. Но в ее состоянии это и понятно.

– Так вы все время, весь банкет держались с сестрами вместе, так?

– Ну не все время, но, в общем-то, да. Павлик потом отвязался от Виолки, и она так загрустила… а мы над ней потешались с Герой. Первая любовь, как не поиздеваться.

– Ты любила… любишь своих сестер? – спросила Катя прямо.

– Но Гертруду больше. Нам суждено было умереть вместе, – Офелия снова сказала просто и спокойно, как само собой разумеющееся. – А теперь такая тоска одной.

«Вот и поди разберись в подростково-юношеских отношениях. Пять минут назад утверждала, что ненавидела сестру. Потом – что обожала, теперь вот тоскует и хочет умереть. – Катя мысленно приказала: – А ты вспомни себя в шестнадцать лет. Нет, у меня… у нас все тоже, конечно, клубилось, клубилось, но все как-то проще, светлее… Не ври, тогда все казалось ужас как сложным».

– Среди ваших гостей много было тебе незнакомых, так? А знакомых?

– Полгорода, все, кто у папы деньги клянчил, все явились.

– А кто-то из семьи Пархоменко был?

– Нет. Странно, если они явились бы – тетя Роза и тетя Наташа.

Катя отметила, что Офелия назвала заклятых врагов своей семьи так по-домашнему.

– Может, кто-то из гостей показался тебе подозрительным?

– С какой стати? Так все напились, мы с сестрами над всеми потешались.

– И все же, Офелия, вспомни, может, что-то показалось тебе подозрительным. Или даже нет – просто встревожило, насторожило. Ты же умная, – Катя беззастенчиво прибегла к лести. – Подростки порой видят гораздо больше, чем взрослые, и все замечают.

– Ну, бабушка наша говорит, что здесь, в Электрогорске дети взрослеют рано.

– Наверное, воздух такой, атмосфера, – Офелия пожала плечами. – Если я скажу вам одну вещь, вы никому не расскажете?

– Офелия, я не могу тебе обещать, если это окажется важным для следствия, об этом должны узнать мои коллеги – оперативники, следователь прокуратуры.

– Я имею в виду: вы не расскажете об этом моим – маме и бабушке?

– Это я тебе обещаю.

– Гертруда встречалась с ним.

– С тем, конечно, кого вы имели в виду, когда спросили, был ли кто-то из Пархоменок у нас тогда.

Стоп. Катя заморозила глупый вопрос «Ты кого имеешь в виду?», уже готовый сорваться с ее губ. Если и это подростковый тест, как песня «Abney park», так надо не облажаться. Кто же этот «он» из семьи Пархоменко, где после убийства главы семьи остались лишь мать, вдова да… младший брат…

– Гертруда встречалась с братом Александра Пархоменко?

– С Мишелем. Вы не скажете бабушке и маме?

– Нет, конечно, но как же так, ведь он же… ведь их… то есть его брата подозревали…

– В убийстве папы? Я ей это говорила тысячу раз. Но он… Мишель влюбился в нее. Вешал ей лапшу на уши, твердил, что любит без памяти много лет, с тех пор, как увидел на том дне рождения, когда ей исполнилось пятнадцать. И она ему поверила, дурочка, влюбилась в него тоже.

– Подожди, постой… Михаил Пархоменко был влюблен в Гертруду в течение нескольких лет?

– Ну да, он ей так говорил.

– До гибели вашего отца ваши семьи, выходит, общались?

– Но он взрослый мужчина, намного старше твоей сестры. В отцы ей годится.

– Это его только распаляло. И ее тоже.

– Как, когда они стали встречаться, где?

– Тайком. Они столкнулись в ночном клубе, в Москве, кажется, в мае, устроители конкурса красоты там давали что-то вроде презентации. А Гера ведь стала королевой красоты. Ну и он там появился, вроде бы случайно. С того вечера майского у них все и началось. Весь этот роман. Точно наваждение какое-то. Она спала с ним.

– Все в городе твердят, что Пархоменко враги вашей семьи. И в смерти его брата на Кипре подозревают…

– Во-во, почти шекспировский сюжет, как и наши домашние клички, – Офелия откинулась на подушки. – Я пыталась ее как-то урезонить. Но он ведь трахал ее, она просто светилась вся от счастья после их свиданий. И не только трахал, она мне рассказывала – мог трусики с нее зубами стащить, а потом засунуть к себе в брюки, к члену, и ходить так целый день. И слать ей эсэмэс, как у него на нее стоит. Это их заводило даже больше, чем секс. Что я могла? Разве я что-то могла? А потом она одумалась. Видимо, поняла, послушала меня, что так больше продолжаться не может, надо рвать. И она с ним порвала.

– Когда это случилось?

– Как раз накануне юбилея. За несколько дней.

– И как Михаил Пархоменко это воспринял?

– Он звонил ей постоянно, она ему не отвечала. Мучила его, изводила.

– Офелия, это очень важные сведения, если потребуется, ты подтвердишь их на допросе у следователя?

– Только если об этом не узнает мама. И бабушка тоже. Иначе я ничего не скажу.

– Ты подозреваешь, что Михаил Пархоменко из мести мог отравить Гертруду и вас?

– Не знаю, не сам ведь, если только нанял кого-то из обслуги, денег заплатил. Мама про них, про всю их семью говорит, что они все делают чужими руками. Но вообще-то, я не думаю, что он мог причинить Гере вред. Я однажды их видела вместе в Москве… в кафе. Я не следила за ними, просто так получилось случайно. Он так на нее смотрел восторженно, восхищенно. Она из него веревки вила.

– Виола знает об этом романе?

– Гера с ней не делилась, только со мной. Но Виола знает, она такая проныра любопытная, от нее трудно что скрыть. И кое-что еще произошло за несколько дней до юбилея.

– Что же? Пожалуйста, ничего не скрывай.

– Да тут нечего скрывать. У нас кошка вдруг сдохла в доме.

– Ни с того ни с сего. Забралась под дом и орала там, а я подумала, что она напоролась на гвоздь. Павлик полез за ней под дом, а достал уже мертвую, – Офелия смотрела на Катю. – Я тогда все думала. И теперь вот тоже думаю об этом. Но уже по-другому. Если нас всех хотели убить, так, может, на кошке опробовали яд?

– Мы эксгумируем труп. Где похоронили кошку?

– Киселев ее забрал, бабушка ему велела сразу. Спросите у него. А можно я вас спрошу тоже?

– Конечно, спрашивай.

– Нас всех все равно убьют, как папу?

– Нет, нет, что ты… мы этого не допустим. Но пока ты и сестра в больнице, будьте осторожны. И не ешьте то, что тут вам дают.

– Я и так уже ничего не ем. Даже то, что мама из дома привозит. Не могу, душа не принимает. Не боюсь, но я просто не могу. Врач тут пригрозил кормить меня насильно через катетер, что ли. Такой идиот… А лекарства что, тоже не принимать? – Офелия усмехнулась. – Нет, так все равно не убережешься. Если только в барокамеру лечь или в гробик хрустальный. Виолу тоже станете допрашивать?

– Я бы хотела, это необходимо.

– Тогда идите, только уведите ее от Павлика. Он, может, и сам того не хочет, но влияет на нее сильно. При нем она вам скажет лишь то, что он разрешит.

Когда Катя спустилась на лифте вниз, пересекла больничный вестибюль с намерением выйти на улицу и побеседовать с Виолой Архиповой, там, на улице, ее ждал сюрприз.

Полковник Гущин, гладковыбритый, вымытый с мылом до блеска, застегнутый на все пуговицы, ароматизированный одеколоном и мятной жвачкой, призванной уничтожить все запахи вчерашнего, столь неуместного ночного кутежа, явил себя собственной персоной возле лавочки, где курили Павел Киселев и девочка.

Катя подошла к ним в тот момент, когда уже стало ясно – целью Гущина является не потерпевшая несовершеннолетка, а охранник.

– Ну-ка погуляй, дочка, проветрись, а то позеленела от дыма-то, нам тут поговорить надо, – отечески велел полковник Гущин Виоле.

Виола нехотя встала, швырнула окурок, извлекла из кармана розовой бархатной куртки-кенгурушки конфету, сунула в рот, развернув обертку.

Она пошла в вестибюль, то и дело оглядываясь на них. Нет, на охранника Киселева, что так и остался сидеть в ленивой позе.

Катя присела рядом на лавочку, а Гущин, перед тем как сесть, с усилием одышливо наклонился, поправляя шнурок на своем щегольском ботинке.

Вроде как шнурок и не развязался, или то Кате лишь померещилось.

– Давненько не виделись, Павел, – сказал Гущин, усаживаясь. – Но за все эти три года, что со смерти вашего работодателя прошли, нет-нет да вспоминал я вас.

– И не только вспоминали, на допросы тягали, когда Сашка-банкир в ящик сыграл на Кипре, – Павел Киселев курил.

– Что-то всей этой вашей электрогорской междоусобице конца-краю нет, – сказал Гущин. – Но одно дело – когда взрослые глотки друг другу рвут, а другое – когда на потомство покушаются. Слушайте, давно я вас хотел спросить – чего это не уволили вас, а?

Киселев крепко закусил сигарету. А Катя подумала: браво, Гущин, старый ты пьяница, даже с похмелья жестокого не теряешь чутья. Самый правильный вопрос задал охраннику. Не то, что он видел или заметил на банкете, где все снова проворонил. А вот этот вопрос – главный.

– Да, да, это самое – чего взашей не прогнали еще тогда, три года назад, когда Архипова убили?

– Меня ж ранили тогда.

– Это я знаю. И то, что вдова Архипова дорогущее лечение оплатила и курс реабилитации в немецкой клинике. Легкое ведь тебе тогда прострелили? Но все равно – полечили тебя за хозяйский счет. Не знаю уж как – по контракту или просто долг христианский выполнили. А потом должны были в шею, так всегда поступают с вашим братом, когда босса убивают. И сейчас то же самое – такой профессиональный прокол, непростительный прокол. После таких событий охранника-то не просто в шею, а пинками иные прогнали бы, да резюме еще в Интернет запульнули – волчий билет на всю оставшуюся жизнь. Так нет, никто из семейства тебе даже никаких претензий не предъявляет. Снова ты на работе, при деле, и даже жизнь дочерей она тебе опять доверила.

– Слушайте, меня можете оскорблять как угодно. Но ее не трогайте.

Киселев произнес это так, что Кате невольно захотелось отодвинуться от него на лавочке подальше.

– Вот, вот, я об этом самом… Про нее… послушал бы ты, парень, себя сейчас. Спите вместе с вдовой?

– Да брось, кто тебе поверит. Раз не уволили тебя, не прогнали из семьи, значит…

– Я сказал – нет. Я… она не такая. Я сейчас уйду, я должен быть в палате.

– Сиди тут, уйдешь, когда я тебе разрешу, – Гущин засопел. – А ты как думал, парень, цацкаться я с тобой буду, что ли? Охранник… ты не только на зарплату свою не наработал, ты долг свой перед этой семьей не исполнил. К вам на праздник, где у тебя все под контролем должно было быть, учитывая, что у вас тут творится все эти три года, проник убийца, отравитель. Ты куда смотрел?

– А вы куда смотрели? – Киселев смотрел на Гущина. – Вы, полиция?

– Гостей принимали по списку? – Гущин словно и не слышал вопроса.

– Да, она… Анна сама список составляла, советовалась, конечно, с Адель Захаровной, кого из своих та хотела бы видеть. Но стариков пригласили мало. Если бы мы только круг Адель Захаровны собирали на юбилей, десяти человек бы не набралось.

– Ты приносил выпить девочкам?

– Да, но только один раз – коктейль. Потом они уже сами добавляли.

– А что я могу? Она делает что хочет, – Киселев пожал плечами.

– Сам-то, что им давал, пил?

– Да, то есть нет. Я просто забрал бокалы с коктейлем в баре и принес. Я ж как-никак не развлекался там, я на работе.

– Бдил, мать твою, – Гущин покачал головой. – Кто это сделал, по-твоему? Кто дал девчонкам яд?

– Не знаю. Сам об этом все время думаю. Когда старухе… то есть Адель Захаровне плохо там стало, я решил, что это ее… ну, мол, по ней ударили. Но у нее сердце вроде как, приступ сердечный с испугу. Просто не знаю, что думать.

– Ты и в прошлый раз такой нам фоторобот подкинул киллера, босса твоего, Архипова застрелившего, что мы никого по нему так и не узнали.

– Дождь шел в тот день. Он был в куртке с капюшоном. И откуда-то из-за угла он вынырнул к самой нашей машине. Я ж за рулем был, пока выскочил, а он уже выстрелил в Бориса, прямо в упор. Я бросился к нему, а он выстрелил в меня. Сколько раз допрашивали меня!

– Помню я все это, – Гущин махнул рукой. – Звенья все это одной цепочки. Вендетта эта ваша, они вас, потом вы их, теперь они вас снова… Чего вы не уедете отсюда, а?

– Чтобы Архиповых Пархоменки из города выгнали – не бывать этому никогда.

– Так она говорит… хозяйка твоя, Анна, или это ты сам так решил?

– Я этой семье… и Анне Дмитриевне в том числе, жизнью обязан. Мы всегда все в семье заодно.

– На юбилей, кроме гостей, по нашим данным, кое-кто и незваный приезжал. Петр Грибов – имя тебе что-то говорит?

– А, этот. Да, он явился вдруг, Адель Захаровна с ним виделась, но за стол его не посадили.

– О чем они говорили?

– Я ее к нему сопроводил, он ждал ее у трейлеров возле ресторана. Но о чем они говорили, не слышал. Он старик, к тому же инвалид с детства, такой весь крючок согнутый.

– А чем он занимается?

– Он богатый человек, ювелир известный и коллекционер антиквариата.

– Борис Архипов вел с ним бизнес?

– Так что же их связывает?

– Не знаю, прошлое, наверное, воспоминания. Они ж одноклассники со старухой нашей. Но он давно живет в Москве.

– Воспоминания не только о пятой школе, но и о пионерском лагере «Звонкие горны»? – спросила Катя.

Охранник повернулся к ней.

«И он, он тоже не спрашивает – а почему вас это интересует? – подумала Катя. – Он даже не удивлен».

– Ладно, а еще один незнакомец? – перебил Гущин нетерпеливо.

– Про кого вы говорите? Какая еще женщина?

Почудилось ли Кате, но что-то изменилось в охраннике Киселеве. Голос дрогнул…

– Уж не знаю какая, тебя вот спросить хотел, телохранителя семейства. Согласно показаниям свидетелей из обслуги, видели на празднестве женщину, одетую… ну, скажем, не для торжества. И никто, заметь, никто из местных эту особу не знал.

И опять – то ли померещилось Кате, то ли так оно было на самом деле – тон охранника иной.

– Кого ты сам подозреваешь?

– Я думаю, они просто воспользовались юбилеем, чтобы отомстить за смерть Сашки Пархоменко, – Киселев снова крепко прикусил сигарету своими белыми великолепными зубами. – Сами же говорите – все звенья одной цепочки. Заслали крота, ну, в смысле, наемного. Может, и кому-то из местных заплатили, но я бы на вашем месте сосредоточился на проверке этих, которые из московской кайтеринг-фирмы. Там и официанты, и два бармена. А кто выпивку поставлял? Они в основном. Кому проще было что-то подсыпать? Кстати, что за яд использовали?

– Не хотите говорить – не надо, – Киселев криво усмехнулся. – Чего бы там ни использовали, все равно…

– Что все равно? – спросила его Катя. – Тут у вас, в Электрогорске, какой бы яд ни использовали, все равно?.. И что?

– Все равно это ее рук дело.

Она ждала его ответ с великим… нет, не любопытством, и не в великой тревоге. Какое-то иное чувство, что и словами-то не опишешь.

Но охранник Киселев ответил так четко, словно ответ давно уже приготовил:

– Ее подлейшей светлости Розы… Розы Пархоменко. Старая сука. Как же она нас всех ненавидит, как же они друг друга ненавидят эти старухи – она и наша Адель. С их взаимной ненависти все и началось. Уверен, что и тогда это именно Роза сына своего Сашку на заказ убийства толкнула. Властная старая сумасшедшая сука. И сейчас она чужими руками смерть сеет.

– У них и до дележа денег, значит, неприязненные отношения были?

– Они всегда друг друга ненавидели, с самого детства.

– Ладно, Павел, если что вспомнишь, не храни в себе как секрет, – Гущин грузно поднялся со скамейки. – А то пока хранишь, еще кого-нибудь тут недосчитаемся.

– Постойте, Павел, у меня к вам еще один вопрос, – Катя внезапно вспомнила. – Куда вы дели труп кошки?

– Той, что Архиповым принадлежала и внезапно сдохла. Вы под дом лазили, доставали ее.

– А, это, я и забыл. Завязал в пакет для мусора и отвез на свалку.

– Выкинул на свалку, по пути ехал мимо, – Киселев затянулся, швырнул окурок в урну и тоже встал. – О чем это вы меня спрашиваете, никак не врублюсь. Кошка… ох, мама родная. Я могу идти? Мне к ним в палату надо.

– Видала какой? – спросил Гущин чуть погодя, когда они шли по аллее больничного парка. – Вот с какой свидетельской базой работать приходится. К чему это ты у него спросила про какую-то кошку?

– К тому, что важные новости, – сказала Катя, любуясь Гущиным – этак по-булгаковски «чист, румян, свеж, прост» и глазом не моргнет, словно так и надо, словно и не случалось никакой попойки ночной, – Гертруда, оказывается, несколько месяцев тайком от семьи крутила роман с Михаилом Пархоменко и бросила его перед самым юбилеем.

И Катя рассказала итоги допроса потерпевшей Офелии.

– Девочка думает, что на домашнем питомце пробовали яд? – Гущин хмыкнул. – Смышленая она.

– Станешь смышленой, когда война кругом междоусобная. Федор Матвеевич, можно вас спросить?

– Почему вы до сих пор не допросили никого из клана Пархоменко? Эту Розу, старуху, например?

– А что я у них узнаю? Что я у них могу спросить сейчас? Ничего умного, ничего полезного. Только дураком себя снова выставлю уж в который раз. К тому же мы до сих пор так и не определились со смертью майора Лопахина.

Катя прошла несколько шагов.

– Федор Матвеевич, вы знаете, как я все люблю сваливать в единый котел и сплетать в единый клубок, – сказала она. – Но тут я пас. Я долго думала. Нет, майор во всю эту схему никак не укладывается.

– Ты уж и схему себе рисуешь.

– Нет пока и схемы никакой, это как в старом кино, я же говорила, сквозь кадр другой кадр проступает. Но с майором это не работает. Чем больше я думаю об этой странной смерти на перекрестке, тем больше к мысли склоняюсь, что это самоубийство.

– Эксперт утром звонил – в шприце-ручке яд таллий. Почти сплошь один таллий и ничтожная концентрация инсулина. Инсулин вылили, а яд в ручку-шприц набрали.

– Вот видите, и вколол он себе его сам, вы же говорили, как у него следы укола расположены на руке. Это самоубийство. Он местный, наслышан с детства об отравительнице и ядах, он просто выбрал для себя такой способ уйти из жизни. Мало ли, может, у него полный аут на службе, может, он и правда секреты военные иностранной державе продавал? Мы же эту версию не проверяли!

– Вколол содержимое ручки он себе сам, в машине, – сказал Гущин. – В этом я не сомневаюсь. Только это не самоубийство. Зачем, ну зачем такие сложности? Кончать жизнь вот так – в пути, в спешке, на светофоре, по дороге на работу? Кто мешал ему покончить с собой дома, на даче? Нет, картина неестественная, а значит, не так все произошло. А как, спросишь? А как проще? Диабетик с дачи по пробкам должен добраться в Москву и не опоздать на службу. Прием лекарств у него всегда в одно и то же время. В Москве дома он успевает сделать себе укол инсулина. Но тут дача, тут он встал намного раньше и что он делает? Прихватывает с собой ручку-шприц с заранее отмеренной дозой лекарства. Только вот в ручке уже не инсулин, а яд. Кто его туда поместил? Кто-то близкий, вхожий в дом. Вывод? Надо искать, кто посещал майора Лопахина на даче за день до смерти.

Катя хотела возразить, но… кажется, Гущин еще не закончил.

– Но опять же пока и это не главное. Даже если мы и нащупаем тут не предполагаемую, а прямую связь. Например, между нашим отравленным майором и убийством трехлетней давности Бориса Архипова. Или последовавшим за ним убийством на Кипре. И там и там наш загадочный майор мог играть роль платного киллера… Но даже если мы, повторяю, установим все эти связи и вычислим убийцу, вины его мы в суде никогда не докажем без одной очень важной вещи. Думаю, ты догадываешься, о чем я.

– Источник приобретения ядов. Всех трех – таллия, М 99 и ипекакуаны.

– Вот именно. Откуда есть пошла вся эта ядовитая зараза. Источник приобретения яда. На местной фармацевтической фабрике с сегодняшнего дня и вплоть до особых распоряжений вводится особый режим проверки и переучета, работает сводная бригада управления экономической безопасности, Минздрава и наркоконтроля. Препарат М 99 производится здесь, в Электрогорске. Микстуры от кашля они тоже делают, а значит, используют и этот блевотный порошок.

– Корень, ипекакуана – кустарник, Федор Матвеевич.

– Один черт. С таллием сложнее. Его ювелиры применяют, я тут справки навел, но и в промышленности он используется, особенно в высоких технологиях. А на местном заводе когда-то занимались приборостроением. Правда, много воды с тех пор утекло, и завод, точнее, ошметки, что от него остались, давно перепрофилирован. Но старые запасы препаратов с содержанием таллия могли на складах заваляться. Так что в ближайшие дни меня интересует в основном проверка фабрики и заводских складов. А также информация здешней агентуры. Как, у кого и где можно купить яд?

– Я думаю, в Электрогорске возможно все, – сказала Катя. – А по поводу связей, догадок, всех этих переплетений: майор, вендетта, убийства местных олигархов, месть семей… Меня пугает только одно.

– Вот вы… то есть мы сами себе все это напридумали, накидали версий, начнем их отрабатывать. А в конце концов все окажется совсем, совсем не так.

Гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер и его младший брат Вилли, до того как погибнуть от яда, провели приятнейший вечер в варьете.

И произошло это недели за полторы до…

Тут, на Восточном фронте, хоть и в глубоком тылу, далеко от передовой, по дороге в театр в машине Дроссельмайер опять говорил на свою любимую тему: что война – это совсем не то, чем кажется, мой мальчик. Не то, что видишь, когда смотришь кинохронику в офицерском клубе.

Все намного грубее, грязнее, и все это воняет загноившимися ранами и мертвечиной, гарью, мочой, бензином, копотью. И все это прозаично и скучно. До тех пор, пока не убьют.

Вилли слушал, полузакрыв глаза. Единственный из офицеров, он участвовал в представлении как актер.

А потом на сцене бывшего областного театра драмы и комедии, где еще в 1938 году Советы ставили революционную пьесу «Бронепоезд», а в мае 1941-го давали «Маскарад», открыло занавес передвижное варьете.

Чины из СС приехали с инспекцией, для них, в общем-то, и старались. Кордебалет целиком привезли из Польши, то есть из генерал-губернаторства. Оркестрик нашли местный, причем перед тем, как выпустить его перед офицерами Рейха, вели долгое дознание – не затесались ли среди музыкантов евреи.

В первой части представления кордебалет – все как на подбор жилистые, ногастые, крашенные перекисью «фройляйн-пани», тощие и бледные от хронического недоедания, маршировали под барабаны, вскидывая руку в приветствии, танцевали большой канкан, высоко задирая ноги в синяках, и сооружали на плечах друг друга акробатические пирамиды.

А после антракта, когда в тесном зале уже клубился сизый сигаретный дым, как в пивной, все позабавились, оторвались.

Оркестрик начал «Лили Марлен» – куда же без нее на войне. Но потом быстро перешел на аргентинское танго, уступив соло скрипке и аккордеону. И появилась она со своим коронным номером «Das ist Luboff».

Это есть Любовь… она самая…

Гауптштурмфюрер Дроссельмайер помнил не только ее имя, но и фамилию. Как же не помнить, сколько документов пришлось лично ему на нее оформить, сколько жестких проверок провести, прежде чем позволить ей вот такой близкий контакт с офицерами СС и вермахта. Прежде чем разрешить ей вот так подавать себя им со сцены – порочно, властно, соблазнительно и щедро. Чтобы вот так возбуждать, провоцировать, чтобы у всех собравшихся в прокуренном душном зале дружно шевелилось и каменело там, в недрах форменных армейских галифе, требуя любви.

Под звуки аккордеона и скрипки она являла себя сначала закутанная с ног до головы в черный форменный прорезиненный плащ. В сапогах и фуражке с высокой тульей – брутальная, как смерть. А затем фуражка летела в зал и волна льняных кудрей волной рассыпалась по плечам. И они видели ее глаза, высокие скулы и ярко накрашенный рот, пухлый, как бутон.

Плащ скользил вниз, являлось боа из перьев, широкие офицерские подтяжки и голые груди.

Когда она начинала отбивать чечетку, голые груди волновались, упруго вздымаясь вверх, раня сердца зрителей совершенством формы и рубиновыми сосками.

Аккордеон умолкал, слышались лишь скрипка и барабан. Боа из перьев так и хотелось сорвать прочь. И тут на сцене появлялся Вилли – такой юный, одетый и загримированный под женщину с подведенными глазами, накрашенными губами, нарумяненный и в парике, но в солдатских сапогах. Он совсем не умел танцевать, но это от него и не требовалось.

В номере «Это Любофф» разыгрывалась пантомима.

Все мелькало, когда две женщины, настоящая и ряженая, сплетались, соединяя рты, руки и ноги. Все мелькало – обнаженная грудь, жадные губы и тяжелый подкованный солдатский сапог, когда Вилли наносил в эту самую нежную упругую грудь удар.

Гауптштурмфюреру Дроссельмайеру хотелось крикнуть из зала: Вилли, а ты по правде бьешь ее?

Что же ты делаешь, мой мальчик…

Ей же больно, а она должна петь и танцевать для нас…

Но нет, все это бутафория, и вон снова эти две шлюхи любятся на сцене на потеху возбужденного зала.

В конце концов, Вилли впал в такой раж, что его приятели еле оторвали его от нее, стащив со сцены долой. И она осталась одна.

Боа из перьев падает. Последнее, что еще скрывает ее от жадных глаз, – кружевные трусы.

Она всегда снимала их быстро, не томя. А потом поворачивалась к залу задом и наклонялась так низко, что льняные кудри мели сцену.

Они орали от восторга, и вот тут-то и начиналась главная потеха: они бросались из зала всем, что имелось под руками – смятыми пачками сигарет, стреляными гильзами, моноклями на шнурках, спичечными коробками, губными гармошками.

Некоторые вскакивали с места и ныряли вбок за кулисы, где спешно дрочили в кулак или в носовые платки, а потом скомканные швыряли в нее.

Лиловый от натуги оберст инженерных войск стащил с пальца золотое обручальное кольцо и бросил. Далеко, с силой – метнул, как…

Попал в самую цель. Она там, на сцене, пронзительно вскрикнула, ощутив боль и холодок металла.

Зал ревел и стонал. Она выпрямилась и обернулась. Бледная, несмотря на то, что вот так долго стояла «раком», согнувшись – ни кровинки румянца на щеках.

Она послала господам офицерам воздушный поцелуй.

В кулисах, прячась от всех, плакал кордебалет. Но эти девки, лишенные страны и воли, лишь всхлипывали и шипели про себя польские проклятия, как беззубые змеи.

Неприятный инцидент случился с оркестром. Пожилой виолончелист внезапно напал на офицера СС, пытаясь удавить его струной, сорванной со своей дешевой виолончели.

По возрасту он уже не подходил для концлагеря, а возиться оформлять его в гестапо, допрашивая и заводя кучу бумаг, после такого вечера в варьете было лень. Все торопились выпить.

Вилли, успевший уже переодеться в форму, но еще не смывший с лица грим, с подведенными глазами и румянами на щеках, достал пистолет и исполнил свой солдатский долг, на заднем дворе театра у поленницы дров.

Обычно меткий в стрельбе, он несколько раз промазал. Видимо, был все еще слишком взвинчен.

Что поделаешь, das ist Luboff…

Она медленно и неспешно переодевалась в театральной гримерке. Офицеры ждали ее. Все жаждали продолжения.

Гауптштурмфюрер Дроссельмайер чувствовал лишь одно, как мучительно и сладко, как сильно ноет его член, твердый как камень. Но он держался стойко – и на войне порой хочется ощущать себя…

Ладно, пусть не кем-то там… из фильмов про войну…

Не героем. Не сверхчеловеком.

Просто субъектом воли, а не животной скотиной.

Во второй половине дня точно по мановению волшебной палочки распахнулся агентурный «сезам».

Обеденный перерыв Катя провела в местной кофейне, пытаясь осмыслить все, что услышала в больнице. Тупой иррациональный страх перед местной едой, как она ни уговаривала себя, не проходил.

Она сидела перед тарелкой с пиццей «маргаритой» и буквально заставляла себя: негде готовить самой, да и некогда. Тот домашний бзик – только бзик, поди нервы полечи, дорогуша. Но аппетит отсутствовал напрочь. Кате казалось, что вместо румяного хрустящего теста жует картон, а вместо расплавленного сыра и помидоров – клей.

Если бы обедала вместе с Гущиным или с кем-то из оперативников, экспертов, глядя на то, как они наяривают – жуют, может, оно бы и ничего, отпустило.

Но опергруппа плотно работала в этот день сразу по двум направлениям – фармацевтической фабрике и вела переговоры с местными «информаторами». Так что в кофейне и в «Макдоналдсе» заседать было некому.

Гущин кратко явил себя в Электрогорском УВД, затем сел в машину и снова куда-то отчалил.

А ближе к вечеру словно плотину прорвало, хлынул поток информации от местных.

В Электрогорске конфиденты предпочитали не встречаться лично с кураторами из розыска – оно и понятно, городок с пятачок. А звонили по мобильным.

Звонки и все переговоры записывались на пленку, а затем тщательно анализировались.

Катя сидела в уголке в кабинете местного розыска и слушала записи и комментарий сыщиков. Несмотря на то, что конфидентам четко поставили задачу о том, какого содержания сведения нужны, но, как обычно в таких случаях, всплывала масса посторонних сплетен. Все, что угодно, – от веских догадок о том, кто из «братвы» приложил руку к ограблению склада садовой техники, до сведений, где именно в настоящую минуту находится угнанная со стоянки бетономешалка.

Из всего этого мутного потока усталая Катя выделила лишь пару сообщений.

– Зря на фабрике такой шмон навели… Ни к чему это, по бумагам там все чисто, вся отчетность – комар носа не подточит, мне ли не знать, – мужской голос звучал этакой скороговоркой с пришепетыванием. – Гидрохлорид эторфина в списке, но заказов на поставку препарата у нас в последнее время мало. Еще прошлогодняя партия на складе пылится, заявку сняли в последний момент. Отчетность о наличии можете проверять, а можете и не проверять, там вся сойдется тютелька в тютельку, мне ли не знать. Мимо меня на подпись носят каждую неделю. Только это ничего не значит. Нейролептики, в том числе и М 99, с фабрики как раньше уходили налево, так и сейчас уходят. Это ж рынок. Что нельзя продать легально, продают по-иному. Нет, нет, уверяю вас, концов не найдете – все идет только через Интернет, через подставных лиц. Думаете всю цепочку вытянуть – очень сомневаюсь. Отсюда, с фабрики, не выйдет, надо с покупателей начинать. Хорошо, если что узнаю дополнительно, позвоню. Насчет двух других препаратов… Их тоже можно приобрести через Интернет. Если, конечно, такой целью задаться.

На другой пленке – женский голос, сухой и деловитый:

– Я прежде всего хочу, чтобы со мной расплатились за прошлый раз. Потому что имею что сказать сейчас. Нет, нет, обычный способ – никаких расписок, деньги должны перечислить на мою карту. Сначала по тому, что вас интересовало в первую очередь – этот самый таллий. Это вещество использовалось на заводе при производстве плат с амальгамой и золотым напылением. Но той технологии уже много лет. Если что и осталось на складах, давно сбыли с рук. Можно ли приобрести ядовитые препараты в городе? А где, в каком городе этого сейчас нельзя сделать? Нет, конкретно я ничего не знаю, не хочу вводить вас в заблуждение. Но не забывайте, мы во многом «химический» город – фабрика и завод это что-то да значит. Но я звоню не по этому поводу, у меня информация совсем другого рода.

На пленке слышался уличный шум, потом загрохотало. Катя поняла: агент-женщина звонит с улицы. Возможно, сидит на скамейке в городском сквере или скрывается от глаз на задворках магазина, а мимо, мимо, мимо мчится, звеня и сияя стеклами, электрогорский трамвай.

– Сына Розы Пархоменко видели в тот вечер. Естественно, я говорю про Михаила, младшего, который оркестр держит, а не про покойника. А то подумаете еще, что я совсем чокнулась, мертвецы мне мерещатся. Его машину видели на дороге, он ехал к ресторану «Речной». Более того, его видели потом уже без машины у переправы. Источник я не могу пока назвать, хотелось бы сохранить в тайне. Но если очень понадобится и если хорошо заплатите… Да, источник надежный, очень надежный. Кроме того, их двое – ну понимаете: она, то есть источник, и ее любовник… да, именно поэтому имена пока разглашать не могу. Они видели Михаила Пархоменко своими собственными глазами, и нет причин им не верить.

Катя вежливо попросила электрогорских оперативников «прокрутить» эту запись вторично.

Ага, кажется, этого момента все ждал полковник Гущин, медля с визитом в семейство убитого на Кипре бизнесмена.

– Вас начальник УВД к себе вызывает.

Катя несказанно удивилась. В дверь кабинета розыска заглянул помощник дежурного.

Как-то из головы совсем вылетело, что у электрогорской полиции имеется шеф! С одним начальником бывшим, теперешним мэром Журчаловым, они познакомились, но ведь и сейчас кабинет начальника не пустует. Она так на полковнике Гущине зациклилась, что…

Раз зовут, надо идти.

В просторной приемной, как обычно, хорошенькая кокетливая секретарша.

Катя открыла обитую кожей дверь. За столом под гербом шеф электрогорской полиции – не старый и не молодой, явно из «новой полицейской волны» – гораздо больше похожий на офисного клерка, чем на бывалого мента.

– Добрый вечер, садитесь. Нам тут Федор Матвеевич официальный запрос сделал и попросил довести эти сведения до вас, в случае его отсутствия. Он сейчас в прокуратуре, там скандал с фармацевтической фабрикой набирает обороты. Они обратились в прокуратуру с заявлением о том, что необоснованные проверки срывают производственный процесс. Но мы с этим разберемся. Честно говоря, этих фармацевтов давно проверить не мешало. И хорошо, что это инициатива Главка.

«Конечно, хорошо, – подумала Катя. – Тебе ж тут в городе потом еще жить с ними».

– Это все в связи с убийствами, – сказала она вслух.

– Да, в связи с отравлениями, – переиначил на свой электрогорский лад шеф полиции. – Но запрос полковника связан с другим. Так вот, как он меня и просил, довожу до вашего сведения – а вы, как я понял, официально представляете тут у нас главковскую пресс-службу, что никаких инцидентов, связанных с массовыми беспорядками и самосудом, в нашем городе в 1955–1956 годах не было.

Катя подумала, что ослышалась, – о чем это он?! Но через секунду…

– Архив нашего управления не хранит никаких документов о массовых беспорядках и так называемом убийстве местными жителями обвиняемой Любови Зыковой. Никакого самосуда в бывшем цеху гальваники, – шеф полиции смотрел на Катю. – Все это неправда.

– Но я слышала, в городе все говорят…

– Выдумки, городские легенды. Поверьте, я не только на архив опираюсь, мой отец прослужил тут в отделе тридцать пять лет. Сначала в кадрах, потом в штабе. Службу начал в 1954 году. Так что я знаю с его слов, поверьте, я когда сам пришел в милицию, тоже этим вопросом интересовался. Я не понимаю лишь, почему это старое дело всплыло сейчас и отчего им интересуется Главк в лице Гущина и наша пресс-служба… Ну да ладно, вам виднее. Только вы должны понять – отравительницу… эту Любку-ведьму, то есть обвиняемую Зыкову, после задержания сразу увезли в Москву. И ее никогда не привозили к нам в Электрогорск ни на какие следственные мероприятия.

– Но на здешнем кладбище…

– Это все миф. Это даже не могила. Там нет останков. Сами подумайте, если ее сожгли в цеху гальваники, какие останки, что хоронить?

– Но, значит, все-таки сожгли?

– Нет. Я спрашивал у отца. А он тоже наводил справки. Они тут все пытались узнать – через министерство. Так вот, Зыкову расстреляли в 1956 году. Причем приговор ей вынес не гражданский суд, а военный трибунал.

– Знаете, я тут у вас окончательно запуталась, – призналась Катя.

Ночью все кошки серы, даже те, что черны душой.

И когда ночь опускается вот так на город, на пустые заводские корпуса, словно влажное одеяло, возникает чувство вероятности близкого конца.

Но конец еще далеко, и такие события еще впереди…

Но кто знает об этом? Только не Катя. В своем тесном неуютном номере электрогорской гостиницы она, сидя в постели, смотрит на своем походном ноутбуке скачанный фильм «Типа крутые легавые». Фильм замечательный и смешной, только вот она плохо следит за действием – что там происходит.

А что происходит здесь?

Тихи и темны заводские корпуса. Завод давно мертв. Тихи и темны корпуса фармацевтической фабрики, где только к концу вечерней смены закончилась первая волна проверок УБЭП и госнаркоконтроля. Тихи и безлюдны склады. Но возле ворот фармацевтической фабрики дежурит полицейская патрульная машина. Дозор тут оставили на всякий случай – ведь завтра проверки возобновятся.

А в это время на другом конце города возле неприметных строений за высоким бетонным забором, упираясь друг в друга капотами, стоят «Газель» и микроавтобус «Фольксваген». Водитель «Газели» достает из кузова несколько коробок, приехавшие на микроавтобусе люди тут же суетливо вскрывают коробки и раскладывают содержимое в кейсы, спортивные сумки и рюкзаки. Все это завтра утром под самым носом у полицейского патруля до появления на фармацевтической фабрике проверки планируется пронести через проходную «на себе» и вернуть на склад.

Полковник Гущин у себя в номере в наполненной паром ванной яростно растирается после душа махровым полотенцем. Он только что поговорил по телефону с женой, с которой после неких событий (в ходе которых он получил пулю в сердце, прикрытое бронежилетом, и наконец-то признал существование своей второй семьи на стороне и взрослого сына)… не то чтобы поругался, а находится в состоянии затяжной мелодрамы из серии «кому уже за полтинник».

Роза Петровна Пархоменко в этот час тоже у себя в ванной – сидит по грудь в мыльной воде, а ее невестка Наталья – босиком, в трусах и мокрой футболке – осторожно водит по ее оплывшей жиром спине мочалкой. В этом богатом доме есть и домработница, и приходящая горничная, но Роза Пархоменко, которой из-за веса уже становится трудно мыться самой, предпочитает, чтобы ее обихаживала Наталья.

В городской больнице давно уже отбой. Но девушки Офелия и Виола не спят. Офелия пялится в свой планшет, а Виола играет на кровати с Павлом Киселевым в морской бой. Девушек скоро должны выписать, но пока охранник ночует тут же в палате – в узком предбаннике у душевой стоит раскладушка. Павел спит на ней, загораживая собой вход в палату, как верный пес на пороге.

Но сейчас он играет и намеренно поддается Виоле, потому что ему нравится ей поддаваться. За окном начинается дождь. Павел встает и хочет закрыть окно, чтобы их всех не продуло. Но Офелия просит: оставь. И вот уже дождь шумит и бьет по подоконнику. В затхлой больничной палате веет свежестью.

Михаил… Мишель Пархоменко, вернувшийся этим вечером из Москвы, сидит в пивбаре на Заводском проспекте. Когда-то в этом помещении на первом этаже располагался магазин «Соки-воды», так что широкие стеклянные витрины, совсем не подходящие для пивной, остались в неприкосновенности. Дождь струится по стеклам, и все в этом водопаде кажется размытым, зыбким, словно ненатуральным – дома, припаркованные машины, вывески, фонари. Возможно, в эту самую минуту, потягивая пиво, Мишель Пархоменко вспоминает тот, другой паб в Москве на Петровке, где они сидели со старшим братом. А может, он просто устал и теперь отдыхает: дорога из Москвы в Электрогорск через пробки – ад кромешный. И он совсем не торопится домой к матери и вдове брата.

Внезапно что-то привлекает его внимание – там, за окном, под дождем. Женщина, что стоит у самой витрины и смотрит, смотрит на него неотрывно. Мишель Пархоменко сжимает в руке бокал ледяного пива. Какое сходство… но нет, нет, нет, этого не может быть…

На долю секунды он еще не уверен, а потом он узнает ее. Это Анна Архипова, но нет, нет, нет, и этого быть тоже не может. Что она делает одна на улице под дождем в столь поздний час?

Светя огнями, сквозь дождь приближается пустой трамвай, и женщина отшатывается от витрины. Она исчезает из поля зрения мгновенно, точно фантом. Мишель встает и подходит вплотную к стеклу витрины, пытаясь разглядеть что там. Ему кажется… вот сейчас… если она бросилась под трамвай на рельсы… Вот сейчас все начнется – вопль боли, крик ужаса, скрежет тормозов…

Но все тихо. Трамвай закрывает двери и спокойно трогается с места. Мишель Пархоменко хочет выйти из бара посмотреть, куда же она делась, эта сумасшедшая баба, ЕЕ мать… Но нечто гораздо более властное и сильное удерживает его, заставляет вернуться за столик, лихорадочно искать – на чем записать. А ничего нет, кроме салфеток, и он хватает их и начинает записывать то, что у него в голове, то, что родилось вот сейчас из этого краткого мига – удивления, потрясения, страха. Сплав эмоций… Он записывает ноты, кое-как наспех разлиновав салфетку.

Это музыка. Он сочиняет свою музыку. Он сочиняет свою музыку – вот так.

А на старом кладбище в эту ночь собираются подростки-готы. Дождь, но они привыкли терпеть лишения.

Молчаливой стайкой проходят они по аллее, ненадолго останавливаются у могил, тех самых… про которые помнит весь Электрогорск. Некоторые стоят обнявшись, образуя пары. Потом они идут дальше, забираясь в самую глубь.

У безымянной могилы с новогодней звездой, насаженной на кол, где никто не похоронен, они снова останавливаются. Окружают ее. Дождь мочит их спины и головы, и некоторые раскрывают зонты.

Зонты похожи на шляпки черных ядовитых грибов.

Где-то далеко на железнодорожной станции свистят электровозы.

Под дождем мокро и неуютно, и подростки-готы поворачивают назад, скользят мимо могил, как бесшумные тени.

Они давно уже усвоили: в развалинах гальванического цеха точно такая же аура, как и на кладбище – темная, со зловещинкой. Но там, по крайней мере, кое-где еще сохранилась крыша. Там с бо€льшим комфортом можно выпить пива, поделиться дозой, а потом до самого утра кайфовать, тусоваться, пугая друг друга байками про «отравительницу», выдумывая все новые, новые, новые небылицы.

– Сегодня суббота, а выходные тут семейные дни. Что ж, значит, пора допросить семью.

Полковник Гущин объявил это утром, когда часть оперативно-следственной группы, не занятая в рейде на фармацевтической фабрике, собралась в выделенном ему кабинете в Электрогорском УВД.

Объявил он это после рапорта оперуполномоченного, «отрабатывавшего» Наталью Пархоменко – вдову банкира. Сыщик нарыл два интересных факта: во-первых, покойный майор Лопахин, уроженец Электрогорска, и вдова оказались одноклассниками.

– Какая школа? – сразу спросила Катя.

– Пятая, – ответил оперативник. – Более того, по имеющейся у меня информации, они недолго встречались после школы, когда Лопахин приезжал к родителям из военного училища в отпуск.

– Что там у него с загранпаспортом, выяснили? Куда он путешествовал в последние два года? – спросил Гущин у другого оперативника.

– Я запросил миграционную службу, ОВИР. Дело в том, что за этот год свой отпуск он так и не успел отгулять, а вот в прошлом и позапрошлом году за границу выезжал.

– Прошлый год – Черногория, а позапрошлый – Мальта.

– Так точно, с Мальты ходит однодневный круиз на Кипр.

– С датами как раз не все гладко. Получается, что он вылетел на Мальту из Москвы, а на Кипре Пархоменко убили уже на следующие сутки. Времени мало, ограниченный срок – едва прилетел, уже надо на корабль, да к тому же тайком от турагентства.

– Если все только не организовали и не подготовили заранее – могли катер нанять, чтобы быстро отправить его туда, в Ларнаку, где вилла Пархоменко. Одно меня смущает, – Гущин вздохнул, – Лопахин ведь не в спецназе служил и не в морской пехоте, всю жизнь за пультом сидел, за компьютерами, шифры какие-то там и коды кумекал. Тянет он у нас на наемника-убийцу, этот диабетик?

– У меня тоже новости из ОВИРа, – продолжил сыщик, «отрабатывавший» Наталью Пархоменко. Он насупился, оттого что его не дослушали, прервали. – Так вот, Наталья полгода провела в Индии. Тут ведь возникал вопрос насчет путешествий в Азию, в связи с этой самой ипекакуаной в виде порошка. Она прожила в Индии довольно долго. А я в Интернете смотрел – Индия как раз в ареале произрастания и изготовления этого самого яда.

– Это не яд, рвотное снадобье, – Гущин хмыкнул. – А вот сам расклад любопытный, я сейчас только над этим задумался. В трех случаях, с Лопахиным, Гертрудой и Офелией Архиповыми, использован яд. И только Виола получает лошадиную дозу этого самого рвотного.

– Может, убийца просто ее пожалел? – сказал оперативник.

– Если пожалел, то зачем вообще что-то давать?

– А если она съела или выпила что-то такое, что и ее сестры? Что, если убийца там, в суматохе, что-то перепутал, не уследил, подумал, что и она тоже отравлена, и подсыпал ей это средство, чтобы очистить организм?

– У нее в анализах никаких следов других веществ нет, – возразил Гущин. – Но версия любопытная… убийца, говоришь, мог этого и не знать, мог что-то в суматохе у столов банкетных перепутать… не уследил, решил дать ей рвотное, подстраховаться. Так что же получается – жизнь девочки убийце небезразлична?

– А может, это просто такой прием использован – отвлечь внимание.

Катя слушала все это молча. После оперативки она так и осталась сидеть в уголке с ноутбуком на коленях, куда заносила в «заметки» все, что говорили и обсуждали.

– По фабрике фармацевтической пока ничего стоящего, все только на Интернет кивают, как будто мы и так не знаем, что весь сбыт там, – Гущин покачал головой. – А у них, у фармацевтов, рыло в пуху, вчера в прокуратуре такой хай с жалобой подняли на наши проверки.

– Федор Матвеевич, раз суббота тут день семейный, поедете Пархоменко допрашивать? – Катя закрыла ноутбук.

– Мы должны что-то делать, а топчемся на месте, хотя и бурную деятельность развиваем. Предчувствие у меня нехорошее с этой их семейной вендеттой.

– Значит, начнете с Натальи?

– Нет, эти бабы меня уже достали. Сегодня оркестр репетирует в Доме культуры. Побеседуем сначала с его дирижером. К тому же есть о чем: сведения, что Михаил Пархоменко крутил любовь с Гертрудой, ты из первых рук добыла – от ее сестренки.

В заводском Доме культуры в просторном вестибюле пахло ремонтом и краской.

С яркого августовского солнца, едва войдя, попадаешь сразу в прохладу пустоты. И окунаешься в звук.

Электрогорский оркестр на своей последней репетиции, как потом уже позже… после всего вспоминала Катя, играл дружно и сплоченно.

Открыв боковую дверь в зал, Катя увидела оркестр очень близко. А ближе всех – пожилой виолончелист в третьем ряду струнных.

– Виолончель, темп! Отстаете! Не сметь мне халтурить! Тут надо либо на полную – либо никак!

Он зря разорялся, этот дирижер – высокий, немного нескладный, растрепанный, одетый так, как никто не одевался в пролетарском Электрогорске, – в рубашке с лондонской Бонд-стрит, с платиновыми запонками и в моднейшем галстуке.

Он зря разорялся, оркестр на своей последней репетиции показывал класс.

– Чешете зрителям яйца, ублажаете, а должны потрясать! Темп, мать вашу! Ну, дорогие мои, это же я… вот я весь перед вами… это же моя музыка, первое исполнение симфонии… Я хочу, чтобы вы играли то, что я написал! Темп, темп, темп!

Ритм сломался и рассыпался…

– Почему на репетиции посторонние? Кто вас пустил?

Михаил Пархоменко обернулся к дверям.

Оркестр еще продолжал играть, но каждую партию – скрипок, виолончели, духовых, ударных – вразнобой.

Полковник Гущин шел по проходу между кресел. Не сразу, но Пархоменко его узнал. Они встречались прежде, подумала Катя. Ну да, ну да, конечно…

– К вам, Михаил, пора нам поговорить.

– Но у меня репетиция.

– А с какой стати мой оркестр должен прекращать репетицию? У нас выступление на носу, мы готовим новую вещь. Мою вещь.

– А с такой стати, что я снова по вашу душу, как видите, – полковник Гущин повернулся к притихшему оркестру и объявил зычно: – Извините, но на сегодня это все. Я здесь, чтобы допросить вашего работодателя в связи с убийством Гертруды Архиповой.

– Я не работодатель.

– Но это же ваш частный оркестр. И орете вы на них, как на крепостных.

Музыканты начали собираться.

– Это такой стиль общения, тут никто ни на кого не обижается.

– Да? Они вам, хозяину, тоже в ответ кричат – мать твою, маши чаще своей палкой дирижерской?

– Для начала сядем, вы человек еще молодой, а я пожилой, – полковник Гущин сел в кресло в первом ряду.

Катя устроилась рядом. Михаил Пархоменко остался стоять.

– Нет смысла ходить вокруг да около, сестра Гертруды нам все рассказала. – Гущин говорил с младшим братом покойного банкира так, словно расстались они вчера, а ведь с момента их последней встречи (после событий на кипрской вилле) минуло немало времени. – И опираясь на эти показания, я могу задержать вас прямо сейчас в качестве подозреваемого в убийстве Гертруды Архиповой.

– Но мотив-то веский, мотив налицо. Состояли вы с девушкой в близких отношениях, а потом вам дали от ворот поворот.

– Это вам ее сестра разболтала? – Михаил наконец-то сел. – Нам ведь с ней казалось, что мы все держим в строгой тайне – я от своих домашних, она от матери и бабки, но от этой мелюзги, от сестриц ее, видно, ничто не скроешь. Ладно, не отрицаю, у меня был с ней роман. Даже нет, это банально сказано. Я ее любил. Эта девушка, она как цветок, как прекрасная роза. Я бы женился на ней.

– Видимо, она эти ваши планы не разделяла. Она бросила вас.

– Она бы все равно ко мне вернулась. Потом.

– Или это вы захотели вернуть ее вот таким способом. Чтобы уже никогда ничьей не была.

– Послушайте, на юбилее отравили не только Гертруду, но и ее сестер, и тетю Адель. Для чего мне столько смертей?

Катя следила за допросом, но решила не вмешиваться, лишь отмечать для себя вот такие странности.

– Кто вас разберет на этой вашей семейной войне, – вздохнул притворно полковник Гущин. – Одно другое тянет. Я вообще удивлен, как у вас что-то могло возникнуть с этой девушкой. Как она вас в постели не зарезала за своего убитого отца.

– С этого и начались наши с ней отношения.

– С того, что она пыталась вас зарезать?

– Нет. С того, что я попытался донести до нее правду об убийстве Бориса.

– А вы знаете правду?

Михаил Пархоменко сказал это очень просто, как само собой разумеющееся.

– Да ну, вот новость, – усмехнулся Гущин. – Сколько раз вас допрашивали? Сколько раз лично я беседовал с вами? И все пустышку мы тянули на этих допросах. «Не знаю, не видел, не помню, брат мне ничего не говорил» – это же ваши слова. Все эти годы вы повторяли одно и то же, и вдруг нате вам. Правда. С чего это вам в откровенность сейчас со мной пускаться?

– С того, что моей девочки больше нет. Все, что составляло радость моей жизни, ее смысл, все потеряно.

– Три месяца отношений, и уже смысл всей жизни?

– Она росла на моих глазах. Я всегда ее любил. Думал – вот она, моя невеста.

Михаил Пархоменко скрестил на впалой груди худые руки.

– И что это за правда? За брата своего Александра, покойного, покаялись, что ли, перед ней и простили ее семье его смерть?

– Вот-вот, с этого все и началось. С очевидных вещей, тогда, три года назад, когда застрелили Бориса на проспекте Мира. А за год до этого между ним и моим братом началась та свара из-за денег и собственности, когда рухнула их дружба. А ведь они были не только компаньоны, но и друзья детства, друзья со школы, об этом вы знаете?

– Об этом я как раз знаю. Но когда почти миллиард на кону, как вышло в их случае, о какой дружбе речь?

– Вот-вот, вы во все это сразу поверили, вы убедили себя – вы, полиция. Ну как же, все свидетели наперебой твердили: кто мог заказать Бориса, конечно, мой брат Саша, такие деньги… такие суды-арбитражи, такой дележ…

– Вся эта их судебно-финансовая история в трех томах уголовного дела.

– Да, наверное, вы много накопали, и конфликт между моим братом и Борисом сумели доказать, как веский мотив. Но вы не учли одного, того, что знаю я.

– И что же вы знаете?

– Мой брат не убивал Бориса Архипова.

– Ну, естественно, его и близко к проспекту Мира в тот день не было, мы его алиби под микроскопом изучали, – Гущин хмыкнул. – Полный ажур. На это есть такая вещь, как заказ.

– Мой брат не заказывал того убийства. Послушайте меня, – Михаил Пархоменко повысил голос, – вы вломились сюда, сорвали мне репетицию, так слушайте, что я скажу. Это самое я пытался донести и до моей девочки, до Гертруды. Мой брат не заказывал убийства ее отца. Я это знаю, спросите, откуда? Потому что я его брат. Он этого не делал.

– Ну что же, это не ново, ваша семья всегда все отрицала. Как равно и семья Архиповых после убийства вашего брата на Кипре. Ведь это они заказали вашего брата из мести.

– Мы сейчас говорим не об убийстве моего брата, а об убийстве отца Гертруды.

– А я пришел говорить с вами именно об убийстве Гертруды и покушении на убийство ее несовершеннолетних сестер. Тронуться умом можно с вами, со всей этой вашей кровавой кашей.

– Нет, вы пришли говорить со мной о наших отношениях, о нашем романе, о любви. Вам хочется понять, вы же умный человек, полковник, как могло так получиться, что мы оказались вместе – я и она, после всего, – Михаил Пархоменко смотрел на Гущина. – И я расскажу вам, как это у нас получилось. Дело в том, что она поверила мне, моей версии убийства ее отца. Той версии, которую мы обсуждали не раз с братом до его смерти. Той версии, которую вы просто смахнули со счетов.

– И что же это за версия?

– Считается, что это именно мой брат послал киллера в Москву убить Архипова. Но я пытался доказать Гертруде, что есть и другая версия. Потому что я знаю, что мой брат не заказывал убийства. И сам, сам пытался понять, кто же убрал Архипова.

– И кого же вы предложили Гертруде в качестве убийцы?

– Их охранника Павла Киселева. Это сделал он.

– Он был там, на месте, серьезно ранен.

– Куда, куда он был ранен? В этом-то все и дело!

– Пуля задела легкое, он едва там кровью не захлебнулся.

– Он стрелял сам в себя, стрелял себе в бок, это ж явный самострел! Разве это вас не насторожило сразу? Босс убит, а охранник только ранен, охранник, который мог опознать киллера, мог назвать его приметы, и не сделал ни того, ни другого.

– Все он называл – и приметы, и подробности, как все происходило.

– Только по приметам тем вот уже три года никто не пойман, хотя вы, учитывая вашу упертость насчет версии о том, что это мой брат был заказчиком, землю рыли. А подробности те все вымышлены. Павел Киселев застрелил Архипова, потом для отвода глаз стрелял в себя – в бок ведь, это просто рука дрогнула, оттого и легкое пострадало, не так это просто выстрелить в себя там, в спешке, в том дворе.

– Вы и в том дворе на проспекте Мира побывали?

– Да, ездил туда специально, все смотрел, уже потом… ну когда брата не стало. Двор выбран умно – проходной, вроде полная иллюзия создается, что убийца может легко скрыться через подворотни, мимо гаражей. Только никто никуда не скрывался. Охранник просто оставил вас в дураках.

– В Архипова и в самого Киселева стреляли не из пистолета Киселева, у него там при себе была только травматика.

– Ну естественно, а вы коллекторы проверили, колодцы, там же колодцев полно, что ему, такому бугаю, сдвинуть крышку и выбросить пистолет уже после?

– После того, как он кровью харкал, раненный?

– Вы же сами тогда брату говорили, что охранника нашли не у машины Архипова, а на середине двора.

– Правильно, потому что он гнался за убийцей.

– У него был не менее веский мотив для убийства.

– Он влюблен в Анну. Давно. С ума по ней сходит. И тогда и сейчас он ревнует ее ко всему миру. Тогда бешено ревновал к мужу, своему боссу. А теперь к дочерям.

– Послушали бы вы сейчас себя, милейший, какой вы бред несете. А ведь интеллигентный человек, музыкант, в консерватории вон учились.

– Самое для меня было важное, что меня слушала она, моя девочка, моя любовь. И она поверила мне. Сразу мне поверила.

– Гертруда сразу поверила вашим словам о том, что ее отца убил Киселев? – Катя не выдержала. Не могла уже больше этого выдержать… этого вот допроса… этого вот тона, когда один взвинчивал и взвинчивал себя, почти уже впадая в истерику, а другой словно подзуживал – хмыкал, кривил губы. О мужчины! Да почему же, отчего же вы порой начинаете вот так выделываться, выкаблучиваться друг перед другом, оставаясь совершенно глухи, когда речь идет о таких сложных вещах!

– Да, она сразу поверила мне.

– Как такое возможно, если все эти три года ей твердили, что это ваш брат – убийца?

– Она же внутри семьи, видит их каждый день – мать, Киселева Пашку… видит их вдвоем.

– Вдова и охранник не состоят в близких отношениях, – сказал Гущин.

– С этим я не спорю. Ей так удобнее, так она держит его в полной своей власти. Раб и госпожа, это даже не секс, это похлеще кокаина кайф. Может, она и догадывается, только гонит прочь такие мысли. Она ведь все сделала для лечения Киселева. И он до сих пор в их семье, он там уже свой. Гертруда была умная девушка, и потом, повторяю, она варилась в том их домашнем котле. Страсть, которую Киселев питает к своей хозяйке, уже невозможно скрыть. Я допускаю мысль о том, что Гертруда попыталась сама разобраться со всем этим. Без меня. Не знаю, что там вышло на этом празднике между нею и Киселевым. Возможно, она сказала ему, что знает правду об убийстве отца. Может, даже это она сама достала яд, чтобы отравить его там, на банкете. Но он заставил ее саму выпить тот отравленный кубок… Я не знаю, я с ума сходил от беспокойства в тот вечер, поэтому и помчался к ресторану. Хотел явиться туда, несмотря ни на что, предупредить ее, чтобы она не делала глупостей, что охранник может быть опасен.

– Почему же вы не сделали того, что хотели? – спросила Катя. – Не пошли туда ко всем этим гостям… может быть, успели бы спасти Гертруду, их всех?

– Я хотел, но… Это все так сложно. Столько крови между нами уже – мой брат… Я стоял на другом берегу, видел огни среди деревьев. Такой сильный момент эмоциональный… я вдруг услышал мою музыку… мелодию… Но у меня не оказалось с собой бумаги, на чем записать.

– Вы сочиняли там музыку?

– Я услышал ее, а потом там, среди огней, закричали люди, и я понял, что то, чего я так боялся, – случилось.

– Простите, – сказала Катя, – но вольно или невольно вы обманываете нас даже сейчас, когда пытаетесь, как вы выразились, рассказать всю правду.

– Ваши отношения с Гертрудой Архиповой не были так уж романтичны, как вы тут пытаетесь нам представить. Я беседовала с ее сестрой Офелией. Так вот, несмотря на то, что они сестры и подруги, Гертруда с ней никогда не делилась вашей версией насчет Киселева. Но это еще можно понять, если девушка и правда решила сама во всем разобраться. Но, по словам Офелии, эта ваша связь с Гертрудой – разные там не совсем невинные интимные причуды с вашей стороны…

– Маленькая дрянь. Филя всегда была маленькой дрянью и всегда ревновала ее ко мне, – сказал Михаил Пархоменко. – Ей было до красавицы сестры как до звезды небесной.

– Итак, полностью отрицаете какую-либо свою причастность к убийству Гертруды Архиповой и покушению на убийство Офелии и Виолы Архиповых? – спросил Гущин, подымаясь кряхтя со зрительского кресла.

– Ладно, на этом пока с вами закончим. Теперь я должен допросить вашу мать и вашу золовку Наталью.

– Вы что, хотите сейчас ехать к нам домой?

– Но моя мать… она нездорова.

– Уголовное дело не может ждать.

– Тогда я поеду с вами!

Гущин лишь пожал плечами: вольному – воля, это же твой дом, дирижер.

Как потом… уже после всего, думала Катя: лучше бы полковник запретил ему (хотя как запретить?).

А вот запретил бы, не позволил, оставил там, в Доме культуры, или посадил бы в камеру под арест – и репетиции электрогорского оркестра бы длились и длились…

Чайковский, Вагнер… то место из «Тангейзера», где тромбоны… где каждая нота пронизана скорым ощущением конца…

И потом резкий слом ритма, переход в другую тональность… джазовая мелодия Луи Армстронга…

И снова переход… тот, пока еще безымянный фрагмент… сочиненная мелодия, исполненная тут, в этом зале, только что, всего лишь однажды…

Когда вышли на улицу, каждый направился к своей машине. Гущин и Катя к служебной. Так и поехали по Электрогорску – гуськом, на остановке у пятой школы обогнали трамвай.

Он помахал им вслед.

Сотнями рук своих призрачных пассажиров он помахал им вслед.

Картина, открывшаяся в конце пути, когда служебная полицейская машина, проехав город насквозь, оставив позади заводские цеха, жилой микрорайон, рынок, кладбище, поворот на Баковку у развилки шоссе, мост через сонную речушку и ту самую поляну для пикников на ее берегу от ресторана «Речной», где все и случилось и где теперь липы дремали как стражи, пронзая сучьями низкие серые облака, что пригнал северный ветер… Так вот, картина, открывшаяся взору, когда полицейская машина остановилась у высокого забора «резиденции» Пархоменко и Михаил Пархоменко распахнул автоматические ворота, оказалась мирной и безмятежной.

Женщины под развесистой яблоней пили чай, сидя напротив друг друга за садовым столиком в плетеных креслах.

Катя впервые увидела Розу Петровну Пархоменко, о которой ей столько приходилось слышать.

И несказанно поразилась одной вещи – как эта грузная пожилая толстуха с крашеными волосами в цветастом сарафане, по виду сущая подмосковная дачница, могла кого-то нанять… заказав отравить на празднике внучек другой подмосковной старухи…

И эта вот ее невестка Наталья, сидящая напротив – во вьетнамках и тонкой индийской рубашке-дхоти, открывающей острые худые коленки – смуглая, словно раз и навсегда впитавшая всей своей кожей тропический загар полугодовой давности. Вот она смотрит в сторону ворот, не донеся до рта ложку с кусочком шоколадного торта… смотрит, кто приехал… Мишель и еще какие-то двое на чужой машине… Как она могла – если все же могла – эта хрупкая смуглая женщина…

А разве Михаил Пархоменко, этот дирижер, по виду абсолютный «ботаник», разодетый по последней лондонской моде, и такой хилый на вид… разве он тянет на отравителя?

А Павел Киселев – верзила с плечами штангиста и квадратной челюстью, о котором они только сейчас в Доме культуры узнали столько всего любопытного… разве он тянет?

Михаил Пархоменко загнал свою машину в гараж. Полицейская машина осталась снаружи у ворот – водитель отъехал, чтобы развернуться.

Полковник Гущин по дорожке, обсаженной кустами пионов, шел к женщинам, пившим чай. Катя шла следом. В саду в этот субботний день жужжали пчелы над цветами. Где-то в недрах поселка визжала электропила. Огромный трехэтажный особняк с верандой, балконом и эркерами походил на замок, давил своей громадой этот небольшой участок.

– Добрый день, Роза Петровна, – громко, еще издали поздоровался полковник Гущин.

Роза Пархоменко отставила в сторону чашку чая. Наталья встала с плетеного кресла.

– Мама, это из полиции, ты, наверное, помнишь… это полковник, что приезжал к нам после смерти Саши, – Михаил Пархоменко по лужайке обогнал Гущина и Катю. – Они зададут тебе несколько вопросов, ты только не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, – густым контральто произнесла Роза Петровна Пархоменко. – Что вскочили-то все как оголтелые. Сядьте, – она зыркнула на Наталью. – И вы, раз приехали, располагайтесь. Если надо поговорить – что ж опять потолкуем.

Но потолковать не успели.

Раздался страшный грохот и…

Автоматические ворота вылетели из створ, словно снесенные взрывом.

Но то прогремел не взрыв – массивный джип «Черокки» разнес эту преграду и ворвался в сад, ломая кусты, давя цветы на клумбах.

Все произошло в мгновение ока.

Из джипа выскочила растрепанная женщина в самом изящном на свете, культовом «маленьком черном платье», в лодочках на каблуках… Катя узнала ее… нет, ей лишь показалось, что узнала, потому что узнать того, кто целится в вас из пистолета, зажатого в правой руке, и стискивает в левой, унизанной жемчужными браслетами «Шанель», короткий автомат «узи», в считаные секунды перед выстрелом невозможно…

Роза Петровна Пархоменко, охнув от боли, начала заваливаться на сторону с кресла.

Еще один выстрел, и Мишель Пархоменко, ринувшийся к матери, схватился обеими руками за лицо. Потом рухнул на колени.

Вместо глаза – кровавый пузырь… лопнул…

Мишель ткнулся лицом в траву.

– Анна, прекратите!! – крикнул Гущин, одновременно с силой толкая в сторону застывшую в ступоре Наталью Пархоменко и пытаясь закрыть собой Катю.

Наталья, падая, ударилась о стол, перевернула его: чашки, блюда с выпечкой, чайник с горячим чаем – все полетело на землю…

Анна Архипова рванула автомат «узи». Очередь!

Град пуль по опрокинутой мебели, по стволам яблонь.

Но она не умела обращаться с автоматом. Тот дернулся в ее женских руках, дуло задралось кверху, и следующая очередь вышибла стекла в окнах второго этажа.

Тогда Анна Архипова отшвырнула автомат и бросилась назад к джипу. Осколок стекла чиркнул Гущина по лысой макушке, хлынула кровь.

Катя в эту минуту до такой степени испугалась… подумала, что он ранен, что это пуля задела его и вот он… снова ранен, как тогда – в сердце через бронежилет, а теперь в голову… ведь не носят бронежилетов на голове…

Она до такой степени испугалась за Гущина, что забыла обо всем на свете. Даже об опасности. Даже об оружии во вражеских руках.

Волна ярости, словно пламя перед глазами.

В три прыжка она достигла джипа. Рванула на себя дверь, которую Анна Архипова пыталась закрыть, уже заведя двигатель.

Джип взревел и начал пятиться назад. Но Катя повисла на подножке, вцепившись в волосы той, которая стреляла.

Откуда только силы взялись? Она выволокла за волосы визжавшую, отбивавшуюся Анну из салона, ударила ее руку о дверцу – пистолет выпал, снова выстрелив, как только пуля не угодила им в ноги!

Все еще впившись в волосы врага, она прижала Анну к капоту, навалившись всем своим весом.

– Что же ты делаешь… ты их убила…

– Я их всех… всех убью… за дочь… я до всех доберусь…

Чьи-то сильные руки помогли Кате удержать Анну, иначе она бы вырвалась, попыталась бы снова добраться до выбитого из ее рук пистолета.

Полковник Гущин, на которого было страшно смотреть из-за крови, хлещущей из его рассеченной лысой макушки, заломил Анне Архиповой руки назад.

– Федор Матвеевич, вы живы, – Катя задыхалась. – Вы ранены?!

– Вызывай «Скорую», а то мы их обоих потеряем, – сказал Гущин, встряхивая Анну, как мешок с картошкой.

Наталья Пархоменко выла, не рыдала даже, а выла как волчица, на четвереньках переползая от тела Розы Петровны к телу Мишеля.

Пахло порохом в саду, где только что пили чай.

Электрогорск пропитался воем сирен – полицейских и «Скорой помощи», словно пирог липким красным сиропом.

По Заводскому проспекту, по улице Рабочей славы, через площадь Труда, мимо пустых цехов, мимо безлюдной заводской проходной мчались белые машины «Скорых».

Розе Петровне Пархоменко пуля раздробила ключицу, и ее тут же прямо из приемного покоя повезли на операцию. В другую операционную повезли на каталке Мишеля. Но с ним дела обстояли гораздо хуже. Главврач электрогорской больницы совещался с заведующим хирургического отделения, и оба пришли к выводу, что перевозить раненого в Москву опасно – не доживет. Тогда через МЧС, через лигу «Медпомощи» вызвали бригаду военных нейрохирургов в Электрогорск. Все это как-то пытались обсудить с Натальей Пархоменко, но она словно забыла все слова, а чужих слов не воспринимала. Только тряслась и жевала какую-то индийскую гадость типа бетеля, отчего на губах у нее вскипали розовые пузыри слюны.

«Так нельзя, возьмите же себя в руки, там ваши родные, вы им нужны!» – пытался внушить ей главврач электрогорской больницы. Но Наталья жевала бетель, а в бетель там, на индийском базаре, где она и приобретала это снадобье, добавили еще кое-что покруче. Зрачки ее стали темными и огромными, врач лишь взглянул и махнул рукой.

Полковнику Гущину в травмпункте больницы промыли, продезинфицировали порез на макушке и забинтовали голову. Не перевязали, что выглядело бы стильно, как в кино – «бандитская пуля», а именно забинтовали – сделали этакий нелепый чепчик, что держался завязочками под подбородком.

Катя когда увидела, хоть и не до смеха ей было совсем… Совсем не до смеха, фыркнула, рассмеялась. Нет, не добавляют грозного шарма шефам полиции вот такие чепчики на макушке.

– Что, хорош? – буркнул Гущин. – Болит голова-то, вот черт. Прям думать ни о чем не могу, а думать надо. Ведь эта стерва едва нас с тобой там не прикончила. Ладно я, но ты девушка молодая, чего ты в жизни видела-то?

– Электрогорск, Федор Матвеевич. Это многого стоит.

– Как ведь чувствовал, что к этому дело идет, к новой крови. А сделать ничего не смог, не предотвратил. Нужно было мне их всех, весь их выводок гадючий под замок посадить еще тогда!

– После кипрской истории сразу. Эта Анна… Нет, ты видела ее глаза, когда она из автомата садила?

– У нее дочь убили, отравили. И это чудо, что другие дочери живы остались.

– Ты ее оправдываешь, что ли?

Катя вспомнила, как там, в цветущем саду, где витал запах пороха, где приехавшие эксперты-криминалисты в траве собирали стреляные гильзы, она разжала до боли стиснутый кулак. А на ладони – выдранный клок волос Анны Архиповой. Здоровенный такой клок волос… Теперь у той, может, и проплешина останется в шевелюре.

Битва двух амазонок у джипа… Это еще войдет в оперативные анналы.

Теперь же Анна Архипова – в изоляторе временного содержания Электрогорского УВД. Водворена – так это называется на языке ИВС – и ждет следователя для предъявления ей обвинения.

Примчался тут как тут мэр Журчалов, в прошлом бывший опер.

– От кого, от кого, но от нее такого не ожидал. Хотя она, конечно, баба с характером. Во что они наш город превратили. Бардак! Разве когда при бате моем, который на заводе вкалывал, когда, так сказать, долбил пролетарским молотом по наковальне, такое возможно было? И ведь они же все из рабочих семей – Архиповы, Пархоменко, плоть от плоти Электрогорска. Сначала заказуха обоюдная, потом вот яд на банкете… там ведь нас всех, всех могли отравить! А теперь вот снова самосуд, расстрел!

Катя выделила из всей этой тирады фразу «снова самосуд».

– В пятьдесят пятом – пятьдесят шестом годах, если вы, конечно, это имеете в виду, не было в Электрогорске никакого самосуда, – сказала она – просто так, чтобы посмотреть на реакцию бывшего опера, нынешнего городского мэра. – Зыкову… эту вашу Любку-ведьму, никто сюда назад в город после известных вам событий не возвращал.

Журчалов поперхнулся, воззрился на Катю. Многое может выразить человеческий взгляд, такую палитру эмоций.

В семь часов вечера все еще сидели в УВД, снова ждали новостей из больницы. И новости пришли, только не те, которых ждали.

– Охранник забирает Офелию и Виолу Архиповых домой. Врач пробовал было возражать, мол, рано еще им выписываться, но он и слушать не захотел, – доложил пост наблюдения.

– Федор Матвеевич, помните, что сказал нам Михаил Пархоменко про охранника Киселева? – спросила Катя. – Словно нарочно все вышло – едва он про все это заикнулся, она… эта женщина явилась и начала в Михаила стрелять. Вы хорошо ведь помните то дело об убийстве на проспекте Мира. Скажите, такое возможно?

– Что возможно? Что это Павел Киселев пристрелил Бориса Архипова, инсценировал нападение киллера?

– У него самого серьезное ранение было.

– Но он остался жив. Рана-то в бок, так ведь?

– Нет, не в бок, в грудь, легкое задето! А это всегда чревато, можно так доинсценироваться, что в ящик прямо там, на месте, сыграешь.

– Вот, это ваш главный посыл – против этой версии. А что, если он рискнул?

– Ради чего ему жизнью рисковать?

– Вы же слышали, что Михаил Пархоменко сказал нам и что он пытался объяснить Гертруде. Павел Киселев любит ее мать.

– Так ведь нет ничего между ними. Три года уж прошло с тех пор. Я понимаю, если бы он сразу ее в койку, потом в загс и сейчас бы владел всем через нее – и капиталом, и недвижимостью. Так ведь он как был охранник, прислуга у них, так и остался.

– Может, статус для него не так уж важен. Он рядом с любимой женщиной. Он убил ее мужа, чтобы не делить ее с ним, чтобы не ревновать, когда они по ночам в спальне запирались.

– Много ты понимаешь.

– Но почему вы отбрасываете такую версию, как убийство по страсти?

– Потому что сейчас, в наше время, убивают только из-за денег, ради больших денег.

– Но вот Анна Архипова сегодня, на наших глазах, как в кино, вышибла эти чертовы ворота. И она собиралась их всех прикончить. Разве все это из-за денег?

– Она любит своих дочерей больше денег, больше всего на свете. Теперь вот что у нее – только тюрьма, конец богатой комфортной жизни, конец банкетам, дорогим магазинам, ресторанам. Конец всему.

– Много ты понимаешь.

– Да я хочу понять. Я хочу понять все и всех в этом Электрогорске. Ну скажите, разве по материалам того дела, по уликам с места происшествия нельзя предположить, что никакого наемника там, на проспекте Мира, никогда не было?

– Улики с места происшествия еще не факт. Их по-разному можно толковать. И вообще, что на тебя нашло?

– Меня тревожит, что Киселев забрал девушек из больницы. Их мать в тюрьме. Там, дома, они сейчас в полной его власти.

– Ты забыла про старуху, про Адель, – Гущин потрогал повязку на голове. – Тот раз она такой овцой перед нами прикинулась – сердечница и все такое, хрупкое болезненное существо. А я ее по прошлым нашим допросам помню. Хитра и умна. Думаешь, она по Анне, невестке, скорбит сейчас, что та на тюрьму себя обрекла? Черта с два. Небось ликует, что Пархоменкам теперь конец. Женская ненависть… С чем, с чем а уж с этим, женской ненавистью, Электрогорск столкнулся не раз и не два. И сейчас, и тогда, полвека назад.

Утром Электрогорское УВД так и осталось стоять под ружьем. Полковник Гущин в «чепчике-повязке» докладывал ситуацию приехавшему в город прокурору области. Из больницы снова ждали вестей. И если в отношении Розы Петровны Пархоменко новости по телефону пришли сносные: прооперирована, состояние стабильное, то в отношении ее младшего сына врачи говорили лишь «делаем все возможное».

Катя, предоставленная сама себе в этой общей суматохе, решала, что же ей предпринять. Вообще-то, она предпочла бы, чтобы полковник Гущин занялся охранником Павлом Киселевым. Но она понимала – с убийства Бориса Архипова прошло три года. И одних лишь показаний – догадок Михаила Пархоменко – мало для предъявления обвинения. А если еще и Пархоменко умрет в больнице, то…

Следователь прокуратуры попросил ее написать рапорт о происшедшем в доме Пархоменко, и до обеда Катя его сочиняла, стараясь не упустить ни одной детали «вооруженного нападения».

Она снова и снова переживала тот момент, когда…

Можно писать и говорить что угодно, но это очень страшно, когда на ваших глазах люди убивают людей.

А потом она отнесла рапорт следователю и снова села в уголке кабинета – никому больше не нужная и всеми позабытая. Достала из сумки свой верный блокнот, чтобы просмотреть записи и записать факты уже для себя.

И внезапно наткнулась на фамилию и адрес: Суворова Клавдия Ивановна, Заводской проспект, 10.

Она вспомнила – это же свидетельница, про которую ей говорила завуч пятой школы. Одна из выживших летом 1955 года в лагере «Звонкие горны».

Вроде сейчас, после всех этих новых событий, не время ехать допрашивать пенсионерку – божий одуванчик. Да еще завуч, помнится, предупреждала, что сначала надо связаться с собесом… А то вроде и дверь не откроют.

Но делать было совершенно нечего, а безделье Катю убивало. И она решила рискнуть: авось.

Ни в какой собес, естественно, звонить не стала, лишь спросила в дежурной части про адрес.

– А это на трамвае, Заводской проспект, остановка «Кирпичные дома», – охотно пояснил дежурный.

И Катя пошла на трамвайную остановку. Трамвай подкатил быстро, и она села в него. И тут лишь сообразила – ба, да сегодня же воскресенье (вот не скажешь, что выходной, по авралу, что накрыл бедное Электрогорское УВД).

Трамвай «населяли» пассажиры выходного дня, стремившиеся в основном в сторону рынка – пожилые, среднего возраста и юные.

И все, все участвовали в оглушительно громкой, исполненной жгучего любопытства беседе на тему «а вчера в городе стреляли».

Катя вся обратилась в слух и все четыре остановки жадно впитывала, но, увы, в трамвайных пересудах – ничего нового. Правда, фамилии Пархоменко и Архиповы мелькали часто.

Остановка «Кирпичные дома».

Трамвай, полный сплетен, закрыл двери и оставил Катю один на один с кирпичными восьмиэтажками. Катя еще раз сверилась с адресом и направилась к дому десять. Подергала дверь подъезда: закрыто, домофон.

Сзади кто-то поднимался по ступенькам, чем-то звякая. Катя обернулась – девушка лет двадцати в джинсах и футболке с радугой.

– Привет, сейчас открою, – сказала она по-свойски, поставила полные сумки у двери и набрала код. В сумках – бутылки. Пиво, пиво, пиво.

– Я к Суворовой, не знаете, на каком она этаже? – спросила Катя у лифта.

– К бабе Клаше? Тогда нам на шестой вместе.

– Я из собеса, у нас опека оформлена. Вот продукты ей приношу, готовлю, убираю.

Катя снова глянула вниз: в сумках – пиво.

– Это что, вместо кефира?

– Вы бабу Клашу не знаете. Она молоток, – усмехнулась девушка из собеса. – Сила духа, как у самурая. Она ведь с самого детства больна. Несчастный случай. А потом ее еще парализовало. Если б не алкоголь… странно это говорить, но это правда, если бы не пьянство, она бы и года не протянула. А так пила всю жизнь. И жила себе. Но теперь ей уже самогон нельзя и наливки тоже. Сама, как семьдесят стукнуло, от них отказалась. Вот сила духа, а? Мужикам бы алкашам поучиться. Теперь пьет только пиво в неограниченном количестве.

– Несчастный случай с ней в лагере произошел «Звонкие горны»? – спросила Катя.

Лифт остановился на шестом этаже.

– А вы, собственно, кто? По какому вопросу к ней? – Девушка из собеса сгребла тяжелые сумки, вытащили их и начала искать в карманах джинсов ключи.

– Я из полиции. Мне необходимо поговорить с Клавдией Ивановной.

Девушка из собеса открыла обитую коричневым дерматином дверь и крикнула звонко с порога:

– Баба Клаша, это я! И еще тут к тебе из ментовки пришли. Она слово «полиция» не переносит, – сообщила шепотом Кате. – Когда по телику слышит – плюется аж. Скажите ей, что вы из милиции.

На разложенном диване у окна, на высоких подушках в светлой большой комнате, где в серванте фарфоровые фигурки и набор «хохломы», где кружевной тюль на окне, столетник, где инвалидное кресло, где плоская «утка»-горшок ядовитого зеленого цвета на табуретке, чтобы дотянуться рукой с дивана – старушка в чем душа держится, глазки голубые, как фиалки, на худеньких плечиках – вязаная кофта.

На постели кругом газеты, сбоку толстенный том «Золотой век британского детектива». На столике у дивана – стакан и три пустых бутылки пива.

Катя прикинула: они ведь ровесницы с Аделью Архиповой и Розой Пархоменко, а выглядит она лет на десять их старше.

Но голос, голос Клавдии Ивановны Суворовой ее очаровал сразу. Помните сказку «Морозко» и сказительницу актрису Анастасию Зуеву? Так вот – неспешный, с хрипотцой, уютный старческий сказочный голосок…

– Это ж по какой нужде из милиции ко мне?

– Очень важное дело, Клавдия Ивановна.

– А вы ничего, симпатичная… А то таких мордоворотов ваших по теле-еле показывают. Кто ж по званию? Лейтенантша?

– Ишь ты. Годы-то летят. Прибавляются, не убавляются. Ну-ка плесни мне свеженького да пены поменьше.

Это старушка велела не Кате, а девушке из собеса, выставившей на столик у дивана бутылки с пивом. Пустые она убрала, слетала на кухню за открывалкой. И плеснула щедро «старопрамен» в стакан.

– Ух ты, славно пошло, – баба Клаша жадно присосалась к пиву, вытерла губы.

Двигалась в постели она проворно, шевелилась, поворачивалась, вот только ноги ее оставались непослушными.

– Извините, может, это вам будет неприятно вспоминать, но это связано с трагедией, происшедшей много лет назад в детском лагере «Звонкие горны».

– Чего вдруг заинтересовались?

– Дело уголовное об отравлении. Фамилии Архиповы, Пархоменко. Вы же знали их, правда? Вы вместе учились в школе?

– А чего ж про вчерашнюю пальбу молчите? Думаете, раз я лежачая, что в городе творится, не знаю? Мне еще вчера Маня Опаркова позвонила, она в Баковке живет. Ну что, укатала их там всех Анька Архипова – убила она Розу?

– Нет, только ранила. Больше пострадал сын Розы Пархоменко Михаил.

– Ну, для Розки потеря невелика, даже если помрет. Она и о старшем-то своем, наверное, не сильно убивалась. Дети для нее всегда камнем на шее были, как и для Адки Архиповой ее чадо.

Катя от неожиданности растерялась. Это что-то новое… совсем-совсем новое. Если только старушка-пьянь не впала в маразм, не заговаривается.

– А вас кто ко мне направил, простите за любопытство?

– Меня? Завуч… это из пятой школы.

– А, Светкина дочка. Ну тогда ладно, со всей душой к вам отнесусь. Хотите пива?

– Одна я не люблю, – баба Клаша поморщилась. – Так и заалкашить можно в одиночку. Я в молодости пила как конь буденновский. А теперь мочевой пузырь ослаб, а это для меня большая проблема, в моем-то положении. Так задавайте ваши вопросы.

– Вы ведь когда-то тоже учились в пятой школе?

– Пятая – проклятая… А хорошая школа была сначала. Ах, сколько воды утекло с тех пор, сколько пива.

– Вы помните лето пятьдесят пятого?

Баба Клаша оперлась локтем на увесистый том «Золотого века британского детектива».

– Помню ли я? Старалась забыть, как и мы все. Как и эти две куклы, Розка и Адка. Но когда такое сваливается на тебя в четырнадцать лет, смерть, она жестокая. А жизнь порой еще злее. Вам ведь кое-что известно, раз вы спрашиваете. У Архиповых девок отравили на дне рождения, слышала я. Травить у нас тут умеют. Я вот на своей шкуре это испытала. Нет, не смотрите так жалостливо, паралич-то это потом, это уже много позже. А тогда я после того ужина выкарабкалась, по больницам, правда, полгода валялась, но выкарабкалась.

– В лагере «Звонкие горны» детей отравили за ужином?

– Макароны с сыром и томатным соусом, трубчатые такие, серые, вы, наверное, таких уже и не ели. А мы их любили, особенно соус. Как сейчас помню тот вкус.

– А как вышло, что отравительницу эту, Любовь Зыкову, так быстро задержали?

– Как-как, донесли на нее, вот как. Сунулись на хату к ней съемную с обыском. И нашли – яд она спрятать не успела, видно, не рассчитывала, что к ней так быстро придут.

– На съемную хату? Но она же в лагере жила в качестве преподавательницы физкультуры.

– Она гимнастику преподавала художественную и танцы девчонкам, ну а кросс и все остальное на стадионе – это так, между прочим. Устроилась она в лагерь в июне, куда мы всем классом поехали на лето. А до этого в городе жила, присматривалась, вроде как на завод сначала хотела устроиться секретаршей. А хату, то есть комнату, она у матери Ады снимала. У них домишко был в частном секторе, мать комнату сдавала. Они там у нее весь май, весь июнь пропадали.

– Те, о ком вы меня спрашиваете. Розка и Адель. Приемник трофейный немецкий там вечерами у них джаз играл. Я, грешным делом, тоже туда попасть к ним хотела, но не очень-то они во мне нуждались. Они вдвоем тогда ходили друг с дружкой, я все пыталась к ним прилепиться – ну знаете, как это у девчонок бывает… Но они меня не принимали.

– А в лагерь пионерский они тоже поехали?

– Ну да, всех нас тогда на лето туда родители отправляли.

– Значит, они тоже выжили, как и вы, после того ужина?

– Их ужина лишили. Пионервожатая распорядилась – оставить без ужина. Это еще на линейке, когда их перед всем лагерем песочили, прорабатывали, мозги им вправляли. А после ужина еще хотели провести сбор отряда, вопрос стоял – выгнать их вон.

– За плохое поведение, – баба Клаша сделала внушительный глоток пива. – Я вот только не пойму, почему вас все это, давно быльем поросшее, интересует. Неужели связь какую-то для себя видите?

– Точно не знаю еще, но поверьте, это не простое любопытство, – честно призналась Катя. – Все же, кто мог донести на Любовь Зыкову тогда?

– Кто… они, конечно, и донесли.

– Они ж терлись дома возле нее весь май и июнь, она не только им пластинки трофейные, что с собой привезла, ставила, она им и про войну рассказывала. Как немцев травила словно крыс. Хвасталась перед ними. А когда такое в лагере случилось с нами, когда милиции потом понаехало, все только и кричали – отравили, отравили… Испугались они, вот и рассказали. Испугались, что им тоже не поздоровится. Хотя… что с них взять тогда, это мы больше были перед ними виноваты, мы – остальные дети.

Катя, следившая напряженно за откровениями бабы Клаши, на мгновение снова утратила нить… О чем она говорит?

– Сейчас-то я вот на все это по-иному гляжу. Если чего-то одного в жизни лишен, пользуйся другим. Бери, а то поздно будет. Это, так сказать, мораль наша, лежачих больных. Кто не успел воспользоваться жизнью и ее дарами. Вы вот что мне скажете, девушка дорогая, вы не ханжа?

– Простите, я что-то не совсем вас понимаю. – Катя решила, грешным делом, что старушка допилась до кондиции, и заспешила с главными вопросами: – Значит, в детстве Адель и Роза дружили, а когда эта дружба перешла в неприязнь? Сейчас ведь между их семьями открытая война. Они ненавидят друг друга.

– Кто вам это сказал? – спросила баба Клаша.

– Да весь город… многие свидетели.

– А вы на три буквы посылайте всех этих доброхотов, болтают чего не знают, – баба Клаша погрозила пальцем. – Они вместе всю жизнь.

– Но как же это… ведь сплошные убийства…

– Погодите вы со своими убийствами. Слушайте, что я скажу. Во-первых, фамилии, вам они ничего не говорят?

– Это ведь их девичьи фамилии. Адка еще ладно, она замуж никогда не выходила, а Роза была замужем шесть лет. Мать ее по-быстрому от скандала, от пересудов городских замуж выпихнула, едва ей восемнадцать стукнуло. Нашли парня, он в гальваническом цеху работал электриком. Вот бедолага, промучился он с ней… правда, сыновей ей заделал – видно, со злости. А потом все равно слинял. А она и в загсе его фамилию не взяла и потом сынкам свою передала. Это вам о чем-то говорит?

– Мы вот еще тогда судили-рядили, чего они не уедут-то отсюда вдвоем, не бросят все, не сбегут. Так у Розки мать слегла, вот как я, лежала колодой пятнадцать лет. Розка при матери, Адка при ней. Шерочка с машерочкой… так мы их тогда еще в лагере обзывали. Правда, у Адки тоже сынок родился – без мужа, видно, загуляла девка с горя, ну и в подоле принесла, подружке своей назло. Розка тогда ведь еще замужем была. И вроде как оказались они обе мамашами. Бывало, сыновей в лагерь – не в тот, конечно, а на юга в Анапу, завод-то наш тогда уже в Анапе детский лагерь имел – сплавят на все лето. А сами отпуск возьмут и тоже махнут на юг. В Крым, в Ялту. Снимали там квартиру на двоих и… Там не Электрогорск, делай что хочешь.

Катя начала понимать.

– Вы хотите сказать, что они…

– Они надышаться друг на друга не могли всю жизнь. Обожали друг друга. Хотели друг друга. Мне ли не знать, я ведь тоже к ним в подруги набивалась когда-то. Но им никто не нужен – ни дети, ни семья. Они скучают только друг о друге и живут одна для другой.

– Но ведь сейчас они заклятые враги!

– Кто вам сказал? Роза?

– Нет, мы так и не успели ее допросить.

– Нет. Она не говорила.

– То-то и оно. Когда их сынки, которые, кстати, все детство провели вместе, не только дружили, но часто и в одной квартире жили подолгу, когда Роза и Адель одно хозяйство вели – было ведь и такое… когда их сынки вдруг разбогатели, от денег стали пухнуть, а потом из-за денег и поцапались, думаю, несладко этой парочке пришлось. Но они беспокоятся лишь друг о друге. Так было у них всегда – и в детстве, и в молодости, и сейчас. Они не просто подруги, поймите это правильно, если только вы не ханжа.

– Я не ханжа, – снова заверила старушку Катя. – А тогда, летом пятьдесят пятого, в лагере «Звонкие горны» все же за что их хотели выгнать?

– Они вечно ходили в обнимку, прятались по темным углам, целовались, не могли друг от друга оторваться. Ребята… не я, то есть я тоже, потому что была зла на них, обижалась… мы все… мы травили их, проходу им не давали, но они только крепче врастали друг в дружку. А потом их застукала пионервожатая. И на линейке перед ужином мы устроили им открытый товарищеский суд. Так это тогда называлось. После ужина на сборе отряда мы все должны были решать – оставить их или выгнать с позором. Вожатые поощряли весь этот наш подростковый бред, всю эту нетерпимость.

– А преподавательница физкультуры и танцев Любовь Зыкова?

– Знаете, я тысячу раз прокручивала про себя события того вечера – и в детстве, и в старости. Так вот я ее совсем в тех событиях не помню. Вожатые и педагоги гневно выступали, клеймили «позорное поведение», мы тоже все галдели. Я помню Розку и Адку там, на линейке, – обе красные как раки, но они ни в чем не хотели каяться. И даже на линейке в строю держали друг друга за руку. Это нас и бесило. А вот ее… Зыкову я совсем, совсем не помню в тот день. Где-то в стороне она была, наблюдала за всем этим. А потом, видно, перед ужином отправилась на кухню со своим гостинцем.

В то время когда Катя еще только поднималась вместе с девушкой из собеса на лифте на шестой этаж дома на Заводском проспекте, на другом конце Электрогорска на проходной фармацевтической фабрики сотрудники наркоконтроля задержали рабочего-уборщика.

Сработал заблаговременно установленный идентификационный датчик, показавший, что рабочий, явившийся в воскресный день «убирать офис, лаборатории и туалеты», «не пустой, а носитель».

Дальше больше – при личном досмотре выяснилось, что «уборщик» пытался пронести на себе в здание фабрики упаковки с ампулами. Пластиковый пропуск, который он предъявил на проходной сотрудникам наркоконтроля, занявшим место обычной охраны фабрики на период проверки, был выписан в субботу, накануне. Но когда начали досконально разбираться, срочно вызвав на фабрику менеджера по работе с персоналом и начальника отдела кадров, выяснилась поразительная вещь – под видом воскресного уборщика на территорию фабрики пытался проникнуть менеджер-технолог по фамилии Заварзин, который, по уверениям управляющего фабрикой, «две недели как находился в отпуске в Таиланде».

Полковник Гущин, сменивший свой кокетливый чепчик на здоровенный пластырь, прикрывший порез на лысине, не присутствовал при «первичных» фазах допроса жулика, явно пытавшегося (с ведома или без ведома руководства фабрики) вернуть на место (ясно, что лишь на время проверки) взятые для сбыта препараты (какие именно, показала бы экспертиза).

Он вошел в помещение охраны фабрики, где борцы с наркотиками охрипли от грозных криков, вконец запугав свою жертву.

– У вас семья есть? – спросил полковник Гущин пойманного с поличным менеджера.

– У меня жена, двое детей, поверьте, я не хотел… Меня попросили, то есть заставили…

– У меня дела об отравлениях в Электрогорске. В одном случае – таллий, в другом – этот ваш нейролептанальгетик М 99, – Гущин по-свойски, словно с приятелем, делился с жуликом сокровенным. – Решать вам, кем пойдете – соучастником или обычным свидетелем.

– Да вы что, я никого не убивал!!

– Верю, верю. Шашни с недостачей на складе и сегодняшняя комедия с переодеванием меня не волнуют. Меня интересует одно: М 99 и препарат таллий. Были ли заказы, ну вы понимаете, о чем я, какие, когда, как уходили с фабрики, куда. Ответите честно, в деле по убийствам будете фигурировать как эксперт.

– Я вас умоляю, меня же убьют, тут такая мафия сидит!

– Хорошо, как негласный эксперт. Видите, коллеги из наркоконтроля подтвердят, я даже ничего не записываю, никаких протоколов. Мне нужна просто информация. Итак – М 99.

– Было. Насчет таллия не знаю, мы с ним дела не имеем, хотя и это приобрести можно, сейчас все можно. М 99 – это ведь не совсем яд…

– Я в курсе. Кто заказывал?

– Этого я не знаю, это все через Интернет. Мы стараемся не светиться, использовать уже известные каналы.

– Наркотиками же торгуют в городе, есть один электронный адрес, его местные наркоманы знают. Мы там тоже присутствуем, имеем долю сбыта, клиенты оставляют заказы анонимно. Например «гидрохлорид эторфина»… То же самое, что М 99.

– Я напишу, вот, – задержанный, склоненный к сотрудничеству с полицией, нацарапал что-то коряво на бумажке.

Один из сотрудников наркоконтроля забрал бумажку:

– Тут фамилия, имя. Кто-то свой «ник» наркоманам пожертвовал?

Гущин заглянул в запись.

– Этот адресок, значит, в Интернете гуляет? – спросил он. – Ничего себе. Итак, клиенты анонимно оставляют по этому адресу заказы и дальше что? Как вы доставляете?

– Опять же используем тот канал, через который уходит обычный товар – трава, колеса, кокс и все такое.

– Что, через уличный сбыт?

– Нет, тут в городе есть одно место.

– Это в торговом центре на третьем этаже, где рестораны. Лавка сладостей. Там выдают заказы – торты, пирожные, которые можно в Интернете заказать. И все остальное тоже. Клиенту надо назвать только номер. В те дни, когда там работает Толик… ну, он в деле, все через него. Он работает обычно по выходным, когда в торговом центре максимально людно.

– Когда поступил заказ на М 99?

– Точно не знаю, месяца полтора назад.

– Как с вами расплачивались?

– Через Интернет. Так все устроено, что никто ни с кем не встречается напрямую. Я все вам рассказал, это все, что я знаю. Умоляю, помогите мне, они меня использовали, заставили. У нас тут сплошная мафия!

Он еще просил ему помочь! От такой наглости полковник Гущин аж оторопел.

Учитывая, что день – воскресный, решили ковать железо, пока горячо. Часть сотрудников осталась на фабрике, наркоконтроль вызвал подмогу из Москвы. Они были категорически против, чтобы Гущин и его опергруппа привлекали к операции в торговом центре местных электрогорских сотрудников полиции. Их можно понять, они боялись утечки информации. И Гущин вынужденно согласился.

Огромный торговый центр, построенный совсем недавно, находился на въезде в город у федеральной трассы. Трамвай туда не ходил. Зато в выходные дни сюда съезжались вереницы легковых машин из соседних поселков, дач и других районов Подмосковья. Люди целыми семьями ехали за покупками, пошастать по магазинам, посидеть в кафе, посмотреть кино в новом кинотеатре 3D.

В это воскресенье стоянку перед центром заполнили до отказа, на первом этаже, со стороны продуктового супермаркета, вдобавок еще стояло несколько фур. Здесь у служебного входа с лифтом опегруппа Гущина заняла исходную позицию. В торговый центр на третий этаж двинулись только сотрудники наркоконтроля.

Один из них закрепил на себе мобильную беспроводную камеру. И на экране ноутбуков в оперативных машинах возникла картинка.

Торговый зал, полный народа.

Обычная суета огромного молла в выходной день.

Зона кафе и ресторанов и вход в залы кинотеатра.

Тут было особенно многолюдно – в основном молодежь, подростки.

– Вот сволочи, выбрали место, где наркоту толкать, – буркнул один из оперативников. – Умно придумано, под носом у охраны.

Сотрудник наркоконтроля с камерой осторожно поворачивался, давая возможность оценить ситуацию.

– Вижу лавку сладостей. За прилавком, предположительно, наш фигурант.

На экране ноутбуков возник втиснутый между двумя узкими витринами стеклянный прилавок, за ним – стеклянный холодильник, заставленный коробками с тортами и пирожными.

Возле прилавка стояла стайка подростков. Улыбчивый брюнет в красной форменной рубашке «лавки сладостей» склонился над кассой, пробил чек и затем, открыв холодильник, протянул подросткам коробки.

– Берем сразу или понаблюдаем?

Риторический вопрос прозвучал с экрана в оперативных машинах.

– Еще раз покажите нам обзор места, – попросил Гущин.

Камера поползла, развернулась – сотрудник наркоконтроля оглядывался по сторонам.

К прилавку подошла юная пара, но они ничего не покупали, просто рассматривали образцы на витрине, потом направились в кафе поближе к кинотеатру.

– Еще раз полный обзор, – попросил Гущин.

Камера снова поползла в сторону. В этот момент к прилавку подошел парень в рваных джинсах и что-то сказал продавцу.

– Точно наркоман, гляньте на него. Надо брать сейчас обоих!

– Подождите секунду, – полковник Гущин смотрел на экран.

Камера показывала витрину этнического магазинчика «Белый слон», из тех, что всегда полны покупателей, глиняных черепков, деревянных кошек с острова Бали, благовоний, «ловцов снов», бамбуковых флейт, индийских пряностей в пакетиках и китайских поделок из бронзы.

На пороге открытой двери полковник Гущин увидел Наталью Пархоменко. В модном комбинезоне из жатого льна, с полотняной сумкой-торбой через плечо, она двинулась в сторону «лавки сладостей».

– Берем обоих, сейчас, а то уйдет!

Это прозвучало в адрес подозрительного типа в рваных джинсах.

– Этого отпускаем, – полковник Гущин, не отрываясь от экрана, распахнул дверь оперативной машины. – Я поднимаюсь к вам.

– Коллега, у нас свои методы работы, а у вас свои, в данной ситуации…

– Нам нужна вон та женщина с большой сумкой. Действуйте крайне осторожно, пусть она заберет то, зачем пришла.

Гущин, грузный, толстый, чуть ли не бегом бросился через служебный вход к лифту.

А на третьем этаже оперативники наркоконтроля с камерой двинулись к «лавке сладостей».

Они видели, как молодая женщина в комбинезоне вошла в лавку и спросила что-то у продавца. И тот не согнулся над кассой и не обернулся в сторону холодильника, протянул руку куда-то под прилавок и…

Что произошло в следующую секунду, заметил ли он кого-то… или что-то его насторожило… Он выпрямился и, продолжая любезно улыбаться, взял плоскую коробку со стойки.

Плоскую коробку, перевязанную лентой.

И протянул ее Наталье Пархоменко. Она взяла и положила коробку в свою сумку.

В этот момент их обоих задержали.

Гущин, устремившийся к ним через весь третий этаж, еще издали услышал негодующие возгласы продавца:

– Что вы себе позволяете? В чем дело?!

Вокруг тотчас образовалась толпа любопытных:

– Вроде такая приличная женщина, а воровка…

– Да нет, это у нее кошелек украли из сумки…

– Пожалуйста, разойдитесь!

– А это кто такие? Вызовите охрану здания!

Когда Гущин подоспел, все уже галдели вокруг сотней глоток.

– Так, это полицейская операция, – зычно провозгласил Гущин, – есть тут кто-то из охраны? Вы? Сейчас, сейчас все объясним, только не здесь. Давайте пройдем все вместе в служебное помещение.

Мимо кинотеатра, мимо кафе и туалетов они прошли в комнату охраны. Сотрудники наркоконтроля остались в «лавке сладостей» делать обыск.

– Наталья, выдайте добровольно то, что вы получили в лавке сладостей, – попросил Гущин.

– Пусть это пока так называется.

Наталья Пархоменко вытащила из своей объемистой сумки картонную коробку, перевязанную лентой.

Открыли. В коробке – шесть пирожных безе.

В это время вошли сотрудники наркоконтроля с другими коробками.

– Вот, это у него под прилавком хранилось.

Открыли и эти. В двух коробках из трех – вместе с пирожными безе пакетики с травой. В третьей – пирожные и спичечный коробок с бурым веществом.

– Отправим на анализ, но, судя по всему, марихуана и гашиш.

Наталья Пархоменко пустыми глазами смотрела на все это «богатство».

– Я хочу, чтобы вы подумали и сказали мне правду, когда я вернусь, – объявил Гущин. – Есть тут свободное помещение? Давайте сюда продавца.

Брюнета в красной форменной рубашке «лавки сладостей» втолкнули в тесную каморку пульта охраны с мониторами видеокамер.

– Вот, сейчас пленки изымем, тут все записано, все твои, парень, телодвижения. Как товар подменил… Наркоту мы у тебя на рабочем месте изъяли, – объявил сотрудник наркоконтроля.

– Да вы что угодно человеку подложите! – Брюнет не хотел капитулировать.

– Брось, вот же камеры, они все записали – и вас, и нас, – полковник Гущин властно перебил его. – Но травка, это так, шваль, меня яд интересует.

– Тот, что ты заказчику сбыл. Слышал ведь, наверное, – убийства в вашем городе. Отравления. А следы сюда ведут, в твою лавочку.

– Да вы что? – Брюнет резво вскочил со стула. – Вы что мне пришить хотите?

– Ты сам себе уже пришил все, что можно, а будешь дальше врать, уже не выпутаешься из дела об отравлениях.

– Да я ничего не знаю ни про какие яды!

– Товар, краденный с фармацевтической фабрики, через вашу лавку клиентам уходит.

– Но это же просто колеса, разное там дерьмо… То, что через аптеку не достанешь.

– Эти заказы как-то отличаются от обычных твоих?

– Ну они просто подходят и говорят – «аптека», пароль такой.

– Кому я должен передать.

– Кто конкретно к тебе подходил?

– Да не смотрю я на лица! Я что, всех запоминать должен, что ли!

– Такой бойкий бизнес?

Брюнет вытер ладонью вспотевший лоб.

– Я стараюсь никого не запоминать, – сказал он. – Меньше знаешь – дольше живешь, такое у нас тут правило.

– Эту женщину, которой ты подменил коробку… Подменил, камера это зафиксировала. Раньше она в «лавке сладостей» по паролю «аптека» забирала?

– Нет. Не помню. Я же сказал: я на их лица не смотрю.

Гущин оставил его на съедение борцам с наркотой – пусть полакомятся свежим мясцом. А сам вернулся к Наталье Пархоменко.

В коридоре позвонил по мобильному в Электрогорское УВД в розыск:

– У меня поручение: разыщите молодую официантку из ресторана «Речной». Ту, которая упоминала о незнакомке на юбилее Архиповой. Везите ее в отдел, я ее снова допрошу. У вас есть фотографии Натальи Пархоменко? Снимали ее там, в саду, на месте стрельбы? Она в кадре… отлично. Укрупните снимки и обработайте их. Не мне вас учить как – обработайте на компьютере, измените ей цвет волос и все такое. Мне эти снимки срочно понадобятся, как только я вернусь.

Он вошел в комнату охраны. Наталья Пархоменко, неподвижная, как статуя, восседала на стуле.

– Вы все хорошо обдумали? – спросил полковник Гущин.

– Что я должна обдумать?

– Неудачный день для похода по магазинам, когда вся ваша семья… все ваши близкие – свекровь, брат вашего мужа – в реанимации. Еще неизвестно, чем закончится.

– Меня тоже чуть не убили. Вы же были там, – она взглянула на него. – Вы должны меня понять. В реанимацию меня не пускают. А дома я просто не могу находиться. Боюсь.

– Вы принимаете наркотики?

– Вы сначала это докажите.

– Содержимое коробки подвергнут анализу, но и так ясно, что наркотиков там нет.

– Тогда к чему ваши вопросы?

– Парень подменил вам коробку. Итак, я повторяю свой вопрос: давно употребляете наркотики?

– А если даже и так. Моего мужа убили, Розу и Мишку расстреляли на моих глазах… Она ведь чуть в меня там, в саду, не попала. Пуля вот так пролетела, – Наталья сделала резкий жест. – Думаете, все это легко забыть, пережить?

– Интернетом пользуетесь?

– Можно на содержимое сумки вашей глянуть?

Она раскрыла сумку. Гущин увидел то, что хотел, – телефон Iphon.

– Фабрика фармацевтическая принадлежала в прошлом вашему мужу?

– Он ее продал за несколько лет до… Они ее вместе решили продать.

– Вместе с Борисом Архиповым?

– Да, они тогда были еще настоящие компаньоны. Одно из последних совместно принятых решений.

– На фабрике полный хаос. Ядовитые препараты на сторону уходят.

– Наша семья больше фабрикой не владеет, – Наталья Пархоменко закрыла сумку. – Это все? Я могу идти?

– Нет. Сейчас мы с вами проедем в УВД.

По большому количеству полицейских машин, по двум черным микроавтобусам службы наркоконтроля, по великой деловой суете, что клокотала внутри скромного Электрогорского УВД, Катя, вернувшаяся с Заводского проспекта, сразу поняла – проверки на фармацевтической фабрике окончились «отловом».

Кого и как «отловили», естественно, не терпелось узнать, хотя и собственные новости так и рвались наружу.

Катя спрашивала всех встречных и поперечных в коридоре УВД: «Где Гущин?» Мимо оперативники галантно провели какую-то молодую девицу в форме официантки.

В другом кабинете Катя узрела Наталью Пархоменко – с ней вежливо беседовал сотрудник наркоконтроля.

Полковник Гущин вышел из мужского туалета. С пластырем на лысине, со счастливым лицом, какое обычно у мужчин после успешного посещения «места задумчивости».

Катя обрадовалась ему как родному.

– Федор Матвеевич, я только что от одной свидетельницы узнала поразительные вещи. А что тут у вас случилось?

– Нет. Вы знаете, для меня местные кафе – целая проблема.

– Бзик у тебя. А я быка бы съел. Пойдем, у меня там пирожки, ребята из розыска в ларьке на станции купили – с мясом и сладкие с повидлом. Пока тут суд да дело, можно и пообедать.

Бзик бзиком, а станционные пирожки Катя съела. Запивая чаем, взахлеб рассказывала про то, что узнала от старушки Суворовой.

– Давно она с обеими нашими дамами, Розой и Аделью, встречалась лично? Ты спросила ее, сколько она вот так лежит?

Нет, конечно, этого Катя не спросила.

– Возни много, а результатов мало – это у нас тут, это я про себя. Ты молодец, что эту Суворову откопала, информацию ее стоит обдумать, да пока некогда, – Гущин вздохнул. – А я вот, если одна моя задумка тоже блефом окажется, Наталью Пархоменко буду вынужден отпустить. В коробке и в пирожных, что она забрала, – ни наркоты, ни следов яда. Эксперт сделал экспресс-анализ.

– А что вы задумали? Вообще, как тут все было без меня?

– Активно, с огоньком, – Гущин снова хмыкнул.

Они пили чай, Гущин по привычке положил себе сразу пять кусков сахара. Катя слушала, не перебивая.

– Наркоконтроль галочку себе поставит в отчет, а мы снова в пролете, – Гущин поперхнулся чаем, схватился за мобильный.

– Ну как там у вас? Есть успехи?

– Обработали снимки?

– Да, тут у нас теперь целая галерея. Сразу несколько способов, как человек может изменить свою внешность – парики, очки, это все моделируется программой. Но официантка пока никого не узнает.

– Глазкову привезли – ту молодую официантку из ресторана «Речной», которая сказала, что видела на банкете в тот вечер незнакомую ей женщину, – Гущин отнял от уха мобильный. – Она здешняя, Наталью в качестве незнакомки в тот раз не опознала. Но я подумал… бабы ведь черт знает на что горазды. Вот Анна Архипова явилась с целым арсеналом, бойню устроила. И эта тоже могла внешность изменить, парик надеть, явиться инкогнито, отравить. Она ведь тоже вдова, не забывай. Ну, что там у вас? – Он снова приложился к сотовому.

– Говорит – не тот типаж.

– Совершенно не тот типаж, – неслось из мобильного. – Глазкова говорит – та женщина выглядела совсем по-другому. Рост, фигура, скулы – этого гримом не скроешь. Может, ей еще снимки показать, у нас тут целый архив в компьютере?

– Точно, там ведь фотоархив трехлетней давности с похорон Бориса Архипова и снимки с похорон Александра Пархоменко. Покажите ей все, покажите фрагменты оперативного видео допросов свидетелей-женщин, – Гущин не скрывал досады и разочарования. – Финиш, вся наша операция в торговом центре коту под хвост. Наталью Пархоменко отпускаем. Против нее ничего у нас нет.

Катя пила чай и жевала пирог с повидлом. Боже, какой вкусный!

– Ты когда что-то ешь в этом городишке, у тебя такой вид трагический, – заметил Гущин. – Совсем как у моей жены, когда ей зуб удаляют.

В дверь кабинета заглянул оперативник:

– Федор Матвеевич, она опознала.

– Я показал ей снимки с обоих похорон, но там все мимо. Тогда я открыл папку с видео допросов свидетелей. Первый файл. Она ее сразу узнала.

– Жена, бывшая, убитого майора. Глазкова уверена – та женщина, которую она видела среди гостей на банкете, Яна Лопахина.

– Какой интересный расклад получается, – полковник Гущин ринулся сам лично допрашивать официантку Глазкову.

Вернулся он, однако, быстро.

– Действительно, опознала бывшую жену майора Лопахина и твердо стоит на своем: она, мол. Да ведь это все дело сразу меняет. Все ставит с ног на голову!

– Вы думаете, это Яна Лопахина отравительница? Сначала убила бывшего мужа, а потом явилась к Архиповым на юбилей? Но ведь они даже незнакомы, – сказала Катя.

– Факт знакомства тут вещь второстепенная. Надо искать связь. А в первом случае нужно еще доказать, что Яна приезжала на дачу к бывшему мужу вечером, накануне его смерти. Она на допросе категорически отрицала, что они виделись. А я склонен думать, что таллий вместо инсулина закачали в шприц там, на даче, накануне, тайком. Если только мы докажем, что она к нему приезжала, тогда… Так, я немедленно посылаю людей в поселок, пусть снова опросят всех дачников – может, все-таки кто-то вспомнит, – полковник Гущин так и горел. – Звоню на Никитский в Главк, пусть ее разыщут и везут сюда немедленно и одновременно составят полное на нее досье. Она вроде не из Электрогорска, это Лопахин местный, но все равно – связь, связь должна быть тут.

Но все обернулось совсем не той стороной (а какой, чего они, собственно, ждали?).

Гущин едва успел раздать по телефону свои ЦУ, как вдруг позвонили из дежурной части Электрогорского УВД.

– Пост в больнице докладывает: только что приехали Архиповы – все в полном составе: старуха, внучки и охранник. Адель Архипова хочет пройти в палату Розы Пархоменко!

Катя замерла. Полковник Гущин… он сорвал с головы постылый пластырь.

Никогда еще Катя не видела, чтобы он вот так побледнел – мгновенно, разом, весь его апоплексический румянец, столь обычный для толстяков, стерли словно губкой со щек.

– Старая карга решила последние счеты свести. Точку лично поставить.

– Нет, Федор Матвеевич, нет, вы ошибаетесь, вспомните, что сказала Суворова про их отношения!

Но Гущин уже не слушал. Кате осталось лишь бегом броситься за ним вслед – по коридору, вниз по лестнице, к машине через двор.

Взвизгнули шины. Улицы, дома, заводские корпуса, трамвай, весь город провалился в тартарары. Им не было дела, они очень спешили.

А в Электрогорской больнице…

За ее стеклянным фасадом…

Гущин ждал чего угодно там…

Выстрелов, криков о помощи…

Только не той картины, которая предстала перед ним в палате отделения хирургии.

Две пожилые женщины – рядом. Одна склонилась над другой, прижавшись губами к полной руке, неподвижной из-за ранения в ключицу, выпростанной из-под больничного одеяла. Адель Захаровна Архипова… кто бы мог подумать, что она может вот так… Роза Петровна Пархоменко гладила Адель по седым растрепанным волосам. Губы ее шевелились, она что-то шептала, чтобы услышала только та… Ее Адель.

– Моя Роза, моя радость, милая моя, подруга моя, сокровище, моя жемчужина…

– Я в порядке, я в порядке, не волнуйся. Достань вон там из шкафа сумку, и мы уедем.

Гущин с порога созерцал это, вытаращив глаза. Все показания свидетелей, вся болтовня, все версии, факты, улики, вендетта, подозрения – все это кружилось в больничной палате как вихрь.

Но их это больше не касалось.

– Я хотела сразу прийти, сразу, понимаешь, еще тогда… давно. Но мне не позволяли.

– Я знаю, я тоже… мне тоже… как я скучала по тебе… днем, ночью, утром, зимой, как я скучала по тебе. Забери, увези меня отсюда.

– Куда вы хотите ее забрать? – спросил полковник Гущин.

Они, конечно, заметили его давно, но делали вид, что его тут нет. Но потом Адель Захаровна оторвалась от подруги, обернулась:

– Сейчас приедет перевозка, я перевожу Розу в кремлевскую больницу, уже обо всем договорилась, я там буду с ней, стану ухаживать за ней сама.

– Но как такое возможно?

– Ада, сумка там, в шкафу, дай мне шаль накинуть сверху, – сказала Роза Петровна Пархоменко.

– Как же такое возможно сейчас? После всего?! – Гущин повысил голос.

– Не кричите на нас, полковник, – Адель Захаровна встала. После сердечного приступа она сама еле оправилась, но старалась показать, что стоит на этой земле еще крепко. – Сейчас самое время. Я чуть не умерла, в мою Розу стреляли, едва не убили. Мы так можем совсем опоздать, не успеть. Нам пора уезжать отсюда. Мы давно собирались, правда, Роза, но всегда что-то мешало. А теперь мы уже не в том возрасте, чтобы ждать. Мы уезжаем.

– Но ваши сыновья, убийства… отравление… ваши семьи, ваши близкие…

Адель Захаровна погрозила пальцем:

– Не надо, это запрещенный прием. Нас с Розой вечно с самого детства, с юности вот так шантажировали: сначала родители, семья, школа… не выставляйте себя на позор, что люди в городе скажут… а ваши дети… Да их вообще не должно было быть. Мы никогда с Розой не хотели детей. Мы хотели быть вместе, всегда только вдвоем, жить друг для друга. Но когда все это началось… все эти семейные ваши ценности, мы… Мы делали для наших детей все, что могли, – кормили, учили, одевали, старались объяснить, что такое добро и зло. Мы тратили на них свое время. То время, которое мы могли бы уделять друг другу. Но мы и на это шли ради детей, жертвовали собой. И чем они нам отплатили, наши сыновья? Они перегрызлись между собой из-за этих проклятых денег, как псы! Как грязные вонючие псы. А потом еще начали убивать друг друга, втянув в эту кровавую резню свои семьи, своих чертовых жен. Лишив нас с Розой всего, лишив нас на годы возможности даже видеться друг с другом! Сколько можно все это терпеть? Их алчность, их мстительность, их жестокость. Все эти ваши семейные ценности, все эти обязанности перед семьей и детьми, которые никогда нам не были нужны? Сколько можно притворяться? Мы устали… мы старые, жизнь уходит… наше время уходит. Да пошло это все к черту!

– Тут у меня в ящике мои лекарства, не забыть бы, – буднично сказала Роза Петровна Пархоменко. – Ада, ты все собери.

В палату вошли дюжие санитары в форме «Медицинской Лиги» с мобильными носилками и врач.

– Вы не можете уехать вот так… вдвоем, – сказал полковник Гущин.

– А вы что, можете нам это запретить? – спросила Роза Петровна, заворочавшись всем своим грузным телом в постели. – Ну-ка, ребятки, давайте перекладывайте меня.

Перевозка приступила к своим обязанностям. Потом носилки покатили по коридору. Адель Захаровна шла рядом с Розой Петровной. Один из санитаров нес багаж. У дверей больницы стоял немецкий реанимобиль.

Все вышли вместе к немецкой «Скорой» – даже пост полицейский, оставленный тут на всякий случай и поднявший тревогу.

Розу Петровну санитары аккуратно вкатывали внутрь машины.

Катя… В отличие от полковника Гущина она давно поняла – что им, старым подругам, мешать бесполезно.

Ей просто хотелось кое-что прояснить. Штрих…

– Адель Захаровна, можно вас спросить?

– Знаю, что спросите про Анну. Про оружие. Оружие у нас дома в сейфе хранилось, этого не отрицаю. Но про то, что она собиралась убить их… убить мою Розу, я не знала. Я бы ей сердце за это вырвала своими руками.

– Я вам верю, – сказала Катя. – Но у меня другой вопрос. Скажите, тогда, летом пятьдесят пятого года, это ведь вы с Розой помогли милиции изобличить отравительницу детей, да? Вы рассказали про то, что она рассказывала вам?

Адель Захаровна глянула на Катю.

– Мы давно забыли об этом. Мы с Розой.

Молодой санитар помог ей подняться в машину к подруге.

– Про сына ведь даже не спросила. Пархоменко тут в реанимации умирает, а она, его мать, даже не спросила, – полковник Гущин повернулся к немецкой «Скорой» спиной.

Катя увидела чуть поодаль в машине охранника Павла Киселева и Виолу Архипову. Они и Офелия, стоявшая у капота, наблюдали.

Катя подошла к Офелии. Девушка за эти два дня еще больше похудела. Когда она двигалась, было заметно, как она хромает.

– Бабушка не в себе, – сказала она.

– Офелия, береги сестру, будьте осторожны.

Получилась этакая дежурная фраза, полицейская. Катя не хотела вот так… надо найти для них другие слова, понятные… они такие молодые…

– Маму теперь надолго посадят? – словно подслушав ее мысли, спросила Офелия.

– Все зависит от состояния здоровья Михаила Пархоменко. Если выживет… будем надеяться.

– Такая тоска, – Офелия смотрела, как «Скорая» разворачивается. – Павлик плакал всю ночь из-за мамы, из-за того, что она теперь в тюрьме.

Катя глянула на верзилу охранника.

– Он маму любит давно.

– Гертруда тебе про Павла ничего не говорила? Она, возможно, кое-что узнала, с ней Михаил Пархоменко поделился одной своей догадкой, версией.

– Какой еще версией?

– Ваша бабушка вернется, – Катя поняла, что и эти слова утешения не верны, но ей не хотелось отвечать на вопрос девушки, сеять в ее душе и в их доме новые сомнения – вот сейчас, в этот момент.

– Такая тоска, – повторила Офелия. – Зачем меня спасли? Я должна была умереть вместе с сестрой.

– Не нужно так говорить, слышишь?

– Вы не понимаете. Нам с Виолой можно будет увидеть маму?

– Можно, но только позже, когда следователь разрешит свидание.

«Скорая» скрылась за поворотом, бросив их, оставив их всех.

БРОСИВ ИХ ВСЕХ, НО ТОЛЬКО НЕ ЕГО…

Михаил… Мишель, которого когда-то… очень, очень давно… может, даже и не в этой жизни, его брат Александр Пархоменко считал человеком опасным, очень бы удивился тому, что мать уехала.

Потому что она была рядом с ним, когда он открыл глаза.

И совсем, совсем, совсем не такая, как сейчас – седая и полная. А та, которую он помнил в детстве – стройная со светлыми волосами и улыбкой, за которую не жаль умереть.

Так вот, та, другая, про которую столько болтали и в школе тоже, и уличная шпана, и годами, десятилетиями бабки во дворах на лавочках, и пьянь, вечно забивающая «козла» в тенистых городских дворах… Та, другая, которую он не то чтобы боялся, но видел, всегда представлял себе… она подошла к нему сейчас очень, очень близко.

В полосатой вязаной фуфайке и ладных старомодных бриджах, со спортивным обручем, как и там, на старом лагерном стадионе, от которого остались лишь гниль и прах, она не пугала, нет… она манила за собой.

Из света, что он пока еще смутно различал оставшимся левым глазом, возникла третья.

Та, которую он любил.

Ему всегда казалось, что имя Гертруда ей не идет. Что оно слишком помпезно и тяжеловесно в отношении ее юной сущности, в отношении всего того волшебства, которое она источала как мед – своими губами, своим дыханием, когда он целовал ее так крепко, как только мог.

И говорить о том, что все они были суть одно и то же, – сейчас… вот сейчас, в этот миг…

Его мать, которая никому ничего не делала плохого, только всю жизнь пыталась разорваться пополам между тем, что звалось домом, семьей Пархоменко и своей настоящей любовью.

Та, другая, убившая столько людей и детей…

И третья, которая так и не увидела мир во всем его причудливом пугающем многообразии, лишь успела стать королевой красоты и влюбиться.

Да, говорить, что все ОНИ в этот миг представились ему одним целым, конечно же, было кощунство.

Но он ничего не мог с собой поделать.

И когда они заполнили собой всю палату реанимации, когда к ним присоединилась четвертая… молоденькая медсестра в зеленой хирургической робе, он…

– Что вы говорите, я не слышу.

Его оркестр поднялся с места, приветствуя своего дирижера, пытавшегося не только исполнять музыку чужую, но и сочинять свою.

Ту мелодию, где звучит выстрел. Один, второй, третий.

Очень похожую на то место в «Тангейзере», где вступают тромбоны, возвещая…

– Что вы говорите? Вы очнулись? – Юная медсестра наклонилась над ним низко, ловя его шепот.

Потом она выбежала из палаты. А те три другие остались. Он понял, что они ждут.

– Вы здесь? Вы не уехали? Я вас увидела из окна!

Молоденькая медсестра в зеленой робе стремглав выскочила из вестибюля больницы и подбежала к полковнику Гущину.

– Вы ведь из полиции? Он очнулся, он требует вас. Сказал, что хочет рассказать про убийство!

После отъезда… нет, побега подруг-любовниц на Гущина больно смотреть, Катя старалась и не пялиться на него в лифте, пока поднимались. Думал, что тут все по полкам разложено за эти три года убийств и расследований, нет, это Электрогорск.

– Как его состояние? – спросил Гущин медсестру.

– Очень тяжелое. Но он так настойчиво потребовал, чтобы я привела или следователя, или вас…

– Правильно, что позвали нас, спасибо, – Гущин пропустил из лифта Катю и медсестру вперед. Пока шли по коридору до отделения реанимации, прикидывал: – Возможно, решил сознаться… если это он отравил Гертруду и ее сестер. Или, может, это об убийстве их отца информация, брат мог делиться с ним, обсуждать, когда заказывал своего бывшего компаньона.

В палате отделения реанимации среди медицинских приборов, трубок, капельницы, аппарата искусственного дыхания, отключенного сейчас, Катя сначала не увидела Михаила на кровати.

Лишь какой-то ком, клубок из бинтов на подушке. Образ, словно составленный из нескольких частей – худые пальцы, впившиеся в одеяло, эти вот бинты, узкая полоса кожи и глаз.

Ничто уже не напоминало Мишеля Пархоменко, щеголя и дирижера, одевавшегося так, как никто не мог позволить себе одеваться в городе, где он жил.

– Михаил, я здесь, видите меня? – Гущин сел на стул рядом с кроватью.

– Да, вы здесь… у меня мало времени… я тороплюсь… они ждут меня…

Еле слышный шепот – как бесплотный дух.

Палец правой руки на одеяле шевельнулся и указал Гущину на Катю.

– Я тоже здесь, я вас слушаю. Что вы хотели сказать?

– У меня мало времени… скажите маме, – внезапно Михаил Пархоменко всхлипнул, как ребенок, – это ведь я его убил.

– Что вы такое говорите?!

– Он всегда считал меня ничтожеством, унижал… давал деньги мне и презирал меня за это… Я не мог этого больше терпеть… Когда убили Бориса… брата допрашивали и меня тоже, всех нас и Архиповых… и потом в городе болтали, что они отомстят нам. И я подумал – как все складывается одно к одному, теперь наконец я смогу его убить, а подумают на них.

– Вы бредите… я не верю.

– Я отдыхал в Греции, и он позвонил, сказал, что на выходные прилетит на Кипр в наш дом, встряхнуться. Он меня не звал… Я взял билет на самолет до Бейрута, а там, на побережье, снова нанял частный самолет до Северного Кипра. А потом вдоль побережья на катере… Никому нет дела, когда платишь. Когда я вошел в наш дом, он был в бассейне с ней… его секретаршей… Он не успел даже удивиться, я поднял руку и выстрелил. А потом в нее. Она была в стельку пьяная.

– Я вам не верю, слышите… слышишь, я тебе не верю. Как ты мог провезти за границей пистолет?

– Мама тоже никогда не верила, что я способен что-то сделать… что-то стоящее, мужское. Скажите ей – это я. Ей станет легче, когда она узнает, что это не семья тети Адель. Пистолет был там, на вилле, у него в письменном столе, я просто взял его в кабинете. Посмотрите у меня в гараже дома… в коробке. Он там и сейчас.

Ком из бинтов на подушке затих. Глаз потух. Пальцы, вцепившиеся в одеяло, расслабились.

Медсестра наклонилась над ним.

– Ну вот, – шепнул ей Мишель Пархоменко.

– Все хорошо, милый.

Это сказал кто-то из НИХ – тех трех, замерших в ожидании.

– Я позову доктора, а вам лучше теперь уйти.

Это сказала медсестра. Гущин и Катя беспрекословно подчинились.

Обыск в доме Пархоменко начался, как только известили Электрогорскую прокуратуру и побывали в местном суде.

Готовились перевернуть весь этот богатый особняк, но нашли почти сразу.

В гараже в коробке из-под гаванских сигар – пистолет.

Наталья Пархоменко, оставшаяся в доме полной хозяйкой, наблюдала за обыском, сидя в шезлонге на веранде, куря сигарету.

В вечернем воздухе витал сладковатый аромат марихуаны.

– Проверить по обоим убийствам – Александра Пархоменко, по тем данным, что кипрская полиция переслала, и по Архипову тоже, – распорядился Гущин.

Когда сидели в Электрогорском отделе и ждали результатов проверки, из больницы позвонили: Михаил Пархоменко скончался.

Катя подумала – вот воскресный вечер. Тут в Электрогорске люди едут с дач и огородов на трамвае. А она даже и не заметила, что воскресенье.

Пистолет оказался тем самым оружием, из которого застрелили Александра Пархоменко.

Гущин долго читал заключение, сброшенное по факсу, словно до сих пор не верил – даже экспертам.

К убийству на проспекте Мира этот пистолет отношения не имел.

На этом воскресенье – утро, день, вечер – не закончилось. Электрогорск припас кое-что еще.

– Из опорного пункта участковый Игрушкин докладывает, товарищ полковник, тут у меня мальцы, ну, в смысле, малолетнее ворье. Так вот, проскальзывает у них красной нитью…

Вызов – рапорт гремел по громкой связи густым прокуренным басом. Полковник Гущин, сраженный наповал последними событиями, реагировал не совсем адекватно:

– Что он там болтает?! И это участковый, он что там, пьяный? Понять ничего нельзя.

Местные оперативники доходчиво шепотом начали объяснять: этот участковый Игрушкин, не смотрите, что говорит чудно, он лучший участковый города и шшшшш! Не кричите, ради бога, а то услышит, обидится, потом вообще слова от него не добьешься. А выслушать стоит, потому что раз звонит – это всегда, что называется, «даешь!».

– Начальник криминальной полиции области слушает, – отчеканил Гущин по громкой связи.

Катя, притулившаяся в уголке кабинета, так вымоталась за этот день, что… честно, ей сейчас вообще ничего не хотелось. Пусть этот участковый с забавной фамилией доложит и заткнется.

– Докладываю! – гаркнуло в ответ. – Задержаны в супермаркете с поличным на краже шоколадок. Шесть и восемь лет братья Жидковы – Савва и Геннадий. Давно у меня на подозрении, так как лазили по дачам в отсутствие хозяев. В том числе и там, в поселке, где ваш майор дачу имел. Сидят тут у меня в опорном, ревут, сопли утирают, но это притворно. Хитрые как лисята оба, мать с ними просто замучилась, она в пожарной охране дежурит сегодня. Так вот, они кое-что видели. Сразу не скажут, нужен подход.

– Везите их сюда в отдел, я хочу с ними лично поговорить.

– Лучше вы к нам в опорный, товарищ полковник. Напарник тут уже молоко на плитке греет, сейчас шоколадом напоим гаденышей… у них в разговоре прямо красной нитью проскальзывают… интересные вещи, если только не врут, конечно, ну да у меня не соврут. Они меня боятся.

По громкой связи раздалось негромкое хихиканье. Затем кто-то словно издалека пропищал: «Улет!»

– Дурдом, – совсем взъярился Гущин.

– Федор Матвеевич, давайте я сама съезжу в этот опорный пункт, а вы отдохните, – Катя вышла из тени.

Он лишь зыркнул на нее.

Опорный оказался близехонько – две остановки на трамвае. Но помчались по ночному уже Электрогорску, естественно, на патрульной машине.

Кате все казалось дорогой – вот, Электрогорск словно специально… точно немножко хочет сбить пафос и унять, приглушить это чувство… очень сложное чувство… чем дальше, тем хуже. Нет, трагическое и комическое порой шествуют в этом городке рядом, иначе бы он не выжил, этот городок, загнулся еще тогда, в пятьдесят пятом. А так вроде всегда есть надежда.

Да, всегда есть надежда, когда на плитке греется молоко и плавится шоколад.

Малыши сидели за столом в прокуренном опорном пункте, похожем на корабельный трюм (зачем, скажите, в опорном пункте полиции спасательный круг на стене, ржавый якорь, модель парусника и барометр?).

Маленькие воры пили из огромных кружек шоколад и таращились на Гущина и Катю – святая простота. Оба в кедах, замызганных футболках и штанах со множеством карманов, куда так ловко можно совать краденое с полок супермаркета.

– Они еще и куртки на себя напяливают, чтобы бутылки прятать, в такую-то жару такой прикид.

Участковый Игрушкин, судя по голосу, тянувший на великана-людоеда, оказался самым обычным – лысым, в ладно пригнанном форменном мундире и роста совсем невысокого.

– Замолчь! Тут вам вопросы задают, а вы, если дознаюсь, что врете…

– Это когда я вам врал-то?!

– Да только сейчас, полчаса назад, когда краденое из тебя вытряхали.

– Ничего мы не крали, мы за все заплатили.

Возникал старший – восьмилетний.

– Маленький, как тебя зовут? – ласково спросила Катя шестилетку.

Судя по голосу, этот матерщинник и пищал по громкой связи «улет!».

– Ну-ка, пацаны, тихо, ша! – Гущин подвинул опешившей от оскорблений в лоб Кате стул. – И не выражаться мне, вы тут не в школе. Я приехал в город убийства расследовать.

– Плохой дядя, бе-е-е-е! – констатировал шестилетка.

– Ты смотри шоколадом не подавись, – Гущин усмехнулся. – По дачам лазите, в поселок наведывались?

– Нигде мы не лазим.

– Наплевать им на ваши кражи, – сказал участковый Игрушкин. – В поселке вы ошивались. Говорите, что видели. Честно все расскажете, я вас отпущу.

– Ну да, а мать нас утром излупит, как вернется, нет уж, лучше отправляйте в приемник, – восьмилетка казался полностью подкован.

– Мы ей ничего не скажем, если пообещаете больше не воровать. Так что вы видели? На дачу того военного, которого мертвым нашли в машине, лазили?

– Мы туда не ходим. Никогда.

– Почему? Что, там брать нечего?

– И это тоже, но просто там у него – отстой, и сам он отстой, – восьмилетка шмыгнул носом. – Мы на великах катались, доехали до Баковки. Полезли за сливами на тот участок, что напротив, через дорогу.

– И что? Во сколько? Когда?

– Его ведь утром нашли на перекрестке, мы потом узнали. А это было вечером. Мы знали, что он там.

– Тачка его на участке торчала. И свет горел.

– Это все, что вы видели?

– Говорите, говорите правду, – подстегнул плохишей участковый Игрушкин.

– С чего вы это взяли?

– Мы так решили, – восьмилетка глянул на брата. – Я же сказал – отстой полный. Там у них еще музон играл.

– Что это значит – отстой? Как это понимать?

– Какая музыка там играла? – спросила Катя.

– Быстрая, танцевальная, медленная?

– А потом? Что случилось потом?

– Мы смотались сразу, – сказал восьмилетка. – Савке шесть всего, он и к нему раз подкатывался. Остановил тачку на дороге, спросил – хочешь подвезу?

В забитом под завязку посетителями пивбаре на Заводском проспекте, с огромными нелепыми окнами-витринами, оставшимися в наследство от магазина советских времен, до которого из опорного пункта шли пешком, полковник Гущин ждал звонка и пил темное нефильтрованное пиво тошнотного вида.

Катя ела задубевший от разогревания в микроволновке кусок пиццы. На плазменной панели под потолком мельтешили футболисты. Посетители – в основном члены оперативно-следственной группы, эксперты – свои, командированные, облюбовавшие эту пивнушку, и местные. Приглядевшись, Катя поняла, что среди местных много музыкантов городского оркестра. Весть о смерти его основателя и владельца Михаила Пархоменко уже передавалась из уст в уста.

И вот среди всех этих гулких, громогласных, подвыпивших мужиков в сизом от сигаретного дыма пивбаре Катя уже ела без всякого страха, без того парализующего параноидального страха, который словно умер в одночасье, ела пищу города Электрогорска, слушала голос города Электрогорска и снова малодушно хотела лишь одного – чтобы этот день, вечер, ночь наконец-то закончились.

Хватит на сегодня, ну пожалуйста, правда, хватит.

– Итак, малолетние свидетели, – Гущин, которого уже вело от крепкого пива, выложил свой телефон на стол.

Никто, никто не звонил полковнику.

– Я ничего такого вам, Федор Матвеевич, не говорила.

– Знаю я тебя. Думаешь про себя – вот в том давнем деле отыскался наконец мотив. А тут у нас все к черту – ни мотива теперь, ни версии основополагающей.

– Федор Матвеевич, это, конечно, не мое дело, но, по-моему, вам хватит пить.

– Их там опозорили в лагере с этой их розовой любовью, выгнать грозились, родителям нажаловаться, в городе бы стало известно, полоскали бы их по-всякому. Пятьдесят пятый год… даже не за шлюх бы считали потом, а хуже, если наружу эти их отношения бы выплыли. А она, эта Зыкова Любовь, мол, пожалела их, решила вот так разом и обидчиков их наказать, и… в общем, такое устроить в городе, чтобы по сравнению с этой трагедией все потом казалось уже мелким, неважным. Но ведь жертвы-то были дети, подростки – пусть нетерпимые, жестокие, не знающие сострадания, упрямые в своей правоте. Они же все глупые. И сейчас, и тогда, они просто глупые, пылкие, ни в чем меры не знающие. Чем там у них голова набита? С ними бы поговорить по-человечески… попытаться объяснить, что не все так в жизни просто и гладко. Но нет, маньяк… настоящий маньяк никогда ничего не делает по-человечески, он… она на это просто не способна. Маньяк всегда сначала хватается за топор или за яд. Ничего, кроме смерти, никаких аргументов.

Мобильник на столе зазвонил.

– Товарищ полковник, по адресу, который Яна Лопахина указала в протоколе допроса, она не проживает. Мы только что оттуда, квартира закрыта, мы опросили соседей, ее там не видели уже несколько недель. Этот адрес, судя по всему, для отвода глаз, она там редко появляется.

– Место ее работы проверили?

– Сегодня воскресенье. Это ювелирный дом «Орион». В выходной их офис закрыт.

– Завтра туда к началу рабочего дня. Если она по-явится на работе, забирайте ее и везите в Электрогорск. Возьмите ордер на обыск офиса. Она может хранить на работе то, что нас интересует.

– Итак, малолетки сказали, что майор наш вечером накануне смерти был на даче не один. Она, его бывшая жена, отрицает, что виделась с ним. Спустя несколько дней после его смерти она появилась здесь, в городе, на банкете незнакомой ей Адель Архиповой. Адрес дала нам липовый. Работает в ювелирной фирме. Яд таллий используется в ювелирной промышленности при шлифовке камней. Тебе это ничего не напоминает?

– Девочек на празднике отравили не таллием, – сказала Катя. – Но в остальном…

Тут она разом оглохла. По телевизору забили гол «Зениту». Пивбар взорвался от криков. Электрогорск, Подмосковье ликовало.

Ювелирный дом «Орион» имел магазины и офисы по всей Москве. Но небольшой бутик на Кутузовском проспекте считался главным.

Яна – бывшая жена майора Лопахина – получила место менеджера по продажам в этом магазине благодаря связям отчима.

Она любила это место за особую атмосферу – роскошь, роскошь и еще раз роскошь. В дизайне сдержанные тона песочного и коричневого – травертинский мрамор, древесина редких пород, хрустальные люстры и блеск драгоценных камней – там, за пуленепробиваемыми витринами.

Бутик открывался в одиннадцать, но персонал приходил на работу к половине десятого. Начинался сложный ритуал снятия с охраны и сверки товара.

Потом наступал самый приятный момент перед открытием – включали кофемашину и пили крепкий бодрящий эспрессо.

В это время Яна всегда звонила домой отчиму – он просыпался поздно и любил слышать ее голос по телефону.

– Папа, я на работе, как ты?

И в это утро все шло по заведенному порядку – сверка товара, чашка кофе, звонок домой.

В это утро Яна захотела не эспрессо, а латте.

Когда позвонила отчиму, его голос был таким сонным. Он выпил накануне, что случалось с ним крайне редко.

А когда двери бутика открылись ровно в одиннадцать, в зал вошли двое мужчин.

Яна Лопахина, бросив один-единственный взгляд на них, поняла – это не покупатели.

Сердце сжалось от недоброго предчувствия. Она быстро скользнула в дверь подсобки.

– Яна Сергеевна Лопахина здесь работает?

– Да, а вы, собственно, кто?

– Розыск? Но у нас все в порядке и сигнализация тоже, нас никто не грабил. Яна, Яна Сергеевна, где вы, тут вас спрашивают!

Оперативники, нарушив все правила ювелирного магазина, ринулись за прилавок в сторону подсобки.

Длинный коридор и комнатушки без окон, похожие на бронированные сейфы.

Абсолютно некуда скрыться.

Яна Лопахина стояла возле шкафа с форменной одеждой.

– Что это вы от нас прячетесь, Яна Сергеевна?

– Я не прячусь. Я вспомнила, что забыла тут сигареты. В чем дело?

– Вам придется проехать с нами.

– Это по поводу бывшего мужа? Но меня уже допрашивали.

– Вам придется проехать с нами в город Электрогорск.

Бывшую жену покойного майора Лопахина доставили в Электрогорское УВД, забрав ее прямо с работы, и Катя… что греха таить, ожидала много и от этого допроса, и от дальнейшего развития событий. И предпочитала, чтобы полковник Гущин проводил этот допрос на ясную мудрую голову, а не с такового вот чудовищного пивного бодуна.

Но Электрогорск уже полностью завладел всеми, они уже не сопротивлялись. И в этом тоже город исподволь, однако очень настойчиво диктовал свои правила, переворачивая все вверх дном, насылая морок, подмешивая, словно капли яда, сомнения даже в самое вроде бы очевидное, давно доказанное и принятое на веру, как аксиома.

Сыщики, доставившие Яну Лопахину из Москвы, говорили, что в столице солнечно и жарко, будто это не конец лета, не последние дни августа, а знойный июль вернулся.

А в Электрогорске небо затянула низкая облачность, не пропускавшая ни лучика солнца.

Все три прошедших года, исписывая протоколы, выбивая ордеры на обыски, прослушку и негласное наблюдение, все были уверены в жестокой мстительной междоусобице между двумя влиятельными городскими семьями.

И внезапно вплотную подошли к этой вот фигурантке… подозреваемой, не имевшей никакого отношения к электрогорской вендетте.

А к чему Яна Лопахина имела отношение?

Катя наблюдала за ней, когда ее вели по коридору. То бесцветное впечатление, которое она произвела на прошлом коротком допросе, – оно, пожалуй, сохранилось неизменным. Но что-то еще добавилось к облику невзрачной моли. И Катя ловила себя на том, что пытается угадать – что, что добавилось? Иной макияж, другая прическа, каблуки… нет, не то. Выражение глаз, взгляд и эта вот жесткая складка у рта.

Полковник Гущин в прошлый раз решил, что бывшая жена майора врала даже в мелочах. Если это так, то что скрывает ложь и сумеют ли они пробиться сквозь эту броню, ведь доказательств у них…

– У нее на работе что-нибудь нашли? – спросила Катя Гущина.

– Ничего, хотя обыск провели самый тщательный, даже бутик их закрыли.

Яну Лопахину ввели в кабинет, и Гущин предложил ей стул. Она села, скромно сложив руки на коленях, поверх плоской сумочки, которую тоже проверили.

– Я не понимаю, в чем дело. Меня всю обыскали. Разве вы имеете такое право? – спросила она.

– Почему вы не сказали мне в прошлый раз, что ваш бывший муж всегда имел при себе ручку-шприц для инсулина?

– Неправда, я сказала вам, что он имел при себе шприц.

– Да какая разница? – Яна пожала плечами. – Вы за этим меня везли в такую даль?

– Почему вы на прошлом допросе дали неправильный адрес?

– Как это неправильный, я дала вам адрес своей квартиры.

– Вы там не живете. Оказывается, у вас всегда имелась своя квартира в Москве, так что та муниципальная площадь, которую получил ваш муж Лопахин и о которой вы так презрительно отзывались в прошлый раз, вас мало прельщала.

– А что, разве запрещается жене и мужу иметь квартиры? Если бы мы с Андреем все это афишировали, он бы никогда не получил армейское жилье. Я не собиралась делить с ним свою площадь, это моя собственность.

– Где вы проживаете сейчас?

– В квартире отчима, он инвалид, я ухаживаю за ним после смерти мамы. Петровский переулок, дом…

– Мы это проверим. Фамилия вашего отчима?

– Грибов Петр Глебович.

Катя поняла, что эта женщина, эта тихая моль только что нанесла полковнику Гущину удар такой же силы, как и те две старые подруги, сбежавшие вместе, бросившие свои семьи на произвол судьбы.

Петр Грибов, которого видели сразу несколько свидетелей, тот старик-калека, написавший записку Адель Архиповой, выживший ученик пятой школы, питомец лагеря «Звонкие горны», жертва отравительницы. Про него лишь вспоминали: «надо допросить, надо допросить», но каждый раз от него все как-то уводило в сторону, точно нарочно. И вот сейчас он всплыл. Фигурант всплыл.

– Ну да. Я не понимаю, в чем, собственно, дело?

– Когда вы последний раз приезжали в Электрогорск?

– Около недели назад вместе с отчимом. Он сам водит машину, но он инвалид, и ему трудно, когда путь неблизок. Я всегда страхую его, стараюсь быть рядом.

– А зачем он приезжал в Электрогорск?

– К одной своей старинной знакомой. У той был юбилей.

– Архипова вашего отчима на свой юбилей не приглашала.

– Он и на прошлый ее юбилей приезжал десять лет назад, – Яна Лопахина сказала это спокойно. – Но об этом вам лучше побеседовать с ним. Это не мое дело. Я всего лишь хотела быть рядом, не оставлять его одного.

– Вы присутствовали на банкете?

– Нет, он пошел искать эту свою знакомую, а я осталась в машине. Он долго не возвращался, и я отправилась его искать. Потом мы уехали оттуда. Сняли номер в местной гостинице до следующего дня.

– Вы знаете, что случилось на том юбилее?

– А что там случилось?

Катя смотрела на нее – как она спокойна, и не угадаешь, напускное это спокойствие или нет. Ничего нельзя понять по ее лицу сейчас.

– Убийство посредством отравления, – сказал Гущин. – А за несколько дней до этого тут, в Электрогорске, отравили вашего мужа.

– Моего бывшего мужа. Вы так и не продвинулись в поисках его убийцы?

– Вы приезжали на вашу дачу в тот вечер?

– У нас есть свидетели, утверждающие, что ваш муж в тот вечер, накануне своей смерти, был не один.

– Меня это уже не интересует.

– Почему вы с ним развелись? Мы проверили, это ведь не он, а вы подали на развод.

– Я не хочу отвечать на этот вопрос.

– Вам придется ответить.

– Нет. Я не хочу и не буду обсуждать это с вами.

– Ладно. Мы продолжим разговор, когда здесь по-явится ваш отчим, – полковник Гущин вышел из кабинета.

Достал мобильник и позвонил в Главк на Никитский, продиктовал подчиненным адрес Петра Грибова.

– Товарищ полковник, вы срочно нужны. Там эти явились, охранник Киселев и девочка. Киселев требует свидания с Анной Архиповой, прямо из себя выходит, – доложил помощник дежурного.

– Вот еще напасть, – Гущин скрипнул зубами. – Я дело об убийстве на проспекте Мира наизусть помню, но хотел бы снова пролистать. В свете последних событий.

Возле дежурной части стояли Павел Киселев и Виола. Катя поразилась, как изменился охранник – вместо обычно спокойного, вальяжного, сознающего свою силу и привлекательность парня – нервный субъект с лихорадочным взглядом и… она поклясться была готова – с красными заплаканными глазами. Крутые охранники не плачут?

– Уведи девочку, незачем ей слушать, – тихо сказал Гущин. – Мы будем в кабинете, можешь поприсутствовать. Но вмешиваться запрещаю, понятно? Что бы ни услышала – молчи.

– Вы же не станете его лупить, правда?

Катя подошла к Виоле. Гущин увел Киселева в кабинет при дежурной части.

Катя вспомнила: с Виолой так никто до сих пор и не поговорил. Тогда в больнице не получилось. А сейчас не тот момент. Но Виола выглядела спокойной.

– С мамой не получится сегодня увидеться, – сказала ей Катя. – Следователь прокуратуры, он теперь дело ведет, пока не дает разрешение родственникам на свидание.

– Тут ведь этот лысый толстяк главный, – сказала Виола, имея в виду Гущина. – Попросите его.

– Пожалуйста, очень вас прошу, и Офелия тоже умоляет. Пустите нас к маме.

– Пожалуйста! – Виола схватила Катю за руку.

– Пойми, нужно разрешение, документ, это только следователь решает. А где твоя сестра? Где Офелия?

– Филя дома. Заперлась у себя. Никого не хочет видеть. Но она тоже просит, как и я, умоляет.

– Ненавижу вас, ненавижу вас всех.

Девочка ринулась к выходу, едва не сбив с ног двух патрульных, входивших в отдел.

– Эй, эй, куда? Задержанная, что ли?

– Нет, пропустите ее, не трогайте! – Катя чувствовала себя так, словно ее сейчас отхлестали прилюдно.

«Ненавижу вас» – так устами подростка город Электрогорск… подводил итог, прощался, благодарил их за то, что они пытались разобраться, отделить зерна от плевел, отыскать ту самую каплю застарелого яда в здешней крови и генах.

Катя отвернулась к стене, чтобы помощник дежурного и патрульные сейчас не видели ее лица. Постояла секунду, а потом направилась к кабинету, где полковник Гущин «потрошил» свидетеля, в отношении которого возникли подозрения.

– Вы ведь любите ее, правда?

Это было первое, что Катя услышала, приоткрыв дверь (она решила не входить, просто послушать их).

– Вы любите свою хозяйку Анну Архипову. И давно.

– Мне надо ее увидеть. Пожалуйста, разрешите мне свидание с ней.

Голос охранника Киселева выдавал сильнейшее волнение. Даже тут, в прокуренном кабинете дежурки, это ощущалось. Любовь, когда рвется наружу вот так… не выбирает мест, не знает границ.

– Я ведь вам верил, Павел, и долгое время считал, что вы единственный добросовестный свидетель в том деле об убийстве ее мужа. Раненый, потерпевший, оставшийся в живых. Одним словом, идеальный свидетель, показания которого легли в основу нашей версии. Опираясь на эту версию, мы так никого и не поймали за эти три года. А ваша тяжелая рана зарубцевалась. А ведь если подумать, если принять за модель совершенно иную версию… что киллера и не существовало вовсе, а были только вы и ваш босс, ее муж, к которому вы ревновали. Если хоть на одно мгновение принять вот эту версию за правду, то… улавливаете мою мысль, Павел? Ведь тогда выходит, что вы всему причиной. Вы начало всей этой истории. Не сделай вы то, что, возможно, сделали там, то и вот этого всего… ВСЕГО ВОТ ЭТОГО не было бы. И она, Анна, ваша любовь, не сидела бы сейчас тут в ИВС по обвинению в убийстве и причинении тяжких телесных повреждений. Знаете, какой срок ей теперь светит?

Катя за дверью ждала, что скажет на это Павел Киселев.

– Завтра Анну Архипову увезут в тюрьму Матросская Тишина, – Гущин не повышал голоса, говорил раздумчиво, взвешенно. – В нарушение всех правил я могу вам дать свидание с ней сейчас. Но только на одном условии.

– Вы признаетесь ей, что это вы три года назад застрелили ее мужа.

Катя замерла. Вот, вот сейчас охранник начнет кричать: да вы что, я этого не делал, совсем охренели, как вы смеете бросаться такими обвинениями…

Вот, вот сейчас все там взорвется. Ну же, давай кричи, ругайся, оправдывайся!

– У нас нет против вас доказательств, – сказал Гущин. – Иначе наш с вами разговор тут был бы иным. Но я честен с вами. Убийство Бориса Архипова мы вам не можем инкриминировать. Но если это сделали вы… То, значит, вы причина всему, что произошло после. Это из-за вас женщина, которую вы любите, схватилась за оружие, чтобы мстить, и убила. Вам с этим жить теперь. Итак, вы принимаете мое условие?

– Вы отказываетесь от свидания с ней?

Потом Павел Киселев спросил:

– Да, вы свободны, вас никто не задерживает. Значит, будете жить с этим?

Киселев прошел мимо Кати, не заметив ее.

Петра Грибова из его роскошной, набитой произведениями искусства квартиры в Петровском переулке привезли в три часа. А через пять минут у дверей скромного Электрогорского УВД остановился черный «Ягуар» известного на всю Москву юриста Исая Мангольда, представившегося адвокатом Грибова.

Катя смотрела из окна, как два этих пожилых человека – бодрый румяный очкастый Мангольд и Грибов, скрюченный чуть ли не до земли, похожий на сморщенного гнома, – о чем-то советуются.

Затем полковник Гущин пригласил их в «свой» кабинет и сообщил, что Грибов вызван в качестве свидетеля. Гущин не сказал, по какому делу, а Грибов и Мангольд не спросили, точно отлично знали. Гущин лишь подчеркнул:

– Ваша приемная дочь Яна здесь у нас. Возникли трудности, она отказывается давать показания.

– Никаких приемных, чтобы я этого даже не слышал, – проскрипел Грибов. – Она моя дочь – единственная, обожаемая. Оставьте ее в покое, если что-то вам нужно по делу Андрея, ее бывшего мужа, – спрашивайте меня.

Голос его… сиплый, прерывистый, словно там, в гортани, давным-давно все было жестоко сожжено и до сих пор еще не успело зажить.

– То, что нас интересует, связано не только с делом об убийстве майора Андрея Лопахина, – Гущин тщательно подбирал слова. – Мы также располагаем свидетельскими показаниями, в том числе и вашей дочери, о том, что вечером 21 августа сего года вы приехали в Электрогорск и виделись со своей знакомой Архиповой Аделью, передав ей предварительно записку с угрозой.

– Я не так глуп, чтобы писать записки с угрозами.

– Она вас на свой юбилей не приглашала. Зачем вы явились?

Петр Грибов бросил взгляд на адвоката Мангольда.

– Я пришел отравить…

Голос его пресекся, это было похоже на спазм. Он со свистом вдохнул, потом выдохнул, Мангольд наклонился к нему и быстро нашарил в кармане его щегольской замшевой куртки баллончик-спрей.

Гущин весь подался вперед, готовый… Катя снова могла бы поклясться – готовый сделать что угодно, выхватить, выкрутить руку в болевом приеме, если это понадобится, чтобы не позволить ему… ничего не позволить ему сделать дальше.

Этих слов они ждали так долго?

Но все как-то рассеялось сразу… весь этот электрогорский морок: адвокат сунул Грибову спрей, нажал, Грибов судорожно закашлялся, потом задышал ровнее. В воздухе разнесся аромат ментола и валерианы.

– Я приехал отравить ей праздник, – просипел Грибов. – Старая б… пиршество устраивает в свою честь. Все еще жива, благоденствует.

– У вас неприязненные отношения? – Гущин снова откинулся на спинку кресла, стараясь казаться спокойным.

– Неприязненные? Можно сказать и так, – Грибов со свистом дышал. – Гляньте на меня, это по ее милости и по милости ее дражайшей Розы я такой. Меня пытались убить в детстве, но я выжил. Покалечился, но выжил.

Полковник Гущин посмотрел на Катю и едва заметно кивнул: давай, твоя очередь.

– Вы говорите о массовом отравлении летом пятьдесят пятого года в детском лагере «Звонкие горны»? – спросила Катя.

– Ну да, а вы что, то старое дело подняли из архива?

– Нет уже никакого дела, уничтожено, одна кинохроника осталась в архиве.

Глаза Грибова сверкнули:

– Кино, значит? Ну да, ну да, они потом приезжали в город, и к нам в школу тоже, только преподаватели воспротивились, не хотели еще больше травмировать нас. А я тогда еще валялся в больнице. Яд гулял в моей крови – почки, печень, поджелудочная… врачи думали – умру, как и многие из нас. Но я выжил. А что, и ОНА есть там, в той кинохронике?

– Любовь Зыкова? Вы говорите сейчас о ней?

– Ее снимали, она обвиняемая.

Петр Грибов облизнул сухие губы, но тут чуткий опытный адвокат Мангольд положил ему руку на плечо и… Грибов сразу сник, согнулся.

– Вы вините в произошедшем с вами не только ее, но и ваших одноклассниц Адель Архипову и Розу Пархоменко?

– Если вы уже раскопали всю эту историю, то поняли, чем она воняет. Они всему причина, с них все началось, с их разврата, который был уже тогда и продолжается по сей день. Они нюхались с ней, Любовь Зыкова снимала комнату в доме Архиповых, и они были неразлучны. Они смотрели ей в рот, слушали ее, а она поощряла их, подталкивала их друг к другу. Она ненавидела мужчин, это было у нее с войны. Она люто ненавидела нас как вид, слышите? Она, наверное, спятила на этой своей ненависти. – Грибов посмотрел на Гущина, потом на Мангольда. – А когда мы, дети, нормальные, здоровые, не зараженные пороком дети, не захотели терпеть этих ее прихлебательниц, этих развратниц рядом с собой, она решила нас уничтожить. Она дала нам яд. О, она отлично знала, что ее протеже не пострадают – Розку и Адку лишили ужина в тот вечер в наказание. И вот теперь, через столько лет, они все еще живы, они богаты, они здоровы как лошади, они закоснели в своем непотребстве, в своем смертном грехе и еще устраивают себе праздники. Я приезжал к ним обеим на их прошлые юбилеи и получил огромное наслаждение от того, как вытягивались их козьи морды, когда они видели меня среди гостей – вот такого, согнутого крючком урода, каким я стал по их милости.

– Вы приехали к Адель Архиповой, написали ей грубую записку, потребовали встречи. И что произошло дальше? – спросил полковник Гущин.

– Я ждал ее, и я видел, как она шла ко мне через лужайку, мимо шатров и столов, на ходу разговаривая то с одним гостем, то с другим. А потом она остановилась, повела вот так рукой, мол, видишь, Петька – это все мое, это все мне, а тебе, – Грибов как-то странно закудахтал, он так смеялся, – она сложила пальцы вот так и показала мне кукиш. Она надо мной издевалась. Они с ее дражайшей Розой всегда были бессердечными суками, никогда не раскаивались.

– И как поступили вы?

– Имей я пистолет, я бы ее там и положил. Но у меня нет пистолета, и со зрением у меня плохо, не попал бы я в нее. Я развернулся и пошел прочь. Ждал, что сзади охранники налетят, погонят в толчки, как произошло при прошлой нашей с ней встрече. Но она никого не послала за мной вдогонку.

– Значит, вы просто оттуда ушли?

– Чем можете это доказать?

– Мы спрашивали, она не слишком распространяется на тему ваших отношений.

– Дочь меня разыскивала там, на лужайке, мы вместе вернулись в машину и поехали в гостиницу.

– Почему сразу не вернулись в Москву?

– Поздно, я не люблю быть за рулем, когда темно, и Януше не позволяю. И потом Электрогорск для меня все же родина. Я хотел посмотреть на него еще раз при свете дня.

– Ваша приемная дочь Яна вышла замуж за уроженца Электрогорска.

– Да, он родом отсюда. Знаете, это не явилось достоинством в моих глазах, когда она представляла его нам, родителям, моя жена тогда еще была жива.

– Андрей Лопахин убит здесь, в Электрогорске, отравлен весьма изощренным способом.

– Он владел военными секретами, работал сами знаете где. Ищите там.

– Нет, мы ищем в другом месте, – Гущин облокотился на стол. – Вы известнейший ювелир. Работаете с драгоценными камнями. Препарат таллий используете?

– Когда-то давно, когда еще лично занимался обработкой камней. Сейчас я это уже не делаю. Здоровье, которого у меня нет, не позволяет.

– Таллий хранится у вас в доме?

– Нет, можете обыскать мою квартиру. Вот вам ключи, – Грибов вытащил из кармана ключи и положил на стол перед Гущиным.

Гущин повертел их, потом вернул владельцу.

– Ваша дочь отказывается от показаний, едва лишь речь заходит о ее отношениях с Лопахиным.

– Она любила его всем сердцем. Ей просто тяжело.

– Если любила, почему бросила его, почему сама подала на развод? Она отказывается это объяснять.

– Есть вещи, которые женщины не прощают. Жить вместе невозможно, возможно лишь или убить, или уйти.

– И как поступила ваша дочь?

– Она приезжала в Электрогорск к Лопахину на дачу?

– Нет. Ноги ее там не было. Послушайте, поверьте мне, я говорю вам правду.

– Извините, что вмешиваюсь, – веско сказал авдокат Мангольд, до этого момента лишь молча и очень внимательно следивший за допросом. – Но некоторые вещи уже нет смысла скрывать, я думаю. Все сразу станет намного яснее, прозрачнее, если мы не станем хранить чужие секреты. Яна ведь тут у вас? На вашем месте я бы позвал ее присоединиться к нашей беседе.

– Согласен, – Гущин вышел в коридор, сказал оперативникам, чтобы пригласили Яну Лопахину.

Появившись в сопровождении оперативника, она улыбнулась Грибову – нежно и приветливо, как послушная дочь.

– Девочка моя, сейчас все кончится, мы тебя отсюда вытащим, надо только сказать правду.

– Но, папа, ты же сам мне сколько раз твердил…

– Я говорил, что я всегда на стороне жертв, а ты жертва. Ты жертва того, что случилось в этом твоем браке по любви.

– Папа, я не могу… он же умер, а там такой позор.

– Девочка моя, если ты не скажешь, то эту правду скажу я. И сделаю это ради тебя. Вот взгляните на мою дочь, – Грибов возвысил голос. – Вы ее в чем-то подозреваете, иначе не случилось бы ни задержания, ни привода сюда в этот наш паршивый город. А я вам скажу как ее отец и просто как человек, как бывшая жертва преступления, которое вам даже не снилось по своей жестокости… я скажу вам – нет и не было женщины благороднее ее. Лишь ее мать, моя обожаемая жена. Это гены, это благородная кровь без примеси яда и зла. Вот она готова вынести как мученица все здесь – допросы, арест. А ради кого? Ради своего бывшего мужа, которого она пытается закрыть своей грудью, защитить даже после того, как он наконец-то сдох, избавил землю от своего присутствия. Она помнит, что все еще носит его фамилию и он как-никак был офицер. В армии честь не пустое слово, поэтому она, как может, пытается скрыть…

– Что вы пытаетесь скрыть от нас, Яна? – перебил его Гущин. – Почему вы подали на развод с Лопахиным?

Яна села на стул рядом с отцом.

– Я не могла больше с ним жить.

– Потому что он педофил, извращенец. Для него не имело разницы – пол, возраст, главное, чтобы это были дети. Вы видели, что у него в компьютерах? По скайпу в онлайне, как угодно, вечерами после работы, ночами по выходным, а потом в субботу вдруг срывался и куда-то уезжал. Отыскивал по Интернету, приходил в исступление, платил деньги. Словно наваждение какое-то, пялился на меня пустыми глазами. Вы знаете, что такое жить с мужем-педофилом?

Катя протянула ей стакан воды – еще минута, и начнется истерика. Лопахина стиснула стакан.

– А потом его нашли мертвым. И если бы все узнали… такая грязь, такой стыд. Я ведь любила его. Я безумно любила его, пока он не свихнулся.

Допрос, от которого они все столько ждали, на этом закончился. Точнее сказать – оборвался.

Гущин сразу сорвался из кабинета куда-то звонить. Он словно услышал все, что хотел.

Точно выпустили пар из котла, пар, готовый вот-вот взорваться. Кабинет наполнился оперативниками. Внушительный баритон адвоката Мангольда вещал о том, что «все формальности мы быстро уладим».

А Катя… ей так хотелось спросить Гущина прямо сейчас. Она ведь считала, что для него Яна Лопахина с известного момента главная подозреваемая… отравительница… но получается, что он ее вовсе не подозревал?

В коридоре кто-то сзади тронул Катю за плечо. Она обернулась. Скрюченный Грибов.

– Можно вас на минуту? Вы сказали, что существует некий фильм, кинопленка. И она там есть. Вы видели ее?

– Любовь Зыкову? Да, это учебный фильм МВД об этом преступлении.

– На нашем горе, выходит, кто-то учился? И чему же вы научились? – Грибов сжал Катино запястье. – Я помню ее. Не то чтобы она редкая красавица, но что-то в ней было такое, в этой нашей учительнице физкультуры, что там, в лагере, все мы, мальчишки, сходили по ней с ума, подглядывали за ней в душе, в раздевалке. Я коллекционер, я готов заплатить любые деньги, чтобы заполучить этот фильм или его копию. Видите, что она со мной сотворила? Во что она превратила меня, отравив? Сломала мне жизнь, отняла здоровье. Но все равно не было дня, чтобы я не думал о ней. Я готов заплатить лично вам любые деньги, только достаньте мне копию этой пленки.

– Кинохронику уничтожили.

– Вы обманываете меня.

– Я говорю правду, фильма больше не существует. И дела нет в архиве. Постарались, чтобы не осталось никаких документальных следов, чтобы сама память о ней перестала существовать. Только здесь, в городе, ее до сих пор помнят, я в этом убедилась. Даже место расправы с ней показывают – гальванический цех и могилу на кладбище, правда, тут же поясняют, что все это фальшивка.

– Ее не казнили, не расстреляли. Она сама определила свой конец – приняла в камере яд.

– Откуда вы знаете? Вы были тогда ребенком.

– Я был и остаюсь ее жертвой. А жертвы связаны со своим палачом. Вы об этом не знали? Этому не учат в ваших академиях? Она сама определила свой конец, сделала с собой то, что и со всеми, – отравила. И это не казнь, не раскаяние, – Грибов наклонился к Кате, продолжая сжимать ее запястье, обдавая ее горячим дыханием, – это способ, понимаете?

– Это способ снова вернуться.

– Мы сейчас возвращаемся в Москву. Я по дороге должен заехать в одно место, успеть, пока рабочий день не закончился. Поэтому садись к ребятам в оперативную машину, они отвезут тебя домой. Завтра в Главке тот еще день предстоит.

Полковник Гущин объявил это так, словно он все уже решил. Катя едва успела зайти в гостиницу, забрать вещи.

Электрогорск провожал их закатом невиданной красоты. Золотой пурпур небес служил фоном мрачным заводским корпусам и трубам, похожим на растопыренные торчащие пальцы.

В оперативной машине сыщики обсуждали, как теперь «пробить поскорее Министерство обороны и Генштаб». Человек, несведущий в оперативном сленге, решил бы, наверное, что составляется заговор.

А Катя желала и ехать вместе со всеми, и остаться. Ехать, и как истинный криминальный репортер стать свидетелем новых событий и фактов, а остаться для того, чтобы…

Не пропустить кое-что очень важное, возможно, самое главное в этой истории.

Быть сразу и там и здесь. Кому это под силу?

Дом, милый дом, квартира на Фрунзенской набережной с видом на реку, на Нескучный сад показался Кате таким родным и одновременно тесным, пыльным, захламленным мирком. Так всегда, когда возвращаешься после долгого путешествия. Но она отсутствовала всего восемь дней и провела это время в Электрогорске – подмосковном городе в ста километрах от Москвы.

Утром, явившись на работу в Главк, отчитавшись перед своим непосредственным шефом – начальником пресс-центра, сдав командировочные документы в финчасть, Катя с замиранием сердца ждала дальнейшего развития событий.

Полковник Гущин после совещания у начальника Главка вместе с прокурором области уехал в Министерство обороны. В обед он звонил уже из Генштаба, точно полководец, рассылая ЦУ.

Речь шла о найденных в машине мертвого майора Лопахина ноутбуках, сразу же в первый день опечатанных военными и впоследствии изъятыми.

В Главк приехали спецы из управления «К» – подразделения по борьбе с компьютерными преступлениями, дошлые программисты, чья помощь могла понадобиться, если бы военные разрешили доступ к файлам.

Катя после обеда спустилась в розыск и начала пугать оперативников, распускать черные крылья – мол, никогда военные доступ не разрешат, вспомните, где Лопахин работал, владея информацией о программах секретных кодов военных спутников, мол, и файлы все там давно уже стерты, и сами ноутбуки списаны в утиль, раз хозяин погиб. Так, пугая и расстраивая других, ей было легче… черт возьми, легче надеяться самой на благоприятный исход.

Сыщики велели ей заглохнуть. И она не затаила обиды на их грубость.

Полковник Гущин вернулся «из армии» только под вечер.

Со щитом или на щите?

Гущин бережно извлек из кейса самый обычный пластиковый контейнер для DVD. Внутри – два диска.

– Вот всегда считал, что армейские – сплошь дуболомы, оказалось, милые люди, вникли в нашу ситуацию. Только пришлось черт знает сколько ждать, пока они фильтровали файлы, просматривали каждый. Все, что нам знать не положено, они отсеяли. Он ведь и дома работал над программами. А тут лишь частная информация. Но нам это и нужно, его личная жизнь в Сети: сайты, которые он посещал, переписка, чаты, почта, социальные сети, фотки, видео, – Гущин вытер вспотевший лоб скомканным платком. – Вы молодые, давайте разворачивайте, заряжайте эти свои, как их… гаджеты. У меня от всей этой компьютерной свистопляски голова кругом.

Катя… да что, они все, вся опергруппа готова была расцеловать его глянцевую лысину. Старик все-таки добыл!

Но тут вышла маленькая заминка: сыщики воззрились на Катю.

– Может, там у него мегабайты порнухи.

– Я уйду, уйду, в приемной подожду, – Катя все поняла.

В приемной она села на кожаный диван. Прошел час. Потом еще сорок пять минут.

Рабочий день давно закончился, но здесь, в уголовном розыске, этого словно не заметили.

Тук-тук… что за звук?

Хорошо знакомый Кате эксперт Сиваков, звезда экспертно-криминалистического управления, ковылял по коридору, опираясь на моднейший костыль – левая нога все еще в гипсе, результат падения во время велосипедных гонок, которыми он увлекался.

– Екатерина, ты кого тут ждешь? – спросил он зычно. – А Матвеевич у себя? Что происходит, объясни ты мне, ради бога. Ты знаешь, сколько стоит экспертиза ДНК?

– Еще спрашиваешь. Гущин, Матвеевич наш, вчера ворвался ко мне в лабораторию как очумелый, а я ведь еще на больничном, просто коллег консультирую, а он меня сразу запряг в работу. Сунул какие-то обрывки, в приказном порядке экспертиза ДНК срочно! Мы всю ночь, все утро этим занимались, подняли образцы крови из хранилища. К чему такая горячка, я не понимаю, она же мертвая. При чем тут родственные связи? Выявлены в образцах ДНК с этих бумажек при сравнении, но…

– О ком вы говорите, я не понимаю? Кто мертвая?

– Потерпевшая по делу об отравлении Гертруда Архипова, мы образцы ее ДНК сравнивали.

– А о каких обрывках речь?

– О бумажках, тех, что Гущин вчера подсунул мне на экспертизу. Обертках от конфет.

В это время распахнулась дверь кабинета розыска.

– Нашли то, что искали, – сказал Гущин с порога. – Все последние файлы.

На большом мониторе компьютера в кабинете демонстрировалось видео. Сначала лишь темный фон, затем все светлее, светлее, и вот уже фигурка танцует, кружится перед веб-камерой – двигается угловато и неловко и вместе с тем соблазнительно и бесстыдно, снимая перед объективом одежду, раздеваясь донага.

Наклоняется, чтобы там, на том конце перед другой веб-камерой, разглядели все, не упустив ни одной детали.

Наклоняется низко, так, что волосы метут пол.

Оборачивается, смотрит прямо в камеру.

Катя узнала Виолу Архипову.

– Там еще обширная переписка в почте. Весь набор, начиная с секса онлайн, – оперативник за компьютером говорил это Кате, потому что остальные все уже видели. – Последний мэйл послан за день до убийства Лопахина. Он настаивал на встрече уже не виртуально. И она согласилась.

– Хотя сейчас уже и поздно, хотя она и несовершеннолетняя, подросток, откладывать задержание до утра я не собираюсь, выдвигаемся в Электрогорск сейчас же, – полковник Гущин оглядел свою притихшую команду. – Кроме Киселева, охранника, в доме взрослых нет. Она там с сестрой. Рядом с Виолой Офелия в смертельной опасности.

На выезде из Москвы у МКАД оперативная машина попала в длиннющую пробку.

Среди горожан, стремящихся покинуть душный город, они медленно въехали, почти вплыли, как на корабле в закат. Он не был столь живописен, как вчерашний, все портили ошметки рваных облаков. Окрашенные багрянцем, они походили на окровавленную вату.

– Все, все собирается вместе, все одно к одному теперь. Она познакомилась по Интернету с Лопахиным, он соблазнился ею, нимфеткой. И она явилась к нему на дачу вечером, – полковник Гущин тщательно подбирал слова, лепил словно некую модель из свежезамешенной глины – осторожно и неторопливо, ибо «глина» еще была сырой, а модель… новая версия такой хрупкой. – Она подменила инсулин в его ручке-шприце ядом. А через несколько дней после убийства Лопахина дала яд на празднике сестрам. А сама приняла этот чертов рвотный порошок, так как во избежание подозрений ела и пила то же, что и они.

Начинало быстро темнеть. Закат умирал над полями, над лесом, над крышами домов придорожного поселка.

Пробка впереди потихоньку рассасывалась.

– Федор Матвеевич, но зачем ей убивать сестер? – Катя в эту минуту меньше всего желала спорить и противоречить, но она ничего не могла поделать с собой. – Какой мотив? Ведь даже в том деле пятьдесят пятого года мы отыскали мотив, а тут с Виолой… я его не вижу.

– Младшая сестра – вот тебе и мотив, младшая сестра – злыдня. Они могли ею помыкать, мы же знаем об их отношениях между собой в семье только со слов Офелии. А потом ты же сама говорила – Виола влюблена в охранника Киселева, а тот любит ее мать. Злость, ревность…

– Но она же не матери подсыпала яд на празднике.

– Все сходится на ней – знакомство с Лопахиным, данные экспертизы ДНК с конфетных оберток. Одну я поднял на даче, в доме, а вторую она на моих глазах во дворе больницы швырнула мимо урны. И я поднял, эти конфеты в продаже в Электрогорске, и экспертиза выявила наличие на обертке следов ДНК, схожей с образцами ДНК ее сестры Гертруды. Родственная связь. У подростков всегда потные руки, особенно тогда, когда они готовятся убить. Ты же хотела найти отравительницу. Вот мы ее и нашли. А то, что ей всего четырнадцать… да ты видела, что она перед камерой перед Лопахиным вытворяла? Где разврат, там и злоба, коварство. И самое главное – эта самая ипекакуана, рвотное снадобье. Это же антидот, как ты не понимаешь. Она дала яд сестрам, а сама из осторожности приняла антидот!

– Федор Матвеевич, я понимаю, и во многом вы правы. Но все равно…

– Что, что еще тебя не устраивает?!

– Что-то не сходится, я не знаю, но что-то не так.

Темная стена леса вставала по обеим сторонам шоссе. Огни, огни фонарей, слепящие фары встречных машин.

– Если тут свернем, не застрянем на перекрестке у светофора возле Баковки, сэкономим минут десять, – объявил водитель Гущина.

– Только тогда придется через промзону, через территорию завода. Мимо старых цехов в районе Сороковки.

Они свернули, проехали несколько километров, миновали атвозаправку и снова свернули. И очутились на заброшенном железнодорожном переезде.

В свете фар справа мелькнули развалины: кирпичные стены, черные провалы огромных окон. Здание, открытое всем ветрам и дождям, лишенное крыши, походило на декорации к фильмам ужасов – ржавые балки выпирали наружу, все заросло крапивой и бурьяном, все обратилось в пыль и прах давным-давно, став прибежищем крыс и бродячих собак, сов и нетопырей.

– Бывший гальванический цех, – сказал Гущин. – Это здесь ты так рвалась побывать? Вот, гляди, что от него осталось. Ничего.

Оперативная машина (они поклясться были готовы, что шофер и не собирался останавливаться тут)… внезапно заглохла.

В открытые окна вплыла ночь и голоса ночи. И все это длилось доли секунды. Потом мотор снова заурчал, словно опомнился, и они рванули с места.

Миновали промзону на большой скорости, въехали в поселок и…

В эту минуту в Электрогорске погас свет.

Впоследствии мэр Журчалов объявил горожанам о досадной аварии на местной подстанции и даже наутро собрал совещание с участием представителей энергокомпании.

Но в эту ночь, как враг, как захватчик, в город вошла темнота.

Ехать на задержание в полной темноте…

– Смотри на дорогу, осторожнее! Черт, и сотовый вырубился. И навигатор!

Ни зги… словно их сбросили в черную бездонную яму…

Особняк за высоким забором, в который они уже приезжали, вырос перед ними как сказочный замок.

Автоматические ворота открыты – нет тока, все настежь.

В темном саду лишь ветер ночной гуляет.

Полковник Гущин поднялся на крыльцо.

– Есть кто дома? Полиция!

Дверь входная открыта.

Так темно там, внутри…

– Фонарь найди в багажнике, – крикнул Гущин Кате.

– Где опергруппа? Почему сюда не едут, не понимаю, должны быть уже здесь.

Как выяснилось потом, вторая оперативная машина, выехавшая из Главка, в темноте, накрывшей город, свернула не на ту улицу и, проскочив промзону, снова выехала на федеральную трассу – как слепой жук на свет фонарей.

– Эй, есть кто дома? Это полиция!

Они стояли посреди пустого темного холла. Тишина в доме. Гущин, забрав у Кати фонарь, медленно прошел к двери – толкнул ее: длинный коридор.

Почти ощупью они двинулись на кухню.

Пятно света от фонарика ползало по стенам – модные обои, картины.

Зеркало поймало свет и отразило. Кате отчего-то не хотелось смотреть туда, в зеркало, внутрь него в этой темноте.

– На кухне никого, – Гущин медленно продвигался вперед. – Эй, есть кто живой?

Кате казалось, что прошла целая вечность, что они уже никогда не выберутся из этого лабиринта, из этого чужого пустого дома.

– Не пойму, куда они делись? А где Киселев, где сестры? Стой, тут у них гардеробная, а вот здесь дверь в подвал. Я спущусь.

– Стой наверху у двери, видишь, какая тяжелая, железная, может захлопнуться.

Гущин, светя фонарем, начал медленно спускаться по лестнице в подвал.

Пятно света уменьшалось…

Катя очутилась в темноте одна.

Она прижалась спиной к холодной стене, придерживая тяжелую железную дверь.

Вот… вот сейчас… так всегда… там, внизу, в подвале, во тьме что-то караулит и ждет… вот сейчас… оно бросится как молния… хриплый вопль, звуки борьбы, хруст костей…

Спешить на помощь туда, вниз по темной крутой лестнице… но и это не спасет. Железная дверь подвала с лязгом захлопнется. Кто-то устроил в доме хитрую ловушку.

– Тут я, не ори, – пятно света от фонаря возникло и уперлось Кате в лицо, полковник Гущин, тяжело дыша, поднимался. – В подвале никого.

Они снова закружили по дому в лабиринте коридоров и комнат первого этажа. И опять очутились в холле, тут было чуть светлее из-за огромного окна.

– Погоди, ты это видишь? – Гущин подошел к окну. – Вон там, что это?

Тусклый огонек мигнул во тьме – не далеко, но и не близко, где-то в самом конце участка, за разросшимися кустами.

– Там у них сторожка для обслуги, – Гущин помнил расположение строений на участке по прошлым визитам. – Ну-ка, идем туда.

В саду шумел ночной ветер.

Голоса ночи, Катя снова слышала их, они что-то шептали, словно предупреждали.

Впереди мигало уже несколько огоньков.

Сторожка для обслуги – одноэтажный домик с крышей из металлочерепицы. Открытое окно, занавески колышутся, внутри свет свечей и едва слышные звуки ночи… музыка…

Гущин распахнул дверь могучим ударом ноги, светя фонарем.

Катя, держась за ним, за его широкой спиной в первое мгновение увидела лишь оранжевые огоньки – оплывшие свечные огарки на столе, уставленном бутылками, грязной посудой.

Потом из мрака возникла маленькая фигурка. Виола – босая, с распущенными волосами, полуголая, – кружилась, топталась, подняв руки вверх и запрокинув голову. Она словно не заметила их.

Нет, конечно же, заметила, но…

Она была совершенно пьяной.

В комнате витал тяжелый запах перегара.

– Виола, остановись. Ты должна поехать с нами, – Гущин шагнул к ней.

– Никуда она с вами не поедет.

Луч света от фонаря уперся в лицо охранника Павла Киселева. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к стене. А теперь медленно поднимался на ноги, будто вырастая на глазах из тьмы.

– Она поедет с нами. Я задерживаю ее в связи с подозрением в убийстве Андрея Лопахина, сестры Гертруды и покушении на жизнь Офелии, – Гущин двинулся вперед.

– Еще шаг, и я стреляю.

Луч света от фонаря дернулся, и Катя увидела в руке Павла Киселева пистолет.

Полковник Гущин был безоружен. Ехать на задержание несовершеннолетней, пусть и убийцы, вооруженным – значит, не уважать себя.

Катя замерла, стыдно прятаться за чужой спиной, но, когда вот так в тебя хладнокровно и зло целятся из пистолета, надо еще найти в себе силы, чтобы не потерять окончательно лицо.

– Киселев, опустите пистолет, вы что, с ума сошли?

– Заткнись, – Киселев повел дулом в ее сторону. – Убирайтесь отсюда.

– Мы уедем только с ней. На ней два убийства, два отравления, и ее сестра едва из-за нее не отдала богу душу. Эй ты, хватит валять ваньку! – Гущин резко толкнул Виолу, пытаясь остановить это ее бездумное механическое кружение.

Она словно опомнилась, пронзительно испуганно взвизгнула. И в этот момент Киселев выстрелил. Звук выстрела в тесном помещении оглушил, но никто не пострадал.

– Пашка, это что ж ты против меня с простой травматикой? Против меня?!

– Да я без этого, голыми руками прикончу тебя, старый дурак! Только попробуйте ее тронуть… мою девочку… что я потом ее матери скажу, что я Анне потом скажу, не уберег!

Они сцепились у стола, как два разъяренных медведя. Травматический пистолет упал на пол, Катя отшвырнула его ногой подальше.

– Вы ее не заберете, мать забрали, посадили, а ее я вам не отдам. – Киселев, молодой, бешеный, могучий, лупил полковника Гущина, как грушу в спортзале. – Не сметь к ней прикасаться… что бы она ни сделала… Виолка, девочка, беги!

Но Виола, наконец-то стряхнув с себя алкогольный туман, словно протрезвев, завизжала как дикая кошка и кинулась в самую гущу драки, стараясь выцарапать полковнику Гущину глаза.

Катя схватила с пола травматику и нажала на спусковой крючок – выстрел вверх!

– Прекратите! Остановитесь!

Неизвестно, что бы произошло дальше, но тут в распахнутую настежь дверь, залитые лунным светом, как серебром, ввалились сыщики, ехавшие во второй оперативной машине, заплутавшей во мраке на электрогорских дорогах.

Через мгновение все закончилось. Все это пьяное побоище. Сколько Катя писала в своих очерках о «профессиональных и красивых задержаниях в ходе проведения уголовным розыском операции»! Но случается и некрасиво и непрофессионально, а неловко, нелепо – вот так, как в эту ночь без электричества.

Павла Киселева держали трое, но он все равно рвался, как пес с цепи, изрыгая проклятия. Полковник Гущин тяжело дышал, украдкой держался за сердце, Катя кричала: «У кого есть валидол?»

Виола забилась в угол, свет фонарей слепил ее.

– Уберите фонари, – попросила Катя, подошла к сжавшейся в комок девочке. – Виола, послушай меня, пожалуйста. Давай поговорим.

Виола сползла вниз по стене. Кате пришлось тоже опуститься на грязный пол.

– Виола, это очень серьезное дело.

Девочка дышала алкоголем.

– Виола, мы думаем, что это ты отравила сестер и отравила Лопахина, военного, майора, жившего тут, на даче в Баковке. Ты же его знала. Врать бесполезно, мы видели вашу переписку по электронной почте. У вас были с ним отношения, сначала виртуально, а потом…

– Дрянь он, – Виола моргнула как сова. – А что мне делать, хотелось все по-настоящему узнать, попробовать… все по-взрослому… со взрослым. Я ведь умираю, а он не хочет ничего замечать, она околдовала его, только ее одну он и видит, только ее любит.

– О ком ты говоришь? Кто ОНА?

– О матери, она же в тюрьме, у вас. А он… видите, какой он? Только пьет теперь, грозился застрелиться с горя. А я… я так люблю его, – Виола смотрела на Киселева. – Я ему никогда не была нужна. Если ты не нужен, что остается, кроме чертова Интернета. Там, на этих сайтах, сплошные извращенцы.

– Это ты при встрече подменила лекарство Лопахину? Он умер в своей машине.

Виола посмотрела на Катю.

– И сестер? Это ты сделала?

– Я ничего не делала.

– Виола, не лги. Признайся. Вот увидишь, сразу станет легче.

Это веско сказал полковник Гущин. Отдышавшись, он снова взял руководство в свои, еще предательски дрожавшие после драки с могучим противником руки.

– Я никого не убивала!

– Не лги нам! Я все про тебя знаю. Крутила в Интернете с ним. А потом там, на даче, вечером во время вашего свидания подменила ему в его шприце инсулин ядом.

– Да я ничего не делала! Это Филя сказала, что он чертов педофил!

– Офелия? Вы что, были у него там, на даче, вдвоем? – спросила Катя.

– Да, я хотела встретиться… он так настаивал в чате, и я согласилась, а потом в последний момент струсила. И Филя сказала, что пойдет со мной. Он сначала там, на даче, слегка обалдел, а потом даже обрадовался, что мы вдвоем. Музыку включил, мы вина выпили. А затем он в такой раж вошел, возбудился, и… мы сразу оттуда сбежали. И я больше никогда… Павлик, я больше никогда так не стану делать… И тогда с ним тоже ничего не было.

– Где Офелия? – спросила Катя.

– Дома, у себя в комнате. Я хотела с ней поговорить, но она снова заперлась. Сказала, чтобы мы все оставили ее в покое.

Несколько оперативников остались в сторожке караулить задержанных. На Киселева пригрозили надеть наручники, но он затих.

Гущин и Катя побежали через сад к дому.

– Мы же все там обыскали, Федор Матвеевич, там никого.

– Мы не поднимались наверх.

Войти в этот темный пустой мертвый дом снова… Кате почудилось, что открывается не дверь входная, а плита могильного склепа.

С отчаянно колотящимся сердцем в груди она ринулась через холл к лестнице на второй этаж.

– Федор Матвеевич, скорее!

Грузный Гущин тяжело пыхтел, карабкаясь по ступенькам.

– Офелия! – крикнула Катя.

В мертвом доме не отозвалось даже эхо. Лишь тень мелькнула и пропала в большом зеркале на стене, будто кто-то оттуда из зазеркалья приблизился, прильнул к стеклу с той стороны, словно к киноэкрану, чтобы попытаться различить происходящее.

Как мечутся эти двое в душном узком коридоре, как пятно света от жалкого фонаря шарит по стенам, упираясь в закрытые двери и пустые углы.

– Офелия! – крикнула Катя.

Тихо, тихо… безмолвие, как петля, захлестнувшая горло, отчаяние, как кляп, забивший рот.

Гущин распахивал двери комнат. Пустые, нежилые, чисто убранные гостевые спальни. И вот комната с розовыми обоями, с кроватью, застланной розовым атласным покрывалом, с мягким ковром и плюшевым медведем на тумбочке у изголовья.

– Ее тут нет, неужели сбежала?

– Федор Матвеевич, я, конечно, могу ошибаться, но это комната Гертруды, – Катя вышла в коридор, попробовала открыть дверь комнаты напротив.

Тихо, тихо… что же вы так кричите…

Не шумите, вы ведь все еще там, в просмотровом кинозале, и проектор стрекочет как мертвая цикада, и это всего лишь кино, хроника событий, чужих смертей, чужих страстей, чужой жизни, которую кто-то запечатлел, создал.

Не в назидание, нет.

Разве можно чему-то научиться у смерти?

– Федор Матвеевич, придется дверь ломать!

Полковник Гущин надавил на дверь плечом. Та не поддавалась. Тогда отойдя подальше, примерившись, нацелившись – раз, два, три – с разбега он ударил в дверь всем своим немалым весом, и замок, запертый изнутри, не выдержал.

Большое окно этой девичьей комнаты, где царил хаос и пахло рвотой, распахнуто настежь.

Освещенная луной возле окна, цепляясь рукой за подоконник, фигурка скорчилась на полу – словно зародыш в утробе, подтянув колени к животу.

– Офелия! – Катя бросилась к ней, подхватила ее.

Нет, нет, тихо, тихо… и даже сорок тысяч братьев… и сестер… и вся полиция в мире не может…

Почерневшее лицо, закушенные от боли губы.

И уже холодная… холодная как лед.

– Яд. Мертва уже несколько часов.

Свет фонаря, который Гущин, держа в руке, направлял на нее, внезапно стал шириться, расти, он был так ярок и ядовит – этот свет, что Кате невольно пришлось закрыть глаза.

Электричество зажглось. Аварию на подстанции ликвидировали.

Полковник Гущин выключил фонарь. Нагнулся и осторожно поднял с пола маленькую ампулу с отломанным концом, понюхал, посмотрел сквозь нее на свет лампы – на дне капля, пригодная для токсикологической экспертизы.

Катя увидела рядом с телом Офелии лист бумаги.

– Она оставила предсмертное письмо.

Потом, позже, подшитый в материалы уголовного дела в качестве решающего вещдока, этот листок бумаги, исписанный девичьим почерком, читали и перечитывали множество раз – розыск, прокуратура, следователь, эксперты-графологи.

Катю поразил сам почерк – сначала ровный и аккуратный, к концу он стал рваным, лихорадочным. Та, что писала письмо, торопилась его закончить, боясь не успеть.

Но она успела. Они все это прочли.

В комнате работали эксперты-криминалисты, потом появились санитары «Скорой». Труп запаковали в черный пластиковый мешок и на носилках спустили по лестнице вниз, погрузили на каталку.

Катя отдала письмо Офелии экспертам, они изъяли также ноутбук и планшетный компьютер.

Полковник Гущин вместе с оперативниками делал осмотр, сыщики перетряхивали встроенный в стену шкаф-купе.

Вытащили кожаный корсет с широким поясом. В тот вечер на празднике Офелия выбрала наряд в стиле панк. И все свидетели отметили, как нелепо оделась эта странная хромая девушка.

Гущин вывернул широкий пояс – внутри маленькие кармашки. Так удобно что-то спрятать, пронести с собой незаметно. В одном из кармашков лежал контейнер-«столбик», самый обычный, из-под нитроглицерина.

Эксперт-криминалист открыл его: внутри бурый порошок.

– Кажется, мы нашли рвотный корень, антидот, – сказал он и присоединил находку к ампуле с каплей яда внутри.

В Электрогорск Катя больше не ездила никогда.

Город, рассеченный трамвайными рельсами, как бритвой, зажатый стенами заводских корпусов, еще не вытравивший дым и чад из своих легких, но уже осененный прозрачной синевой осеннего холодного неба, остался там, в прошлом.

Залитый яркими огнями по ночам, он так и не освободился от тьмы.

Так казалось Кате, но, возможно, она ошибалась.

Катя обещала из вежливости – нехорошо вот так сразу, с ходу осаживать начальство: не твое дело, ты там не был.

Полковник Гущин в отличие от Кати возвращался в Электрогорск снова и снова. Сыщики проверили ноутбук и планшет Офелии Архиповой и опять с завидным рвением начали «потрошить» фармацевтическую фабрику и канал сбыта наркотиков в местном торговом центре. Ту самую «лавку сладостей», которую так любила посещать молодежь. Пришлось немало потрудиться, но, потянув за этот конец со стороны выявленных интернет-контактов Офелии, адресов, паролей, сайтов, которые она посещала, стали разматывать весь клубок. Начал давать показания и задержанный продавец из «лавки сладостей», сбытчик. В результате было установлено, что препарат М 99 для себя и своей сестры Гертруды Офелия действительно приобрела в родном Электрогорске через канал «фармацевтическая фабрика – лавка сладостей».

По этому же самому каналу она через Интернет приобрела и совершенно безобидный продукт – «сырец» – порошок корня ипекакуаны. На фармацевтической фабрике «сырца» с просроченным сроком годности хранилось немало на складе.

Но вот вопрос с таллием, который она, как писала в предсмертном письме, «купила в Москве», так и остался открытым.

Полковник Гущин, когда они разговаривали об этом с Катей, лишь сетовал: сейчас можно за деньги купить что угодно – через Интернет, без Интернета, если только задаться целью и не жалеть средств. «А цель у девчонки имелась», – обычно так заканчивал он свои сентенции.

Порой Катя снова и снова слышала, как Офелия говорит это – там, в больничной палате.

Но и это тоже осталось в прошлом.

Так что же было в настоящем?

В один день уже в начале сентября произошло сразу несколько событий одновременно.

На парковке, где он оставил машину в квартале от тюрьмы Матросская Тишина, Павел Киселев курил сигарету без фильтра.

На парковку он пришел со свидания, разрешенного следователем прокуратуры. Со свидания в тюрьме с Анной Архиповой. На парковку к машине он плелся, не чувствуя ног, не видя ничего кругом. Курить… курить, щелкая зажигалкой, едва не роняя ее на асфальт… курить, курить, просто курить…

Там, в комнате свиданий, Анна обняла его, обвила руками его шею, прижалась к нему и зарыдала. Без косметики, похудевшая, пропахшая табаком, потом и всеми запахами тюрьмы, она прятала свое лицо на его груди. Его белая рубашка охранника промокла от ее слез.

Момента, когда она обнимет его, вот так, он ждал всю жизнь. Ради этого он…

Он огляделся по сторонам – парковка для машин и тихий московский двор, очень похожий на тот двор на проспекте Мира. Он специально выбрал то место тогда. Никаких видеокамер нигде. На асфальте, у самого тротуара, решетка водостока, после сильных ливней там журчит вода, мощный поток способен все унести с собой.

Ради такого вот момента тогда, там, три года назад он сделал это. Борис Архипов, его босс, а ее муж, при-ехал в финансовую контору, располагавшуюся в бывшей сберкассе на первом этаже. Он успел лишь выйти из машины, потянуться и размять кости, даже не смог ничего понять толком. Павел Киселев выстрелил в него и убил. А затем, отойдя от машины на несколько шагов, примерившись к решетке водостока, повернул дуло пистолета к себе. Ранение вскользь или в мякоть не годится – могут заподозрить, не поверить, подойдет лишь тяжелое ранение. Тогда все поверят в его версию о киллере, появившемся вон оттуда, из-за угла. Киселев выстрелил в себя, в подвздошную часть. Рухнув на колени, уже захлебываясь кровью, заполнившей рот, все же успел просунуть револьвер сквозь решетку водостока. Уронил в мутный поток, полный нечистот и мусора.

Все ради нее, чтобы однажды, если выживет, не умрет после такого ранения, обнять ее крепко. Чтобы она обняла его вот так, обвила руками его могучую шею, спрятала лицо на его груди.

Свидание с ней он получил после многочасовых допросов в прокуратуре. Но они ничего не могли ему предъявить. Тот полковник, лысый толстяк, умный, как бес, он знал правду, но что с того.

Павел Киселев курил, глотая дым. Один звонок по мобильному ему – тому полковнику. Пара слов, признание – царица доказательств, но…

Утратив все, сидя в тюрьме по обвинению в убийстве Михаила Пархоменко, потеряв двух дочерей, она, Анна, ради которой он убил ее мужа, все еще имела дочь – самую младшую.

Только что там во время свидания Киселев поклялся Анне, что не оставит Виолу. Он искренне готов был заменить ей отца, которого убил.

Когда в одну из ночей Виола, снова пьяная, пришла к нему в комнату и попыталась забраться к нему в постель, он избил ее без пощады. Так поступил бы любой нормальный отец с потерявшей стыд дочерью. А он, Павел Киселев, знал про себя одно точно – он нормальный мужик, пусть и совершивший убийство по страсти, но уж никак не извращенец.

В это же самое время в Ивановском переулке в здании архива бывшей киностудии МВД происходили другие события.

По длинному гулкому коридору спешила Белла Григорьевна – старший хранитель архива, пытаясь отвязаться от странной пары – щегольски одетого в английский костюм в полоску пожилого мужчины, скрюченного, дышавшего как астматик, и молодой женщины в джинсах – белесой блондинки, которая заботливо поддерживала его.

Петр Грибов, добравшийся до архива киностудии МВД через знакомых в правоохранительных органах, приехал в сопровождении Яны Лопахиной.

– Я же уже сказала вам – нет, нет и нет. Это невозможно, это архивный материал под грифом «Секретно».

– Но я заплачу любые деньги лично вам, я коллекционер, я хочу купить этот фильм, хотя бы копию с него, единственную копию. Может, мы все же договоримся? Я пришлю специалиста сделать копию, никто не узнает. Хроника ведь все равно приговорена к уничтоже-нию, так мне сказали. Но я должен иметь этот фильм. Хотя бы посмотреть… увидеть ее. Поймите, после стольких лет, на закате жизни я должен увидеть ее. И пусть она с экрана увидит, что она сделала со мной.

– Кто? О ком вы говорите? – Белла Григорьевна, старший хранитель архива, остановилась. – Да вы не в своем уме. Вы ненормальный.

– Пожалуйста, позвольте мне увидеть кинохронику.

– Фильма нет, он уничтожен.

Она двинулась по гулкому коридору, стремясь скрыться за дверью кабинета, но Грибов и его приемная дочь Яна не отставали.

На полке в хранилище за железной дверью лежали коробки с пленкой, приготовленной к списанию и утилизации. Уже внесенные в акт, подписанный во всех инстанциях.

В запертом на замок темном просмотровом зале белел экран на стене.

И свет не лился из тесной каморки киномеханика, и компьютерная студия пустовала.

Никто из зрителей не сидел перед экраном в кинозале, по которому двигались зыбкие тени. Тени теней.

Гроздья рябины – крупным планом, багряные, но кажущиеся черными.

И на все это далеким несмолкающим эхом накладывался звук и новый кадр.

Крупным планом – кладбище Электрогорска и трактор, ревущий мотором, лязгающий гусеницами, как танк, уничтожающий, сравнивающий ту могилу с землей. На траве валялись обломки кола и осколки елочной игрушки-звезды. Трактор кружил на одном месте, утрамбовывая, давя все, что там было и чего там не было никогда, загоняя все как можно глубже.

Чтобы не осталось и следа.

Но след всегда остается.

В номере люкс на двадцатом этаже отеля «Украина», окнами своими смотрящем на набережную и Белый дом, на огромной, как футбольное поле, роскошно убранной кровати играли в карты Роза и Ада.

Роза Петровна Пархоменко обыгрывала свою давнишнюю партнершу Адель Захаровну Архипову. Обе пожилые женщины тем не менее радовались как дети, они были совершенно счастливы.

Молодой официант из обслуживания в номерах, доставивший по их звонку обед из ресторана, с великим изумлением, украдкой наблюдал за ними, сервируя стол, откупоривая бутылки с минеральной водой.

Мальчик с периферии, как и вся обслуга, он привык видеть людей этого возраста в очереди в сбербанк за грошовой пенсией или штурмующих пригородную электричку с коробками рассады. Но эти старухи, эти дамы отличались от всех старух, от всех пожилых, которых он когда-либо видел. И дело заключалось не в их деньгах, которыми они откровенно бездумно сорили. А в чем-то ином.

Перебравшиеся из палаты кремлевской больницы в номер люкс отеля «Украина», они были заняты только собой. Здесь их ушей достигли траурные вести, но они окончательно замкнули свой слух для бед и несчастий.

Они твердо знали, что проживут остаток жизни прекрасно – только вместе, только вдвоем.

Молоденький официант сервировал стол у окна между двух кресел, оттуда можно любоваться потрясающим видом на город во время обеда.

– Что ты нам привез? – спросила Адель Захаровна Архипова.

– Все, что вы заказали.

– Умница, Роза, ты только глянь, какой он ловкий.

– Дай ему на чай, – сказала Роза Петровна, мешая карты. Она уже хотела есть, тучная плоть требовала свое.

Адель Захаровна достала из портмоне деньги.

– Вот, купи себе что-нибудь. Служи хорошо. Мы позвоним, когда закончим. Мне тут определенно нравится. Роза, любовь моя, а тебе? Как все красиво сервировано, попробуем, каково на вкус. Надеюсь…

– Да, мадам, я слушаю, – юный официант вытянулся в струнку.

– Надеюсь, ты нас не отравишь?

Природа-вседержительница скоро изменит все, что ты видишь, и создаст что-нибудь другое, а затем и еще что-нибудь новое, дабы вечно юным пребывал мир.

Свет и тьма льнут друг к другу. Солнце и непроглядный мрак, там, на многокилометровой глубине, жаждут соединиться, вонзиться сияющими лучами, сковать холодом вечной ночи, окутать тенью, сокрыть, утащить на дно, вспороть вспышкой света, зажигая солнечный огонь глубоко внутри. Чтобы свет захлебнулся тьмой, чтобы тьма забеременела светом, поглощая друг друга без остатка, растворяясь, источая новые соки, высекая искры из скал, взбаламучивая пески, преображаясь, затихая на мгновения и снова вскипая от страсти.

И только льды преграда любви.

Песни китов в океане, там, за границей льдов.

И солнце, что слепит глаза без пощады в разгар антарктического лета в месяце феврале.

Да, совершенно точно. Стояло лето в разгаре, а на календаре – февраль. И с этим приходилось считаться Ивану Лыкову – старшему инженеру-механику. Он давно уже привык к подобным вещам: календарь наоборот, сюрпризы Южного полушария. И этот огненный шар над горизонтом, и относительно «легкий» полуденный морозец этак в тридцать пять градусов. День и ночь сводящий с ума гул могучего бура в ледяной штольне там, в заботливо возведенном над местом бурения ангаре. И эта колкая, ранящая взгляд искристость льда. И постоянный ветер, дующий с Южного полюса.

К подобным вещам Иван Лыков, инженер-механик антарктической станции «Восток», отмотавший здесь уже вторую свою зимовку, не считая летних производственных контрактов, привык.

Но с некоторых пор тут на станции стали происходить иные вещи. И вот это и разрушило весь баланс. Весь с таким трудом выстроенный, выстраданный баланс после той, другой жизни там, в Москве, после жизни в квартире в старом доме у станции метро «Автозаводская». После сестры Анны.

Старшая сестра Анна вышла замуж за бельгийского дантиста и уехала. Теперь у нее дом в деревушке Ватерлоо – той самой, «Лендровер», собака ретривер, муж и уже двое детей. Время все меняет, все лечит.

Когда-то это самое время тут, на антарктической станции «Восток», текло, пролетало, шло шагом, тянулось, сочилось по капле незаметно. То есть в этом инженер-механик Иван Лыков мог поклясться, но лишь лично для себя.

Другие сотрудники станции – ученые, инженеры, спецы из питерского Горного института, обслуживающий персонал – имели, видимо, каждый свой собственный счетчик времени.

И это самое время неумолимо приближало их всех. Вот только к чему?

Кто-то твердил о невероятном прорыве.

О величайшем, интереснейшем открытии.

Кто-то говорил о тайне природы.

Кто-то твердил о Боге, который все так устроил, нагромоздил всю эту многокилометровую толщу льда за миллионы лет, словно специально преграждая туда путь. Чтобы все оставалось как есть, запечатанным и нетронутым.

А некоторые, как, например, помощник инженера по буровым установкам Коньков, вообще плели черт знает что, насмотревшись фантастических боевиков по Интернету.

Иван Лыков здесь, на станции, вообще говоривший мало, не любивший особо трепать языком, слушал всех. Все эти разговоры, пересуды, сплетни, переговоры по радио с грузовыми кораблями, треп по-английски, по-французски, по-испански на кампусе, в лаборатории и в столовой, когда на станцию высаживался очередной десант наших и иностранных ученых.

Он слушал всё и всех, но больше доверял тому неумолчному гулу, который исторгали из себя моторы буровых механизмов, которые он любил и лелеял как собственных детей.

Где-то там внизу, в ледяной штольне на глубине почти четырех километров, бур продолжал вгрызаться в толщу антарктического льда.

Они следили за работой на мониторах компьютеров.

Там, подо льдом, куда ни кинь взгляд, лежало озеро Восток.

Закупоренное намертво льдами Антарктиды.

Отсеченное от нашего мира, когда Земля была совсем молодой.

– Добро обязательно должно победить зло. Так?

Нет ответа. Лишь эта искристая колкость, эта колючая искристость льда. Ветер и солнце, жалящее глаза даже сквозь темные очки. Эта сводящая с ума белизна, непорочность пейзажа.

– Я к тебе обращаюсь, я спрашиваю тебя. А если ни добра, ни зла? Как здесь. Если только одни льды? И солнечная пустота. И лето в феврале?

– Ты пьяный, что ли? – Иван Лыков нехотя обернулся.

Он стоял среди торосов и смотрел на хорошо знакомые ему строения – ангары, дизельную электростанцию, радиодом и саму «базу», где проходила вся их жизнь на «Востоке».

Отсюда с приличного расстояния открывался потрясающий вид – почти рядом с радиодомом один за другим садились вертолеты. Два наших грузовых с корабля, два американских тоже с корабля с надписью NASA. И потом через четверть часа еще два вертолета – новых, без опознавательных знаков.

У ангара с мототехникой суетились люди. Трактор, рыча, чистил запасную посадочную площадку от снега. На станции сегодня царило невероятное оживление. И не было отбоя от посетителей.

Кто полетит на вертолете с корабля в такую даль в глубь Антарктиды? В мороз, пусть и «легкий» по местным меркам, в тридцать пять градусов? Ответ: только те, кому это очень нужно. Позарез.

Неужели время пришло?

– Слышь, Вань, сегодня официально объявят, что все работы по бурению будут приостановлены до будущего года. Но мы бурим дальше. Американцы привезли робот-криобот. По сути, тут, на станции, вводится до поры до времени режим некоей секретности.

Иван Лыков смотрел на помощника инженера Конькова, который его допекал, нарушая уединение. Небольшого росточка, бритый под ноль, жизнерадостный, помешанный на пришельцах и фильмах про пришельцев, питерский, холостой (в Питере осталась горячо любимая мама и волнистый попугайчик). В оранжевой пуховой куртке здорово смахивающий на Винни-Пуха.

– Зонд-криобот, как торпеда, там у него носовая часть разогревается, и с помощью гравитации он опускается в нашу штольню, а потом уже на глубине он сам начинает внедряться, растапливая лед. Там электроники до черта напихано, сплошные датчики, я видел. Сканеры, анализаторы газа, и забор проб он тоже производит, – Коньков возбужденно махал руками. – Все просто ошалели – и наши, и ихние, и норвежцы прикатили на вездеходе со своей станции. Оборудование на сто миллионов долларов. И знаешь для чего все это? Они хотят получить повторную аналогичную пробу в ледовом керне. А потом, когда доберемся до самой воды, до озера, из воды тоже…

– Мы до озера еще не скоро доберемся, не в этом году, – сказал Лыков.

– Вот! Вот потому-то и весь этот бум. Они хотят во что бы то ни стало еще одну пробу получить из нового керна. Аналогичную той. Сколько пытались уже. Поэтому и зонд-криобот тут. Это не обкатка оборудования NASA, пусть хоть нам-то в глаза не врут. Какая, к черту, обкатка, проверка оборудования, кто и когда еще к этому спутнику Юпитера, к этой Европе полетит, не при нашей жизни это, старичок. Нет, и у наших, и у американцев другая цель. Они хотят аналогичную пробу с аналогичным содержимым. В том керне, что мы тогда извлекли…

Когда Иван Лыков, завербовавшийся по контракту, прибыл на «Восток», работы по бурению подледной штольни к закрытому озеру после многолетнего перерыва из-за безденежья возобновились.

Один сезон, второй сезон, зимовка, потом недолгий отпуск на Большой земле, затем еще один сезон, снова отпуск, на этот раз в тропическом Таиланде с аквалангом, и опять новый сезон работ и новая зимовка.

Он хотел взять отпуск с апреля, с начала антарктической зимы. Но теперь не уедет со станции. Раз тут пошли такие дела, он останется.

Лыков наблюдал, как из вертолета без опознавательных знаков высаживалась группа людей в ярко-синих и алых парках. У одного из встречавших теплая пуховая парка была коричневого цвета. Словно его облили шоколадом с ног до головы в капюшоне.

– Военные прилетели и с ними гражданские, большой бизнес. Значит, большой интерес во всем этом. К той нашей пробе, когда забор делали тестовый из керна, – никогда еще миляга Коньков не выглядел таким взволнованным, так и пылавшим азартом и любопытством, – нанокорпорация опять гонцов прислала, я с одним типом переговорил в столовой – он от концерна «Биотехника», Веретенников его фамилия, Павлом зовут, так он все меня расспрашивал, допытывался. Во-он он, а эти, которые вокруг него, это все сплошь военные, хоть и куртки МЧС напялили, не хотят перед американцами светиться. А у тех тоже на двух ученых из Колумбийского университета трое переодетых цэрэушников. Но наши с этим мирятся. Понимаешь? Все со всеми готовы примириться и все это терпеть – весь этот камуфляж, станция, штольня, бур – наши, криобот-зонд ихний. Значит, дело того стоит, чтобы забыть обо всем, чтобы работать сообща.

Лыков смотрел на военных в куртках МЧС, на менеджера корпорации «Биотехника» Веретенникова – бородача в коричневой парке. Наверное, специально бороду перед поездкой сюда в Антарктиду отпустил: щеки отморозить боится.

Возле бурового ангара кучковалась еще одна солидная группа – ученые. В центре – мощная фигура известнейшего российского полярника и депутата. Его тоже все за глаза зовут Борода. Раз и Борода прилетел из Москвы, бросив все думские дела, значит, дело действительно того… что-то грядет.

Или уже произошло, когда они извлекли тот ледовый керн и взяли пробы на анализ.

– Спецы из «Биотехники» искали тебя, у них там какие-то вопросы по технике бурения.

– Я сейчас приду, – но Иван Лыков не тронулся с места.

Если взглянуть на все это непредвзято, то в общем-то весь этот девственный первобытный пейзаж создан лишь из двух красок – белой, цвет снега и льда, и голубой, цвет небесного свода.

Чаша его переполнена до краев солнечным светом, что не греет тут, не дарит тепла.

Есть еще другие цвета – фиолетовые тени, например, розовая пена облаков, оранжевые пятна, черные точки, пульсирующая радуга, когда закрываешь глаза на секунду.

Кроме четырех основных элементов, тут всегда присутствует пятый. Это пустота. В этом Коньков, наверное, прав. Пустота включает в себя и это небо, и льды, и неизведанное озеро под ними, там, глубоко внизу. Темными ночами в сумасшедший мороз здесь падают звезды с неба и тихо, безмолвно приземляются в снег, застывая все новыми и новыми кристаллами льда.

Но покоя нет и тут. Пятый элемент, именуемый пустотой, покоем, безмолвием, потерял самую главную свою составляющую. В течение нескольких десятков лет на станции «Восток» первобытную тишину нарушал гул буровой установки, ледяная штольня росла, углублялась.

До воды подледного озера остается не так уж и много.

– Ты как будто спишь на ходу. Или грезишь, – Коньков потряс Лыкова за плечо. – Что, опять свои таблетки принимал?

– Ты слышал, что я сказал?

– Если из-за одной только пробы из керна такой вселенский ажиотаж поднялся, то что же будет, когда пробьемся к воде? Ты «Секретные материалы» смотрел? А «Нечто»? Голливуд еще когда все это будоражить стал. Да что фильмы, ты в Интернете глянь – сколько пишут. Многие считают, что в озере подо льдами НЛО, космический корабль, потерпевший аварию в Антарктиде.

– Там нет никакого космического корабля, ты сам это прекрасно знаешь, – сказал Иван Лыков.

– Пусть так. Тогда что же там есть? Что мы нашли?

На расчищенную трактором запасную площадку у дизельной электростанции садился огромный грузовой вертолет с надписью «Россия» на борту.

Рев его винтов оглушал даже на таком расстоянии.

Иван Лыков зашагал в направлении станции. Что бы там ни объявляли официально о приостановке бурения, какой бы режим секретности ни вводили, сегодня, и завтра, и послезавтра, и через месяц тут, на «Востоке», его рабочий день, его смена. Они будут долбить эту штольню до самого конца. До темной воды.

И если что-то, сокрытое подо льдами миллионы лет, затаившееся, грозное, лишь ждущее своего часа, вырвется на поверхность, значит, так тому и быть. Не в этом ли величайшая тайна природы, жажда познания, более сильная даже, чем инстинкт самосохранения? Они узнают, что там внизу, пусть даже потом погибнет весь мир и они вместе с ним. Они все равно всё узнают.

В Главном зале Центра управления полетами Федерального космического агентства, столь хорошо всем знакомом по многочисленным телерепортажам в новостях, на секунду воцарилась абсолютная тишина.

Две команды операторов – за столами перед светящимися мониторами компьютеров и огромный экран во всю стену, поделенный на три части.

Секунды до старта ракеты-носителя «Союз-У» с грузовым космическим аппаратом «Прогресс» на борту.

Обычный штатный полет грузового корабля к международной космической станции, МКС. Но Главный зал на секунду замер.

В центре большого экрана картина, от которой захватывало дух: серебристая ракета на фоне оранжевых облаков, необычайно земная по своему внешнему виду и техническому исполнению, привычная по тысячам кадров прямых трансляций запусков, фотографиям, фильмам, хроникам и вместе с тем невероятная, фантастически прекрасная, как может быть прекрасным лишь космический корабль, настоящий космический корабль, что вот сейчас… сейчас… сейчас в клубах дыма, в огне, в тучах пыли взлетит…

Через секунду превратится в сияющую точку.

И отправится туда, куда мы все, все без исключения часто смотрим, запрокинув голову, и видим днем синеву, тучи, грозу, солнце, а ночью россыпь звезд.

Мы все смотрим туда, в небо, и хотим там быть.

Но летит туда этот космический корабль «Союз – Прогресс».

На космодроме Байконур за тысячи километров от ЦУПа все тоже на доли секунды затихло.

Порыв ветра умер, наткнувшись, как на упругую стену, на заросли тамариска и джузкузгума, вода реки Сырдарьи, рассекающей равнину Байконур, покрылась рябью, знойный вечерний воздух наполнился запахом полыни, пыли, машинного масла, гари.

В бункере управления на космодроме Байконур и в Главном зале ЦУПа в городе Королеве в Подмосковье десятки людей разом вздохнули полной грудью.

– Над космодромом погода ясная, погодные условия в норме…

– До пуска четыре секунды… три…

В действие пришли двигатели «Союза», и корабль задрожал, завибрировал, пытаясь сбросить с себя оковы крепежа, что все еще удерживали его на стартовой площадке.

– Три… две… одна… точка невозврата.

Заработали ракетные ускорители. От рева, от турбулентности, казалось, весь Байконур ходил ходуном.

– Есть полная мощность.

Грохот реактивных двигателей, извергающих языки пламени, выхлопные газы цвета смолы, цвета пурпура, цвета пара, пыль, пыль, пыль, пыль…

В ЦУПе на большом экране сдвоенная команда операторов наблюдала, как «Союз – Прогресс» поднимался все выше и выше в этом многоцветном пылающем облаке.

Туда, наверх, откуда Земля – лишь голубой шар, окутанный мглой, туда, где парит в черноте, в невесомости, в пустоте космоса МКС, обращая все свои солнечные батареи к Гелиосу, ярчайшему из звезд.

Кто видел это, кто это знает, кто это прочувствовал, сделает все, чтобы спасти эту красоту, эту мощь, это великолепие, эту гордость.

Пойдет на все, лишь бы спасти, не дать разрушить или навредить чем-то.

– 17.01 – первая минута полета, полет проходит штатно.

В это время, когда в ЦУПе в Главном зале это сообщение появилось на табло над большим экраном, к которому были прикованы все взоры, в кабинете на третьем этаже без окон, со стенами, представляющими собой целиком один экран монитора, собранный из отдельных сегментов, дающий невероятные возможности слежения за всеми фазами подготовки к старту и запуску, у одного из находившихся в кабинете мужчин зазвонил мобильный телефон.

В кабинете были двое – мужчины среднего возраста в строгих костюмах, один высокий, уже с заметной сединой на висках, другой пониже, полный, лысый. Мобильный зазвонил у того, кто с сединой.

Кабинет со стенами-экранами полностью звукоизолирован и всегда находится под охраной. Снаружи служба безопасности видит через камеры слежения все, что происходит, все записывается на пленку, все переговоры фиксируются.

Это для будущих расследований, если вдруг возникнет нештатная ситуация при запуске, или же для архива космического агентства, если запуск пройдет гладко, – смотря по обстоятельствам.

Запись переговоров включена.

– Я слушаю, запуск только что прошел нормально… Что?! И вы ставите меня в известность лишь сейчас?!

– Включите громкую связь, – попросил седого полный коллега. – Что случилось?

Громкая связь мобильного включена. На том конце мужской голос. Говорящий даже не пытается скрыть сильное волнение и растерянность.

– Немедленно отложите старт!

– 17.02, вторая минута полета проходит штатно. Разделение первой и второй ступени произошло.

Голос в динамике оператора, «ведущего» полет, – там, в Главном зале, где вся сдвоенная команда уже с головой ушла в работу, и тут, в главном узле связи и контроля, в капитанской рубке, изолированной от внешнего мира.

– Немедленно отложите все!

– Это невозможно, уже идет вторая минута полета. Что происходит?

– Груз. Это все груз на борту «Прогресса».

– Груз стандартный, как обычно. Продукты, свежие овощи, топливо в баках системы дозаправки, медицинское оборудование, предметы гигиены для экипажа, подарки, книги, а также оборудование и материалы для научных экспериментов на борту. Все как всегда. Что случилось?

– Звонили из лаборатории, образцы для эксперимента TF-77 непригодны для транспортировки на МКС.

– Я смотрел утвержденный список, я его подписывал… этот эксперимент в рамках научной программы, мухи-дрозофилы, – сказал полный, стараясь, чтобы в телефоне его услышали.

– Какие, к черту, мухи-дрозофилы, это TF-77, образцы полностью непригодны для транспортировки на МКС.

– И вы нам это говорите только сейчас? Где вы были раньше?!

– 17.03. Третья минута полета проходит в штатном режиме. На четвертой минуте ждем разделение второй и третьей ступени.

Голос оператора в динамике.

– Звонили из научно-экспериментального, там в хранилище датчики контроля и анализа просто взбесились. Все случилось только что. Понимаете, только что! Ситуация развития на 16 часов 50 минут. Не было никакого воздействия, никаких экспериментов с этой частью образца не производилось. Все случилось самопроизвольно. Резкое и неожиданное увеличение массы клеточной культуры исследуемого образца. Всплеск, неконтролируемый всплеск. И они не знают, в чем причина, как и почему это случилось. Они не знают, каковы возможные последствия.

– Да-да, именно это я имею в виду. Угроза бактериологического загрязнения МКС, если «Прогресс» доставит все это на борт.

– Но контейнер можно не открывать!

– Они не ручаются за последствия, они не знают, с чем имеют дело и как это теперь себя поведет даже в контейнере. Вы понимаете? В условиях хранилища тут на земле беспричинно возникла нештатная ситуация, а что случится в космосе? Мы не можем допустить даже тени такой угрозы… даже предположения, что нечто подобное может произойти на МКС. Вспомните, сколько мучились, когда там завелся этот чертов грибок, а это вам не безобидная плесень, все может оказаться гораздо хуже.

– 17.04. Четвертая минута полета проходит штатно. Разделение второй и третьей ступени произошло.

– Вы слышали? Разделение второй и третьей ступени. Через пять минут мы ожидаем отделение транспортного корабля от ракеты.

– Я уже связался с военными.

– Мы не можем допустить стыковку корабля, везущего такой груз на МКС. И на орбите в качестве мусора космического он нам не нужен. Остается лишь один выход.

– Но как мы объясним?

– Пройдет информация о том, что двигатели дали сбой. Быстро рассчитайте траекторию падения обломков «Прогресса», когда он будет сбит континентальной ракетой.

– Оператор, немедленный расчет траектории падения обломков корабля ориентировочно на пятой-седьмой минуте, – срывающимся хриплым голосом скомандовал севший к монитору лысый коллега седого.

– Но полет проходит штатно, – голос оператора.

– Без рассуждений, расчет траектории падения обломков. Выполняйте!

– Военные на связи, – донеслось из телефона. – Доложили в Генеральный штаб и наверх. Наземные средства так быстро не развернуть, они его не достанут. Подводная лодка в Арктике, они уже на связи. Они на открытой воде, у Северной Земли, не во льдах. Готовы к пуску ракеты.

– Бог мой, тридцать лет не было катастроф с космическими грузовыми кораблями, – застонал седой. – Подумайте, что начнется, как это воспримут. Такие убытки, потом возникнут проблемы с МКС, ведь следующее полетное окно только через несколько месяцев.

– Я готов к любому развитию событий, – отчеканил голос в трубке. – Но «Прогресс» с потенциально опасным грузом до МКС не долетит.

– Есть траектория падения обломков корабля. Дальность 1570 километров, если это произойдет на 325-й секунде полета. Район падения обломков Алтай, ориентировочно горная лесная местность, удаленность от крупных населенных пунктов, – доложил лысый, получив данные от оператора ЦУПа.

– 17.05. Пятая минута полета проходит штатно, – доложил второй оператор.

– Военные на связи. Команда о запуске ракеты ушла на подводную лодку. Вы верите в Бога, коллега?

Мужчина с сединой на висках, с мобильным телефоном, прижатым к уху, молчал.

– Полет проходит нормально, в штатном режиме. На девятой минуте ожидается отделение грузового аппарата от ракеты-носителя… Боже, что происходит??

Оператор буквально взвыл, потрясенный зрелищем, что внезапно открылось на мониторе.

– Цель успешно поражена. Военные рапортуют, – бесцветным голосом доложил говоривший на том конце мобильного.

– Я вижу, – сказал человек с сединой.

– Я тоже это вижу, – прошептал полный, руки его тряслись. – Такую работу загубили, такой корабль. Можем все коллективно писать заявления об отставке.

– Не об этом сейчас надо сокрушаться. Есть более важные вопросы. Коллеги, возникла нештатная ситуация, – объявил по громкой связи человек с сединой на висках. – Немедленно свяжитесь с представителями конструкторского бюро «Прогресс» и звоните в объединение «Энергия». Я собираю совещание по итогам запуска… то есть по итогам аварии, возникшей при запуске.

Где-то там, очень далеко от ЦУПа, в подмосковном Королеве, от космодрома Байконур, над лесами, над горами, в белых снеговых шапках, крохотная светящаяся точка, так похожая на раскаленную булавочную головку на фоне закатного вечернего неба, вспыхнула ярко-ярко и распалась на огненные части.

Так и не долетев туда, куда мы все так мечтаем попасть.

– Это случается лишь после очень холодной и долгой зимы. Такая зима приходит раз в несколько десятков лет, и оно спит, пережидая ее в своем логове. Копит свой лютый голод. Копит свою ярость. И темными ночами, когда ледяная крупа бьется в стекла окон как белый гнус, матери в поселках по всему тракту, матери в горных аилах пугают детей: берегись, оно там, в темноте, в тайге, в горной пещере. Когда почует запах весны, оно выберется наружу для новой охоты. И добыча его – мы.

Тубаларский шаман умолк, затянулся из трубки, глядя на огонь в очаге. Туристы – студенты Токийского университета, совсем притихшие, подвинули ему поближе свои диктофоны. Господин Тосияма Ито, его семидесятилетняя мать Юрико-сан и дочь Сатико-сан склонили ухо, проводник и гид Рюрик Гнедич зашептал им по-японски перевод.

Сергей Мещерский, сидевший тут же у очага в айлу-чуме, опустил голову, чтобы туристы, клиенты турфирмы «Столичный географический клуб», не заметили, что его душит смех.

Эх, и загнул на этот раз великий тубаларский шаман!

Струйки дыма, словно серые нити, устремлялись вверх в отверстие в крыше айлу. Когда стемнеет, можно даже разглядеть звезды в эту дыру. Дождь шел весь день. Но вот чуть-чуть распогодилось к вечеру. Надолго ли?

Инга – менеджер новосибирского филиала туристической фирмы – воспользовалась паузой, потянулась к термосу, желая предложить гостям шамана горячий кофе.

Шаман лишь сердито сверкнул на нее глазами. Великий тубаларский шаман сегодня был явно в ударе, вдохновение распирало его. А двоюродная сестра Инга – менеджер турфирмы – своей суетой с чашками-плошками могла испортить весь кайф.

Сергей Мещерский – основатель и владелец фирмы «Столичный географический клуб», он же туроператор, менеджер, логист, гид, переводчик с нескольких языков (увы, кроме японского и китайского), несмотря на врожденное чувство юмора и здравый смысл, обожал, когда великий тубаларский шаман, глотнув спиртяги, вот так, как сегодня, входил в раж.

Матвей Жадов, двоюродный брат Инги и компаньон по туристическому их с Рюриком бизнесу, выпускник филфака Новосибирского университета, из рода алтайских тубаларов, играл свою роль превосходно.

Сюда, в Чойский район в окрестности сельца Каракокша, где с началом туристического сезона великий тубаларский шаман с университетским дипломом разбивал на берегах реки в лесу свой походный лагерь, туристические группы заглядывали в гости по пути с Телецкого озера.

Туристов любили и холили, потакали их капризам, а потому решено было устроить все как можно более натурально. Уже в первых числах июня Матвей Жадов и компаньон Мещерского Рюрик Гнедич строили айлу – жилище шамана из жердей, покрывая все рубероидом. Лишь снаружи для пущего колорита рубероид маскировали корой.

И великий тубаларский шаман из своего офиса в Новосибирске на все лето переселялся в девственные леса Каракокши, к комарам.

Для того чтобы выглядел шаман как надо, Инга нанимала специальную портниху, и та неделями торчала в музее этнографии, копируя одеяние алтайского шамана: рубаху, штаны, куртку из овчины, обшитые бахромой из крученых веревок, полосками кожи, меха, белыми ленточками, медными бляшками, колокольчиками и бубенцами. Когда великий тубаларский шаман скидывал джинсы и куртку Nike и напяливал на себя весь этот прикид, когда брал в руки кожаный бубен и колотушку и начинал свой танец у огня с прыжками, вращением волчком, все это невероятное одеяние приходило в движение – полоски кожи, ленты, веревочные жгуты, змеи из шерстяных ниток летели по воздуху, кружа и переплетаясь, добавляя объема, превращая фигуру танцующего шамана в какое-то невероятное существо, выкликающее хриплым голосом имена духов леса и гор.

Но кульминацией всего представления являлся не танец, а вот это глухое бормотание у огня, когда, наплясавшись до упаду, великий тубаларский шаман откладывал бубен, брал в руки трубку, набитую табаком, и начинал рассказывать туристам сказки «черневой» тайги.

Он знал немало местных мифов, историй о духах, о воинах, о великой любви, об олене Золотые рога и Огненной красавице. Но туристы, как дети, почти всегда жаждали страшных сказок.

Жуткие истории Матвей Жадов любил сочинять сам. Недаром ведь окончил филфак университета. И когда на него волной накатывало вдохновение… вот как сейчас, он рассказывал воистину захватывающую дух сказку.

– Да, старики тут много чего необычного помнят и знают. Я сам слышал.

Это подал голос верный Рюрик – компаньон Мещерского Рюрик Гнедич. Не только блестящий переводчик с японского. Но и парень вообще на загляденье. С великим тубаларским шаманом они работали парой, пудря мозги доверчивым туристам.

Правда, Рюрик, пожелай он выступать сольно, тоже мог много чего порассказать о своих приключениях. Почти двухметрового роста атлет, капитан рыболовной шхуны с Камчатки, до этого проплававший пять сезонов на японских и сингапурских судах, побывавший в Японии, Новой Зеландии, Папуа – Новой Гвинее, потерявший, к несчастью, свою шхуну вместе со всем уловом в жестокий шторм у Командорских островов.

Это был обычный, хоть и очень сильный осенний шторм, и Рюрика Гнедича – капитана и судовладельца – этот чертов шторм разорил. Но вот странность, с тех пор как это случилось, Рюрик Гнедич рассказывал всем, даже близким своим друзьям, таким, как Сергей Мещерский, что вовсе не буря погубила его корабль, а проклятый НЛО, что «вдруг вынырнул из моря у самой нашей кормы».

Видимо, потеря бизнеса что-то там переклинила в мозгах отважного капитана. И с тех самых пор он просто помешался на пришельцах и вторжении инопланетян. Мещерский прощал своему компаньону это чудачество. В туристическом бизнесе от Алтая до Владивостока и Камчатки Рюрик Гнедич был незаменим. И как никто он умел общаться с требовательными японскими туристами. Они его просто обожали, бросали на мускулистого гиганта восхищенные взгляды, как, например, юная Сатико-сан вот сейчас.

А то, что каждую свободную минуту капитан Рюрик торчал в Интернете на UFO-сайтах и форумах, то это такая уж прихоть. К тому же, к счастью, в окрестностях сельца Каракокша мобильной связи пока не водилось, а следовательно, все ноутбуки, планшеты и айфоны не работали.

О селе Каракокша, где они останавливались сегодня днем по пути с Телецкого озера, Сергей Мещерский сохранил самые теплые, нежные воспоминания.

Ну, во-первых, в сельце имелась АЗС, и они заправили полные баки двух своих видавших виды внедорожников «Ниссан» (собственность турфирмы) и залили канистры про запас. Во-вторых, туроператор и менеджер Инга сразу же повела Сатико-сан и Юрико-сан, а также четырех студентов Токийского университета (русистов-филологов) в местный кондитерский магазин, и они, радостно курлыкая, затоварились конфетами, печеньем и восхитительными сушками к чаю.

В-третьих, в сельце их уже ждали лесники-проводники и топили две отличные бани. И в-четвертых, после парной, после отдыха они все до отвала наелись в местном кафе.

Японцы уминали жареные сосиски и картошку с отменным аппетитом, а каракокшинские фирменные соленья – огурцы с перчиком, моченая брусника, маринованный папоротник и кислая капуста – заставляли их поднимать большие пальцы – «Круто!», строить «рожки» в форме буквы V – виктория, даешь! И беспрерывно фотографироваться на телефоны и планшеты.

Мещерский знал, как только они доберутся до мест с мобильной связью и Интернетом, все эти снимки полетят на фейсбук – японским родичам и друзьям.

А пока Сатико и две японские студентки пили чай с малиновым вареньем в зале кафе, отделанном светлым таежным деревом, беспрестанно шептались, хихикали, косились лукаво на красавца Рюрика, пившего пиво в компании Мещерского и господина Ито, и показывали друг другу и официанткам кафе свои фотки, еще раньше загруженные в телефон, – снимки Чуйского тракта, Телецкого озера, а также горы Фудзияма, снимки потешных рисованных зайчиков и кисок с улыбающимися мордашками, снимки своих бывших бойфрендов и фотки улетного японского мороженого – эскимо на палочке в форме шоколадных пенисов.

Официантки фыркали и смеялись, японки кланялись, благодаря за гостеприимство, а семидесятилетняя мать господина Ито – двужильная, невероятной выносливости бывалая туристка – лишь качала головой и улыбалась благожелательно.

Здесь, в айлу великого тубаларского шамана, она тоже качала головой, слушая перевод. Но уже без улыбки, очень серьезно, словно верила всем этим алтайским побасенкам.

– И вот, когда весной оно выходит наружу, лишь голод его вожатый. Поймать и задрать оленя… Но олени бегают быстро, их трудно догнать. Убить медведя в берлоге? Но медведи после зимней спячки растеряли свой жир. Оно сильное и шибко злое, оно ищет медвежью берлогу. И тайга оглашается рычанием и воем. И скоро все кончено, лишь кровь на снегу. Таежные падальщики растаскивают медвежьи кишки по проталинам. Но его голод не утолен. Зима была такой долгой. Оно убило медведя и пожрало его печень. Теперь оно хочет убить человека и сожрать его сердце.

Голос великого тубаларского шамана тихий, монотонный. Рюрик Гнедич шепчет свой перевод господину Ито и его семейству, студенты и студентки понимают по-русски. Сухие сучья потрескивают в очаге, багровое пламя бликами играет на стенах айлу, освещая их лица.

– Старики тут кое-что рассказывают, но нехотя, словно чего-то боятся, – закончив перевод, Рюрик «подключается» к действу. – Я слышал, у этого ОНО много имен.

– Ни одно да не будет названо к ночи, – великий тубаларский шаман откладывает трубку и берется за свой бубен. – Это не злой дух, не Алумасу, не орлог из подземной пещеры, не сын леса. Ибо сын леса не станет затаптывать огонь в очаге и протыкать человечий глаз острой иглой. Орлог любит пугать, Алумасу любит вредить, но ни один из них не осквернит свой рот кусками плоти, содранной с человечьего лица. ОНО охотится на людей и пожирает их плоть, ест человечину. ОНО не злой дух, ОНО гораздо хуже, страшнее, ибо для него нет закона и духи предков против него бессильны. Гнев Эрлика породил его… Эрлик однажды возжелал потягаться с великим Ульгенем, отцом всего сущего. Но был посрамлен. ОНО – плод его ярости, ужас для всех земных созданий бога Ульгеня. ОНО охотник и пожиратель, ОНО – чудовище ночи и дня. Никто не выживает, встретившись с ним в тайге или на дороге. А потом лесники и охотники находят в лесу кости и черепа, прибитые к стволам пихт. И следы его когтей на коре, кровавые метки, что оно оставляет на деревьях, говоря нам: вы все – моя добыча и я еще не сыт вами. Я голодный после долгой зимы.

Семидесятилетняя Юрико-сан – двужильная, бывалая туристка – что-то зашептала Рюрику, и тот перевел:

– Юрико-сан интересует, в каком виде сын гнева Эрлика употребляет мясо человека – в сыром или как-то обрабатывает? Жарит?

– Сын гнева… не совсем точно, скорее плод гнева Эрлика, – изрек великий тубаларский шаман, легонько стукнув колотушкой в бубен. – Оно не имеет пола и совокупляется само с собой. Когда оно ловит человека…

– Ну все, пошло-поехало, – шепнула Инга Мещерскому. – Теперь братца уже не остановить. Пойду воздухом подышу, не хочешь со мной? Вон глаза у тебя от дыма как у кролика красные.

Они выбрались из айлу. Глотнув свежего бодрящего смолистого воздуха, Мещерский аж поперхнулся, закашлялся. Инга подошла, плавно, соблазнительно вертя бедрами, обтянутыми узкими джинсами, и постучала его легонько по спине.

– Москвичонок ты мой, – пропела она, улыбаясь. – Дыши, дыши полной грудью, воздух наш таежный лучше вина. А по-крупному мы с этих япошек наварили бабок, да? Выгодный тур, давно такого не было. Вот устроим им еще конный поход к каракокшинской пещере, и за это с япошек слупим, а потом ты сядешь в самолет и улетишь в свою Москву. И я тебя долго не увижу, может, вообще никогда?

– Ты такая красивая сейчас, Инга!

Наверно, и правда, пьянящий смолистый воздух кедровой тайги тому виной, или этот вот потрясающей красоты закат над сопками, а может, рокот и плеск реки, что течет в лесу совсем рядом с биваком шамана и палаточным лагерем, устроенным для туристов, где каждая палатка – еще пуста и так и зовет уединиться, но Мещерский внезапно ощутил небывалый прилив сил, голова пошла кругом.

Инга – маленькая, плотно сбитая, черноволосая, с щеками, как наливные яблочки, улыбалась ему. Красавица из рода тубаларов в рваных своих джинсах в облипочку, шнурованных ботинках и жилетке-дутике казалась ослепительной на фоне тайги. Мещерский отлично знал, что она крутила роман с Рюриком, они хоть и не жили вместе открыто, но не делали тайны из своих отношений.

– И ты такой славный, только вот борода у тебя прямо ужас какая, – Инга подошла вплотную и запустила пальчики в бороду Мещерского, с которой он, как истый путешественник, не расставался вот уже два года. – Мохнатка ты моя, а мою мохнатку хочешь потрогать?

– Инга, я… ох, что ты делаешь… прекрати… нет, не останавливайся…

Ее руки блуждали, пальцы ласкали нежно и требовательно, Мещерский запрокинул голову – в просвете между деревьями он видел вечернее небо. Инга, наступая, начала подталкивать его к ближайшей палатке, на ходу расстегивая куртку, рубашку, брючный ремень. Мещерский млел от блаженства и видел высоко-высоко над собой крохотную яркую точку, словно там, в небесах, кто-то пришпилил бусинку или ягоду…

И вдруг этих бусин, светящихся алым в небе, стало несколько. И над тайгой, над сопками, над селом Каракокша, над биваком шамана послышался гул. Как будто там, наверху, кто-то включил силовую установку, гул перешел в грохот, рев, свист.

Из айлу выскочил Рюрик Гнедич, за ним японские туристы и сам великий тубаларский шаман Матвей Жадов.

– Матюша, что это такое? – испуганно воскликнула Инга; отпрянув от Мещерского, она уставилась в небо.

Японцы залопотали, кинулись к рюкзакам, сложенным у входа в айлу, доставать фотокамеры.

Что-то прочертило небо, вспоров горизонт огненной вспышкой – со свистом и гулом, но очень далеко. А потом раздался взрыв, такой, что земля под ногами дрогнула.

– Что это такое?! – завопила Инга.

– Вторжение, вот что это такое! – Рюрик Гнедич тыкал пальцем в небо. – Я же вам говорил, а никто меня не слушал. Они уже тут, они прилетели! Боевой крейсер на орбите высаживает десант. Тут аномальная зона, тут их база!

– Какая еще база, чья? Что ты городишь? – великий тубаларский шаман выхватил из кармана своего фантастического одеяния мобильный, пытаясь тоже заснять небывалое явление.

Мещерский глянул на Рюрика. Неизвестно, припомнилось ли бравому капитану то происшествие в шторм у Командорских островов, когда он потерял свою шхуну, только лицо его, обычно очень привлекательное, мужественное, сейчас напоминало лицо безумца.

– Пришельцы! – гаркнул он. – Мать вашу, чертовы инопланетные уроды, ну я вам сейчас покажу, я вас тут всех, гадов, в землю зарою!

В небе над сопкой полыхнуло багровое пламя. И от нового взрыва снова дрогнула земля. А потом опять послышался свист и грохот, и на миг они все точно ослепли от новой вспышки.

– Рюрик, стой, куда ты?

Но великан-капитан с помповым ружьем в руках, выхваченным из палатки, оттолкнул Ингу, которая тщетно пыталась остановить его, и бросился в лес, не разбирая дороги.

– Рюрик, вернись, вот дурак! – великий тубаларский шаман всплеснул руками, его окружили японские туристы.

– Он сказал, там пришельцы, прикольно! – тараторила студентка-русистка. – Суперприкольно! Надо смотреть пришельцев! Пошли, пошли, все вместе, быстро, быстро!

– Уважаемые господа, никто никуда не идет, все остаются в лагере до выяснения причин происходящего, – Мещерский пытался успокоить клиентов.

Но куда там! Студенты уже подхватывали, напяливали рюкзаки, бывалая туристка Юрико-сан уже шагала по направлению к реке, за ней решительно поспешал ее обычно флегматичный сын господин Ито. Возле Мещерского осталась лишь Сатико.

– Господа, друзья, я вас прошу, сохраняйте спокойствие!

– Пришельцы, надо смотреть сейчас, надо идти быстро, быстро туда! – японские студенты и ухом не вели.

Мещерскому, Инге ничего не оставалось, как ринуться вдогонку за ними.

– Я возьму ружье, – сказал Матвей Жадов, отшвырнув бубен и колотушку. – Нужно в первую очередь найти Рюрика. Парень совсем свихнулся. Мне кажется, там, в тайге, упал самолет. Хотя на самолет это не слишком похоже.

Точно что-то лопнуло там, в небе, снова – так громыхнуло. Они все ждали нового взрыва, но в воцарившейся над лесом тишине зашумел ливень.

Крупные капли падали на лесной ковер из хвои и прошлогодней листвы. Дождь припустил с невероятной силой, и уже через пять минут все потонуло в потоке воды, низвергающейся с небес.

Дождь погасил пожар, занявшийся в черневой тайге сразу после взрывов. Дождь как завесой прикрыл все.

Словно и не падало НЕЧТО с небес, распавшись на отдельные фрагменты. Мещерский, Инга, японские туристы, Матвей Жадов, догнавший их с отцовской охотничьей двустволкой, разом промокли насквозь.

А потом они поняли, что заблудились, при таком дожде в быстро наступающих сумерках в тайге не видно ни зги.

А затем и совсем не повезло. Они слишком поздно поняли, что под ногами у них не раскисшая земля, а клюквенное болото. Сергей Мещерский зажег карманный фонарь.

– Идем очень осторожно, за мной, по моим следам, – скомандовал Матвей Жадов. – Вперед никто не вырывается, тут, может, и просто мелкое болото, а может, и трясина.

Клюквы на кочках – видимо-невидимо, всюду, куда доставал свет фонаря, а под ногами чавкает болотная жижа.

Мещерский как-то сразу потерял счет времени – сколько они бродили по этому чертову болоту? Ведь где-то рядом совсем опушка леса и берег реки, и сельцо Каракокша. Там, наверное, все переполошились из-за взрывов. Но что это было?

– Я думаю, это упал метеорит, – словно отвечая на его мысли, сказал великий тубаларский шаман, останавливаясь, чтобы японские туристы смогли передохнуть. – Напрочь отметая все, что вообразил себе наш капитан…

– Почему это отметая, а вдруг он прав и это было НЛО? – Инга вступилась за Рюрика Гнедича. – Я дико за него волнуюсь, куда его понесло – один, ночью, в тайге. Братец, ты сказал: надо сначала его найти. Как мы его найдем, если мы сами в болоте увязли?

– Я вас выведу. Спокойствие, только спокойствие, – Матвей изловчился и прыгнул на кочку. – Кажется, тут уже посуше, о черт…

Он провалился в трясину по пояс.

– Матвей, держись! – Мещерский опустился на колени. – Только не двигайся, сейчас я тебя вытащу.

Кто-то очень быстро ползком обогнал его по хляби. Бывалая двужильная туристка Юрико-сан, бросая какие-то команды своему сыну господину Ито, как истый самурай, презрев опасность, первой добралась до тонущего в болоте. Она ползла чуть ли не по-пластунски, не боясь испачкаться в тине: во вставных своих зубах, всегда поражавших Мещерского неестественной белизной, она сжимала конец крепкой альпинистской веревки, извлеченной из своего рюкзака.

Добравшись до кочки, она ловко сделала из веревки лассо и накинула его на плечи великому тубаларскому шаману, веревка соскользнула вниз на пояс, и Юрико-сан затянула петлю, потом бросила конец сыну.

Тот ухватился за веревку, затем за веревку ухватился Мещерский, после Инга.

Так, наверное, тянули репу в старой сказке. Великий тубаларский шаман, подбадривая их тревожными воплями, наконец выбрался на сухое место.

А потом они все услышали, как над тайгой в ночи снова раздался какой-то звук – не взрыв, рокот винтов.

– Вертолет летит! Вон, огоньки мигают. Это нас ищут, эй! – Обалдев от клюквенного болота, Мещерский уже начал выдавать желаемое за действительность.

– Это не нас ищут. Чтобы полетели ночью и в такой дождь… – Великий тубаларский шаман, задыхающийся, весь облепленный грязью, взял руку Юрико-сан, всю тоже в болотной тине, и поцеловал. – Аригато… мерси… вы мне жизнь спасли, мадам.

Вертолет пролетел над тайгой.

– Пока дождь и темень, отсюда не двинемся, сейчас костер разведу, – Мещерский оглянулся, светя фонарем. – Инга, жидкость для растопки у тебя?

– Неприкосновенный запас, вещи же в лагере остались, в палатках, но чтобы костер разжечь и согреться, нам хватит, – Инга достала из рюкзака топорик и начала рубить ветки мокрых кустов.

Они разожгли костер, но дождь заливал его нещадно. Замерзшие и промокшие, они ждали рассвета.

И рассвет принес невероятные приключения.

– Снова вертолет летит, и не один, кажется, целых три!

Мещерский вздрогнул: он кемарил, нахохлившись, как промокшая ворона, у потухшего костра.

Вертолеты летят над тайгой, туда, на восток. А это еще что такое?

Гул, рев мотора, лязг металла.

В неверном свете брезжащего утра Мещерскому, да и всем им (а вы посидите ночь на клюквенном болоте под проливным дождем!) померещилось, что… нет, что же это за звук? Или прав был капитан Рюрик и вот сейчас, сейчас над чащей лесной, ломая вековые кедры как спички, поднимется боевая машина инопланетян, марсианский боевой треножник?

Ломая кусты и молодые деревца, перед ними возник БТР с сидящими на его броне солдатами в какой-то не совсем обычной форме – не полевой, походной, а… такую в фильмах показывают про «вирусы».

– Кто такие? – громыхнуло в мегафон с борта бронетранспортера.

– Мы туристы, я менеджер и устроитель тура, а это наши японские гости. Мы на болоте заблудились.

– Сейчас мы вас оттуда достанем. Что с вами за иностранцы?

– Я же сказал, тут с нами японские туристы, мы из лагеря, что возле Каракокши. Скажите, что произошло? Мы слышали взрывы вчера вечером.

– В тайге упал космический корабль.

В мегафон это прозвучало так невероятно, что у Мещерского подкосились ноги.

– Это правда пришельцы? Тарелка упала летающая? – взвизгнула Инга.

– Девушка, потерпел катастрофу грузовой космический аппарат «Прогресс», – донеслось в мегафон. – Об этом весь вечер, все утро по телевизору бубнят. Оставайтесь на месте, сейчас мы вам окажем помощь.

К ним уже спешили солдаты со срубленными жердями. Но жерди не понадобились. Через четверть часа они все уже выбрались на сухое место к бронетранспортерам.

– Вас сейчас доставят в населенный пункт, – распоряжался всем офицер в защитном костюме, но без знаков различия. – Больше с вами никого нет?

– У нас товарищ в тайге.

– Тоже японец? Иностранец?

– Нет, мой компаньон, он решил, что это пришельцы, инопланетяне. Глупо, конечно, – Мещерский старался говорить спокойно. – Мы его пошли искать и вот на болоте заблудились.

– А это что за чучело? – офицер указал на испачканного грязью Матвея Жадова.

– Это наш шаман, то есть это мой компаньон, он участник фольклорного представления, мы туристам показывали.

– Так, ладно, вы все сейчас отправитесь в населенный пункт, тут в районе введен режим чрезвычайной ситуации, вам здесь находиться нельзя.

– Но у нас товарищ в тайге пропал!

– Слушай, командир, может, я, по-твоему, и чучело, – Матвей Жадов взвесил на руке двустволку, которую чудом не утопил в болоте, – но без друга, без Рюрика, я отсюда не уйду. Вы обломки «Прогресса» ищете, а мы товарища.

– Вы все немедленно отправитесь в населенный пункт. Без пререканий.

– Ты местный, командир? Судя по всему, нет, а я в тайге вырос.

– И я, я тоже вырос в тайге, – соврал Мещерский. Промокший, озябший, он не собирался бросать капитана Рюрика в лесу.

– Ладно, вы двое с нами. А девушка и иностранцы в населенный пункт, – командир в защитном костюме скользнул по ним взглядом. – Думаю, хуже, чем сейчас, вам уже не будет.

Ингу и туристов усадили на один из бронетранспортеров, и он, меся гусеницами грязь, развернулся, газуя.

Военные пользовались навигатором и беспрестанно терзали походные рации. Мещерский ощутил под собой холод военной брони. Боевая машина устремилась в тайгу.

– Где Черное урочище?

– Не близко, командир, – сказал Матвей Жадов. – А что, «Прогресс» там упал? Мы видели несколько вспышек в разных частях неба, и взрывов тоже было несколько.

И словно в ответ на его слова где-то наверху снова включили мощную силовую установку – такой раздался гул.

И гигантская тень заслонила собой утреннее серое небо. Вынырнув из низкой плотной облачности, над тайгой пролетел огромный самолет. Огромный, как дом!

– Это же грузовой «Руслан»! Да тут и аэродрома такого нет, чтобы он сел! – воскликнул великий тубаларский шаман.

– А говоришь, в тайге вырос, – усмехнулись военные. – Ты много чего тут, парень, не видел.

И это оказалось чистой правдой.

Они выехали на берег реки Саракокши. И Мещерскому показалось, что он очутился в гуще учений, максимально приближенных к боевой обстановке, – бронетранспортеры, солдаты, военный полевой госпиталь, палатки, огромное количество техники.

А потом на их глазах склон сопки, густо засаженной лесом, начал подниматься вверх – вместе с деревьями, почвой, словно его выдавливала какая-то сила и… открылся вход в уходящую горизонтально в недра горы шахту. Мещерский увидел внутри асфальтированную дорогу, освещенную яркими прожекторами, по которой, урча моторами, катили военные грузовики-вездеходы. Показался вездеход-амфибия, совершенно уж фантастического вида мобиль.

– Мать моя женщина, – ахнул великий тубаларский шаман. – Ты только глянь.

– Не каждый день космические корабли с неба падают, – тихо ответил Мещерский. – Но уж правда все как-то слишком… я и представить себе не мог, что тут в этой глуши, в тайге…

– А тебе не кажется, что они ищут не просто обломки ракеты?

– Я вижу войска химзащиты, они боятся, наверное, что топливо могло разлиться.

– Я не о топливе, хотя… возможно, ты и прав, – великий тубаларский шаман Матвей Жадов озирался по сторонам. – Но Рюрик-то наш где? Что с ним случилось?

Они что-то там кричали, пытаясь остановить его. Они не понимали, что самое страшное уже произошло. То, что порой являлось ему в снах и дико пугало. И он просыпался – потный, дрожащий, чувствуя себя таким одиноким, таким беззащитным, потерянным, голым, уязвимым для всякого зла.

Они что-то там кричали, пытались остановить его. Но он даже не оглянулся. Сжимая в руках помповое ружье, он ринулся один в тайгу, чтобы встретиться лицом к лицу с…

Рюрик Гнедич, капитан рыболовного флота, потерявший свое судно у Командорских островов, остановился. Дыхание сбилось от крутого подъема в горы. Только раз он пересек дорогу Каракокша – Уймень, но это было давно, еще только-только смеркалось. А сейчас уже глубокая ночь. Он шел без остановки несколько часов подряд. Дождь, хлынувший как из ведра, промочил насквозь всю его одежду. Но теперь ливень начал стихать, обратился в морось.

Сквозь дождь и непогоду Рюрик слышал рокот винтов – вертолеты кружили над тайгой. Но где-то далеко, в той стороне, которую он оставил позади.

Вертолеты что-то искали, презрев риск нелетных условий. И Рюрик Гнедич представлял себе ТО, ЧТО ОНИ ИСКАЛИ, в самых разных ипостасях.

Воспаленное воображение рисовало адские картины инопланетного вторжения. Омерзительного вида существа – шестиглазые, восьминогие, облепленные наростами – антеннами, щупальцами, боевыми клешнями, крылатые и лишенные крыльев, с клыками, с ротовыми присосками, зубастые, покрытые чешуей, как броней, энергичные, разумные, но всегда беспощадные, беспощадные, беспощадные и такие чужие… бесконечно чужие… не земные, не наши… делали свои первые шаги по планете, покинув свой космический челнок, приземлившийся в тайге.

В отличие от Мещерского, Инги капитан Рюрик Гнедич ни на минуту не сомневался, что в тайге приземлился именно космический корабль.

Сжимая помповое ружье, не чувствуя усталости, боли в сбитых о камни ногах, не чувствуя ссадин, что оставляли на коже острые сучья, так и норовившие выколоть глаз в темноте, он шел и шел вперед.

Так поступают все одержимые или безумные, или герои. Кем был капитан Рюрик Гнедич, компаньон Сергея Мещерского, в тот момент?

Через какое-то время начало светать. Он упал на камни и лежал так долго, пока лучи зари…

Может, он впал в забытье на долю секунды. А когда очнулся, понял, что само небо посылает ему знак. В узкую щель между серых туч на востоке сочился розовый свет. И этот свет, точно облако, висел над урочищем Кереде.

С вершины сопки Рюрик Гнедич увидел это место. Вертолеты и те, кто их послал, пока еще сюда не добрались. Ну, что же, и один в поле воин, когда речь идет об атаке инопланетян.

Спуск занял у него два часа, потом он еще проплутал в тайге, пытаясь отыскать русло ручья, которое, как он помнил, по карте выводило как раз к урочищу Кереде.

Тайга давно проснулась, но кругом было необычайно тихо. Не слышно ни птиц, ни зверья. Может, дождь тому причиной, все живое попряталось, но дождь кончился. И потянуло свежим ветерком с запада. На столетних пихтах заколыхались длинные бороды висячего мха – дождевые капли как серый жемчуг. Мокрая трава в урочище Кереде поражала своим ростом. Папоротники, заросли жимолости, дикой смородины. Пока Рюрик Гнедич продирался сквозь них, он весь вымазался соком ягод.

Голова кружилась от усталости, сердце глухо било в грудь, он чувствовал, что дошел, что вот сейчас все свершится, он увидит их… этих космических недоделанных гадов, лишивших его корабля, лишивших его душевного равновесия, спокойствия, сделавших из него вот такого психа…

Инга, Инга, смуглая, горячая, его любовница Инга, часто твердила, что он псих, и порой, особенно в моменты после жаркого секса в походной палатке, он ловил на себе ее взгляды – жалость, сочувствие, боязнь. Мол, что же ты, парень, вот минуту назад показывал себя таким молодцом, дарил такое наслаждение, что же ты снова чудишь. Псих…

Сейчас он докажет всем, в том числе и ей, что он не сумасшедший, не спятивший на пришельцах тип. Они существуют. Они пришли. Они уже здесь.

Сминая папоротники, не давая себе труда таиться и прятаться, Рюрик Гнедич с помповым ружьем наперевес вышел на прогалину.

Сначала ему показалось, что это открытое место – берега того самого ручья. А потом он увидел обугленные стволы елок, черную траву под ногами. Дождь здесь славно поработал за ночь, а иначе не миновать бы большого пожара в тайге.

Но даже и сейчас, во всей этой сырости, земля, трава, обугленные пни все еще дымились.

Кругом, насколько хватало глаз, – пепелище. Кругом, насколько хватало глаз, валялись обожженные стальные обломки.

Никакой летающей тарелки инопланетян. Никаких шестиглазых, восьминогих, никаких чужих.

Рюрик Гнедич тупо смотрел на кусок стальной обшивки. На черной от сажи поверхности еще различимы буквы «С ЮЗ».

И внезапно снова что-то переклинило в мозгу отважного капитана Рюрика. И он опять увидел себя в заливаемой водой рубке родной шхуны. Шторм, сильный шторм у Командорских островов.

Большая волна ударила в борт и перевернула старенькую шхуну, как детскую игрушку. Не было никакого НЛО, выныривающего из воды у самой кормы. Волна перевернула судно. За три минуты до этого он успел выбросить за борт надувной плот с радиомаяком. Все четверо членов его команды спаслись в ту штормовую ночь.

Рюрик Гнедич осторожно двинулся вперед. Среди обломков валялось несколько контейнеров. Один из них не сгорел. Точнее, внешний контейнер обуглился до черноты, а вот внутри него что-то блестело.

Рюрик подошел. В сгоревшем контейнере находился еще один из какого-то металла, обшивка его треснула и разошлась. Внутри полно битого стекла.

И там было еще что-то, закрытое, запаянное, а теперь такое незащищенное, доступное.

Рюрик Гнедич отложил ружье, опустился на колени и с любопытством наклонился над разбитым контейнером.

В час пополуночи на учебном аэродроме «Райки», официально закрытом еще в пятницу для полетов и тренировок по причине ремонта взлетной полосы, уже не велось никаких ремонтных работ. Техника – бульдозер, асфальтоукладчик – покинула территорию аэродрома в девять часов.

Но закрытый для полетов аэродром не дремал. Два техника, диспетчер и двое охранников курили на летном поле, вдали от постылых табличек «Не курить! Опасно!».

Диспетчер то и дело поглядывал на моднейшие дорогие наручные часы.

– По всем существующим нормам они уже должны подъехать.

– Сорок минут уже лишних ждем, – сказал техник, зевая во весь рот. – Я всю ночь их тут караулить не нанимался. Самолет заправлен, готов к полету. А что, летчик у них свой, что ли?

– Вроде как свой, – ответил диспетчер.

– Интересно, а кто нам тогда самолет обратно перегонит? Ну, в смысле потом?

– Перегонят, там не оставят. И вообще это не наше дело. Нам платят за подготовку полета. И за то, чтобы аэродром был чистый, без разных там любопытствующих.

– Это ж надо взять и закрыть аэродром на столько дней. И все для того, чтобы какая-то фигня улетела, себя потешила, – не унимался техник, – и что, разрешение на ночной полет есть?

– Все у них есть. Сейчас, наверное, приедут.

В эту минуту, когда техник снова открыл рот, чтобы одновременно зевнуть и потом возразить, раздался сильный взрыв.

Они не поняли сначала даже, где это – в поселке, за лесом, на шоссе?

А потом сухо и отчетливо защелкали выстрелы. Бах-бах-бах! И автоматная очередь – словно град железный ударил по жести.

– Полундра, это что же? Стреляют?! Где это?

– Да не, это со стороны дороги!

Техники, диспетчер загалдели все разом. Молодой охранник сунулся было:

– Я побегу посмотрю!

– Стой, не смей, слышишь? Еще не хватало, чтоб тебя там убили. Звони в полицию!

Автоматная очередь, затем еще одна. И лишь эхо над темным аэродромом.

– Алло, ОВД… полиция? Это с аэродрома «Райки» звоню. Немедленно приезжайте, у нас тут прямо война какая-то, стреляют! Ах, вам уже с дач звонили и из поселка тоже… Едете уже? Они сказали, что уже выехали на место, – охранник оторвал от уха мобильный.

Все стихло в ночи. В лесу, на шоссе, над аэродромом.

Словно и не стрелял никто и нигде. Словно все это почудилось, приснилось. Но ведь не спали же они.

– Я все-таки пойду гляну, хоть за ворота выйду, – молодому охраннику не терпелось поучаствовать в событиях, которые он лишь слышал, но не видел.

– Не смей, я сказал, то есть один не ходи, – старший из всей компании по должности – диспетчер – сунул в рот сигарету. – Мы все сейчас выйдем за ворота, посмотрим, оценим обстановку.

Они двинулись через летное поле в направлении ангаров, конторы-диспетчерской и главных ворот. Шли неторопливо. Никому особо не хотелось покидать территорию аэродрома.

– Разборка. Братва счеты сводит, – техник прислушался. – Ишь ты, словно умерло все. А это что?

– Это сова кричит, – молодой охранник разбирался в орнитологии.

– Стрелка бандитская, точно, – гнул свое техник. – Наши-то заказчики-пассажиры где?

Они подошли к воротам, и в эту самую минуту на шоссе вдали показались огни фар.

– Едут, если они не в курсе, не слышали ничего, то мы им ничего и не скажем. Приехали – улетели. А разборка, стрелка – это не их дело, потому что…

Вой полицейских сирен оглушил. Вереница полицейских машин, сияя мигалками, мчалась по шоссе мимо аэродрома.

– Эй, это мы вам звонили! Мы вас вызвали! Там стреляли и что-то взорвалось! – Торопыга охранник ринулся к воротам, распахнул их настежь.

Но полицейские машины промчались мимо на огромной скорости. И вот лишь красные габаритные огни в ночи.

И тут внезапно где-то там, куда они так стремились, раздался еще один сильный взрыв. И что-то треснуло и грохнуло так, что техники и диспетчер в ужасе застыли на месте.

И лишь неугомонный молодой охранник, подстегиваемый любопытством и страхом, как черт из табакерки выскочил на дорогу.

– Мост! Там мост через речку взорвали! – истошно завопил он в следующую минуту. – Одна тачка ментовская перевернулась! Айда туда, надо помочь! И тащите огнетушители, если там машины загорятся, то нам тут всем на аэродроме кранты, у нас сколько горючего в ангарах!

Шорох осыпающейся земли, треск корней – и земля уходит из-под ног. Склон таежной сопки словно в фантастическом сне начинает подниматься, подниматься, заслоняя собой утреннее небо – вместе с лесом, мхами, дерном, хвоей, разбросанными тут и там валунами.

Внутри сопки взору открывается туннель – асфальтированная дорога, две широких полосы. БТР въезжает внутрь, а навстречу тоже движутся БТР, грузовики с солдатами в костюмах радиационной и химической защиты, машины-амфибии и вездеходы колоссальных размеров.

БТР по подземному шоссе едет в самые недра горы, и вы, потрясенный, видите… что же вы видите там, внутри?

Огромное пустое пространство. Сопка полая, это вроде как купол над гигантским залом. Что-то вроде сборочного цеха или подземного секретного завода, но сейчас тут нет никакого производства.

Потрясающая воображение законсервированная военная база времен «холодной войны». Как вы потом узнаете, БРА – база ремонта авиадвигателей.

«Бывало, едем сюда по дороге, а спутник там… ну там, сам знаешь где, уже следит… Сто метров проехали, стоп, глуши мотор, чтобы спутник не засек».

В глуши, в черневой тайге, в горах – и такое сооружение. Но сейчас тут никакого производства, это законсервированная военная база «на всякий случай». Склад техники быстрого развертывания.

На такой случай, вот как сейчас, ведь не каждый день с неба падают космические корабли.

Сергей Мещерский… свет прожекторов еще слепил его глаза там, в подземелье, и легкие были заполнены выхлопными газами военной техники, с ревом двигавшейся из недр сопки наружу. Он ощущал под собой холодную броню БТР, на котором сидел, и слышал, как по рации на груди старшего офицера в костюме химзащиты без знаков различия звучали хриплые команды… Так вот, видя, слыша, чувствуя все это и тот пряный холодок страха и любопытства, царапающий его позвоночник, он лишь крепче сжал в руке китайские палочки для еды и ткнул ими…

– Сереженька, официант тебе суп принес, как ты и заказывал. Отложи палочки, возьми ложку. Где ты все витаешь? Ты совсем не слушаешь, что я тебе говорю.

Все ушло, все пропало. Склон таежной сопки захлопнулся. И они… он, Мещерский, и великий тубаларский шаман Матвей Жадов остались внутри, на этой законсервированной базе времен «холодной войны». А тут за уютным столиком китайского ресторана сидел совсем другой Сергей Мещерский, он отложил палочки, послушно взял фарфоровую китайскую ложку.

Супчик том-ям. И улыбнулся сидевшей напротив него Кате.

Катя – Екатерина Петровская, капитан полиции и криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области – смотрела на него с сочувствием.

Улыбается Сережечка Мещерский, улыбается нежно и рассеянно. А сам он где – бог весть, только не здесь, в своих думах.

Друг детства, такой, что водой не разлить. Правда, не ее, а Драгоценного В.А., то есть мужа Вадима Кравченко, который именуется так на домашнем жаргоне до сих пор, несмотря на то, что он в принципе уже муж бывший.

А вы молчите, если ничего не знаете.

Катя вздохнула. Охо-хо… грехи наши на веревочке…

Впрочем, эта фразочка из репертуара того же Драгоценного, как и прозвище, как и многое другое. Как и этот вот ее визави Сережечка Мещерский. Давно не виделись с милейшим Мещерским. С того самого дня, кажется, когда он в коридоре ОВИР, куда Катя ездила за новым загранпаспортом, чтобы ехать в Германию и обговаривать там с Драгоценным условия расторжения их брака, топал ногами, сначала шипел, а потом и вообще кричал на нее – блажил: «Я не позволю тебе с ним развестись! Ты не можешь его бросить, не смеешь его бросить. Это подло. Думаешь, я на тебе женюсь? Так вот – я на тебе не женюсь!!»

И все в таком духе, таком разрезе…

Ох, отчего же так все сложно?

Сто лет ведь знали друг друга. И Кате всегда казалось, что уж милейший Сережка Мещерский у нее вот где. Стоит лишь пальчиком его вот так поманить однажды, и он…

Маленькие парни наполеоновского роста боготворят высоких девиц на шпильках.

Однако, как видите, в своих оценках и предположениях Катя ошиблась. И сейчас ей хотелось лишь одного: чтобы с Сереженькой Мещерским у них стало все как прежде. Дружба это ведь такое сокровище. И сколько бы новых друзей вы ни приобретали по жизни, сердце ваше принадлежит без остатка друзьям старым.

О том, что они «не виделись с того самого скандала в ОВИР», Катя, пожалуй, загнула. Они, конечно, виделись, и Мещерский звонил ей – в основном для того, чтобы как по испорченному телефону передать ей то, что опять же по мобильном сказал ему Драгоценный из своего забугорного «далека».

Муж Вадим Кравченко бессменно теперь находился при своем работодателе, старом и хвором олигархе Чугунове, который лечился за границей от своих многочисленных болезней и уже прямо во всех разговорах, письмах и публичных речах называл своего начальника личной охраны Вадима Кравченко «сынок».

Мой сын… у старого хворого Чугунова не было детей. В самом начале своей службы у Чугунова Драгоценный терпеть его не мог. А теперь через столько лет, через столько клиник, госпиталей, операций, санаториев относился к нему как к больному беспомощному отцу.

Кто поймет мужчин? Кто влезет в их мозги? Катя как-то осталась в стороне от всех этих сложных мужских взаимоотношений.

Впрочем, в их расставании с Драгоценным было две трети ее вины. Она ведь первая изменила мужу.

А теперь вот Сережечка Мещерский после стольких своих странствий и путешествий внезапно возник и пригласил ее в китайский ресторанчик.

Где сидит и мечтает – явно не о ней. И даже не слушает, что она говорит.

Эта его нелепая борода… И как можно ходить парню по Москве бородатым?! Ладно в экспедициях, где его там носило эти полтора года – на Алтай, кажется, потом в Китай, в Монголию, затем в Пакистан.

– Когда ты бороду сбреешь? – спросила Катя прямо.

– Что? А, бороду… тебе не нравится? А некоторые говорят, мне идет.

Не хотела Катя, а так вся и всколыхнулась. Ясно, кто эти «некоторые».

Это та девица, что говорит этакой сорочьей скороговоркой по телефону: «Алле! Алле!» Как-то Катя сама позвонила Мещерскому домой – в квартирку с географическими картами на стенах вместо обоев, которую они так любили за уют и беспорядок когда-то и которая тоже словно канула в небытие. А трубку сняла какая-то бабенка… нет, ну понять-то можно Сережку, конечно, все имеют право на личную жизнь, но Катя тогда едва не грохнула мобильный об стену с досады.

Ей всегда казалось, что маленький деликатный Сережечка Мещерский пришпилен к ее юбке. И так будет вечно.

Потом Мещерский, как видно, спохватился и стал объяснять, плести какую-то историю. Та, мол, что у меня дома, это Инга. Ей просто в Москве остановиться не у кого, она из Новосибирска прилетела только что.

Катя сказала, что ничего не имеет против. Развлекайся!

Но Мещерский пустился в дальнейшие объяснения. Это, мол, совсем не то, что ты думаешь.

Да я и не думаю ничего.

Нет, это совсем, совсем не то. То есть там, на Алтае, она пыталась, и кое-что, конечно, было. Я ведь мужчина!

Кто бы спорил, Сережечка!

Но даже тогда ничего серьезного не было, потому что у Инги есть… то есть был парень. Рюрик Гнедич его звали, он в прошлом моряк, а сейчас мой компаньон по турбизнесу и друг.

Это называется любовный треугольник – вставила тогда, помнится, бессердечная Катя.

Да нет, это совсем, совсем не то. Ее парень Рюрик пропал в тайге в то лето. Ну, я тебе рассказывал, когда на Алтае упал «Прогресс». И до сих пор Рюрика не нашли. Так вот она, Инга, все кабинеты уже обошла, сто жалоб написала, мол, никаких мер для розыска без вести пропавшего не принимается. А теперь приехала жаловаться в Москву в МВД и Генпрокуратуру.

Она заявление написала, Катя, ты ей поможешь передать в МВД, чтобы там под сукно не положили?

Мещерский объяснял все это как-то путано. И выходило все как-то неправдоподобно. Ну да, космический аппарат «Прогресс» на Алтае падал, кто же об этом не слышал? И товарищ их в тот август как раз пропал в тайге. Это беда, ничего не скажешь. Но сколько времени с тех пор прошло?

Катя тогда забрала заявление Инги у Мещерского и сама пошла по инстанциям в МВД и даже начальника управления розыска полковника Гущина просила позвонить в Генпрокуратуру знакомым прокурорам, чтобы заявление рассмотрели скорейшим образом.

Но все лишь руками разводили. Без вести пропавший в тайге! Такой срок! Что можно сделать сейчас, если тогда столько искали и не нашли.

– Ты сказал: Инга опять звонила из Новосибирска, спрашивала, нет ли новостей. А я ответила тебе: если там нет новостей, какие же новости здесь? – Катя терпеливо, как ребенку, начала повторять Мещерскому все сначала, все, что он пропустил с того самого места, когда официант забрал у него пустую тарелку с закуской и принес суп том-ям. – Это же пропавший без вести. И они еще тогда мне в министерстве сказали: ну что вы хотите, это же тайга.

– Я понимаю, – Мещерский зачерпнул ложку супа. – В глубине души я уже тоже не надеюсь. Но вот Инга… Понимаешь, у нее брат двоюродный – шаман. То есть все это глупости, он не настоящий алтайский шаман, это все так, фольклорные шутки для туристов. Но там, на военной базе, куда нас с ним привезли в тот день… понимаешь, у него было видение. То есть я неправильно выразился, не видение, а… предчувствие, что ли… Что-то нехорошее произошло в тайге. Так он мне сказал тогда. И вот теперь Инга, она потому и звонит, что… у нее тоже предчувствие, так она мне говорит, что Рюрик не погиб. Он не умер там, в тайге. Они ведь любили друг друга. Она говорит, что чувствует это, когда он ей снится.

– Прости, на какой еще военной базе?

– Это я не могу сказать. С нас подписку взяли о неразглашении.

– Так, ладно, хорошо, – Катя решила ему не перечить, когда он в таком вот состоянии полупрострации. – Времени прошло очень много с тех пор. Но если надеяться на лучшее, может, этот ваш Рюрик тогда выбрался из тайги и просто решил слинять, бросил Ингу и куда-то уехал…

– Такой вариант возможен? – спросила Катя.

– В принципе, да. Но женщине это ведь трудно принять. А мне… чтобы я ей такое стал говорить про Рюрика? Порочить его? Да никогда.

– Сереж, а ты знаешь, сколько уже времени? Сколько мы тут с тобой ужинаем при свечах? – Катя покачала головой. – Ночь.

– Я тебя сейчас домой отвезу.

– Конечно, ты вон и не пьяненький совсем.

– Что, думала, я там окончательно спился в своих экспедициях?

– Нет, что ты. Правда, когда ты уехал в Пакистан и вдруг мне позвонил из Карачи, я дико беспокоилась, там же неспокойно. Какой туризм может быть там сейчас? А на Алтае тайга, одни комары.

– Там очень красиво, Катя. И там есть все для экотуризма. Ты должна поехать туда.

– С подружкой Анфисой?

– Да, и со мной. А когда Вадька приедет, то мы отправимся туда все вместе.

У Кати вдруг защипало в глазах. Вот и вернулось все… на долю секунды все стало как прежде. Нет, это лишь иллюзия.

Кто это в такой час? В выходной, в воскресенье?

– Екатерина, алло! Это Голубяткин с дежурной части. Конечно, может, я не вовремя – поздно уже очень и вы… то есть ты спишь уже.

– Я не сплю, привет, что случилось?

Помощник дежурного по главку Голубяткин – человек неравнодушный к славе в СМИ. Катя однажды сделала о нем репортаж для «Криминального вестника Подмосковья» – не о работе дежурной части, а форменным образом о роли помощника Голубяткина в организации работы дежурной части – улавливаете разницу? И с тех пор навсегда забрала его мужественное, но трепетное к славе сердце в плен. Уже дважды он «наводил» ее на интересные происшествия, и она являлась на место преступления, даже слегка пугая старого бывалого шефа криминальной полиции полковника Гущина своей вездесущностью.

И вот сейчас, кажется, тоже нечто… только на часах-то уже за полночь.

– Небывалое дело у нас, – шепотом доложил Голубяткин в мобильный. – Поворот от учебного аэродрома «Райки» – знаешь это место? Вот там, в двух километрах от дачных участков.

– А что стряслось в Райках?

– Мало того что на полицейские машины совершено настоящее нападение. Там мост через речку взорвали, так что теперь ехать надо сначала по Щелковскому, а потом поворот делать налево у железнодорожного переезда.

– Кто напал? Это криминальная разборка?

– Информация пока сюда приходит крайне противоречивая, – Голубяткин совсем снизил голос до свиста. – С района докладывают – очень странная картина происшествия. Никогда такого видеть не приходилось.

– Ладно, спасибо за информацию, – вздохнула Катя.

Вот ведь жизнь криминального обозревателя пресс-центра ГУВД! Ну что ты скажешь – китайский ресторан, свечи, музон негромкий, хоть до утра танцуй-веселись. И приятель, вернувшийся из дальних странствий, сидит напротив, глазами моргает удивленно. А вы… а я…

– Катя, ты куда это?

– Мне срочно надо ехать, у нас ЧП.

– Куда ехать? Ночь ведь уже, завтра утром и…

– Какое утром, там что-то небывалое. Я должна ехать сейчас. И это хорошо, что ты не напился. Ты ведь на машине, Сережа?

– Я да… то есть… ты хочешь, чтобы я ехал с тобой?

– А кто меня повезет в Райки? Такси, что ли? – спросила Катя капризно и с вызовом, как в старые добрые времена. – И потом, полковник Гущин тебя помнит, так что не прогонит с места происшествия взашей.

Мещерский расплатился, не доев супчик том-ям (какого черта есть тайские похлебки на ночь глядя?).

Они сели в его машину и поехали. Никаких пробок. Москва приготовила им «зеленую волну» до самой МКАД.

Катя достала из сумки планшетник. Где аэродром «Райки», она помнит, места там красивые, живописные. Но лучше довериться навигатору. Она задала пункт назначения, и андроид начал деловито прокладывать путь, словно в сказке сыпать хлебные крошки, заманивая их далеко-далеко, в самую чащу, самую гущу невероятных событий.

Быть может, чудовищу в алчную пасть.

Навигатор довел их до места по подмосковным дорогам. И с Щелковского шоссе они свернули правильно, и потом не пропустили два поворота.

Вот показался синий дорожный указатель «Биокомбинат». Еще проехали километра три и свернули направо, получалось, что все время петляли.

– Раз мост у Райков поврежден, взорван, то вот так приходится, – Катя смотрела на темное шоссе. – Что-то я ничего не понимаю, речушка там, насколько я помню, узенькая, кому понадобилось мост взрывать и нападать на патрульные машины?

Навстречу по дороге им попадался транспорт, но редко, в основном все строительная техника и фуры.

И вот они снова свернули и сразу увидели впереди множество припаркованных у обочины полицейских машин и оцепление.

– Идем, сейчас все разузнаем, надо только Гущина найти.

Катя вылезла из машины и быстро зашагала в направлении оцепления.

Мещерский чуть отстал, закрывая машину. Потом огляделся. Шоссе, лес, темнота.

Ночью даже самый чахлый подмосковный лесок кажется непролазной чащей. Как и там, в Чое на подступах к Черному урочищу. Как и вокруг той военной базы в недрах горы.

Мещерский оглянулся – подмосковный лес черной стеной. Тут рядом дачи и учебный аэродром. И тут сейчас полно полиции. Чего он в самом деле, откуда этот непонятный мандраж? Здесь стреляли, наверняка произошла криминальная разборка, как сразу и определила умница Катя.

Для обычной разборки между ОПГ было слишком много весьма необычных деталей.

И первое – отсутствие трупов.

На узком шоссе, зажатом с обеих сторон стволами деревьев, две разбитые машины, обе марки «Фольксваген» – пикап и мини-автобус, только без окон, с закрытыми бортами.

Стекла в машинах выбиты, раскуроченная обшивка, у пикапа снесено полдвигателя, водительские сиденья залиты кровью, и на асфальте шоссе, куда светят фонарями полицейские эксперты-криминалисты, тоже кровь.

– Осторожнее, тут вам нельзя находиться, отойдите в сторону, идет осмотр. Не видите, что ли, здесь автоматных гильз стреляных полно.

– Я из пресс-центра ГУВД, а это со мной мой помощник.

От короткого диалога между Катей и экспертом Мещерский пришел в себя.

А потом он увидел толстого лысого мужчину лет пятидесяти, одетого почему-то в черный спортивный костюм «адидас» с «лампасами» и кроссовки. Мещерский узнал полковника Гущина – шефа криминальной полиции. Странно было видеть его не в деловом костюме, а вот так «по-дачному».

– Федор Матвеевич, добрый вечер, – окликнула Гущина Катя.

– Ночь уже полночь, – Гущин, кажется, был им совсем не рад. – Тебя только тут не хватало. Кто информацию слил?

– Н-не скажу, – Катя покачала головой. – У вас свои источники, у меня свои. Я прямо из ресторана. Помните Сережу Мещерского, он меня сюда довез. А вас откуда выдернули?

– А я с сыном… ну, с Федькой (Катя поняла, что Гущин имеет в виду ее старого знакомого, своего незаконного сына Федора) поехал в выходной на рыбалку. Вот и поудили мы карпов!

– Да что тут случилось-то? Машины разбитые.

– Расстрелянные в упор, так скажем. И палили по ним из гранатомета, а потом из автомата. – Гущин медленно начал обходить авто.

Катя и Мещерский двигались за ним.

– Эксперты сейчас пытаются траекторию выстрелов определить. Откуда стреляли.

– Я слышала, мост через речку взорвали? И на наш патруль напали?

– Там, к счастью, никто не пострадал, машина патрульная перевернулась и загорелась, только там быстро огонь потушили, местные помогли, сотрудники аэродрома.

– Кто напал и кто взорвал мост?

– Это вопрос. Зачем взорвали – с этим легче. – Говоря все это, полковник Гущин продолжал свой медленный обход, то приседал на корточки у колес, то нагибался, то заглядывал в окровавленный салон. – Когда стрельба и взрывы послышались, в отдел полиции стали звонить, и они сразу выслали наряд. Дорога мимо аэродрома – кратчайшая. И мост. Вот под него и было заложено взрывное устройство, видимо, радиоуправляемое. Рванули, чтобы сюда полиция не доехала. Когда спохватились, пожар потушили и сюда в объезд добрались, вот такую картину уже увидели – расстрелянные машины и отсутствие тел. И еще кое-что…

– Так, нам тут нужно больше света, – скомандовал Гущин. – Разверните машины фарами, светите. Вот этот участок.

Полицейские машины подогнали ближе, включили фары.

Черная стена леса словно вплотную приблизилась. И на фоне этой черноты Мещерский, Катя, эксперты и полковник Гущин увидели какой-то предмет.

Контейнер – так показалось Мещерскому. И весьма внушительных размеров.

– Следы волочения по земле, множественные, и следы крови, – доложил один из экспертов. – Тела погибших перемещали. Вот след, и тут тоже, и вот еще. А дальше как отрезало.

В свете фар Мещерский увидел примятую траву на обочине и полосы на асфальте.

Контейнер… ящик, Мещерский хотел было подойти.

– Стой на месте, – шепнула Катя.

Гущин и эксперты подошли к контейнеру.

– Необычное повреждение крышки. – Эксперт наклонился. – Материал – металл, очень прочный сплав, и тут какое-то вещество, пятна, я возьму на анализ. Но как странно вскрыто… не снаружи, а изнутри.

Мещерский не мог больше ждать и подошел.

Металлический контейнер. На крышке почти во всю длину металл словно лопнул, местами загнулся.

– А это что? – Мещерский присел рядом с контейнером и указал Кате на панель с цифрами сбоку.

– Я не знаю, чудной какой-то ящик. Федор Матвеевич, а что это, по-вашему?

– Это кодовый электронный замок, как в сейфе, – вместо Гущина ответил эксперт.

Он осмотрел замок, попытался набрать комбинацию, там что-то пискнуло, моргнуло.

– Поврежден или открыт. – Эксперт взялся за край крышки контейнера и с усилием потянул на себя.

– Замок сломан, тут все открыто. Но повреждения на крышке такие, словно… что-то разорвало ее изнутри.

– Что разорвало? – спросил Гущин.

– А вы посмотрите сами. Разрыв. Как будто что-то выбралось из этого ящика наружу.

– Меня сейчас интересует только одно – куда делись тела? – сказал Гущин. – Две машины, значит, уже должно быть двое, два шофера.

– Множественные следы крови, возьмем на анализ образцы, кажется, тут было не двое, а больше людей.

– Больше? Ты слышала, эксперт сказал – тут больше было народу, – шепнул Мещерский Кате. – Так где же они? Что, мертвецы сами встали и ушли, что ли?

– Сережа, помолчи, пожалуйста.

– Я и так молчу. Ты меня сюда выдернула. Теперь и спросить уж ничего нельзя?

– Шшшшшш! Федор Матвеевич думает, – Катя смотрела на Гущина. – Технику расстреляли и оставили, а тела куда-то дели. Увезли, что ли? Получается, что увезли.

– Какие еще следы обнаружены? – словно в ответ ей спросил Гущин. – Следы ног, протекторы?

– Темно, утром будем осмотр продолжать. Пока по осмотру прилегающей территории выявлены лишь следы строительной техники, но тут коттеджный поселок строят за железной дорогой, и на аэродром технику тоже гоняли, там ремонт полосы идет, – это доложил уже кто-то из местных оперативников.

Мещерского неодолимо влек к себе вскрытый контейнер. Он снова обошел его, наблюдая, как эксперты обрабатывают поверхность и берут образцы на анализ.

Ящик был прямоугольной формы, примерно два с половиной метра в длину и полтора в ширину. Темный металл. Одновременно смахивает и на грузовой перевозочный контейнер, и на…

– Похож на саркофаг, – сказал Мещерский, обернувшись. – Ну, как в музее погребальные саркофаги. И тут вот на крышке я вижу… как раз на месте разрыва то ли часть буквы… нет, вроде как цифры. То ли единица… нет, две семерки.

Пятно света от фонаря эксперта уперлось в место разрыва металла, куда показывал Мещерский…

Эксперты-криминалисты и половина следственно-оперативной группы остались работать на месте происшествия на шоссе. А полковник Гущин решил ехать на осмотр взорванного моста.

Катя, естественно, от него не отставала, Мещерский боялся отстать в этой ночной непонятной суете от Кати.

Странный контейнер по-прежнему неодолимо влек его к себе. Но там плотно работали эксперты, брали пробы, делали соскобы, обрабатывали реагентами кровавые пятна на асфальте.

– Федор Матвеевич, я на машине, я, то есть мы вас подвезем до моста, – сказала Катя Гущину. – Получается, что теперь отсюда туда снова в объезд?

– Выходит, что так. Речушка – воробью утопиться, но берег крутой, ни один внедорожник не преодолеет. – Гущин в темноте попыхивал сигаретой, красный огонек освещал его мясистое лицо. – Куда ехали эти машины? Откуда? Из Москвы? Свернули с федеральной трассы? Куда эта дорога ведет?

– Сейчас посмотрим на навигаторе, – Катя кивнула Мещерскому по-хозяйски: открывай машину.

И по-хозяйски начала шуровать в салоне, включила навигатор.

– В поселок, Федор Матвеевич.

– На дачи? – Гущин, усаживаясь сзади, хмыкнул. – А дальше? Я этот район плохо знаю. Тут тихо, преступления… ну настоящие, убийства, разбои и не припомню чтобы совершались здесь. Красивое место, но тут ни домов отдыха раньше не было, ни турбаз, ни детских лагерей. Да и сейчас отелей загородных нет. Не строили здесь. Интересно, почему?

– Я тут с подружкой как-то отдыхала, здесь ведь учебный аэродром, – сказала Катя. – Анфиса фотограф, она там снимала парашютистов – классно было.

– Аэродром тут точно есть, «Райки»… а дорога, что у нас там после дачного поселка?

– Как раз «Райки», аэродром. Вот мост обозначен, – Катя смотрела в навигатор. – А дальше уже снова поворот на Щелковское шоссе, и там много вариантов, можно, например, на Фрязино повернуть.

– Ладно, едем теперь к мосту в объезд, чтобы на той стороне оказаться.

Гущин дал это туманное указание Мещерскому, и тот послушно включил зажигание.

Ехали по темным подмосковным дорогам. Мещерский смотрел на часы – третий час ночи. А приключениям нет конца.

– Кто расстрелял машины на дороге? – спросил он, потому что молчать просто больше не мог. Не любопытство, какое-то иное, гораздо более сильное чувство распирало его.

– Понятия не имею, молодой человек, – ответил Гущин. – Кто, зачем, почему, куда трупы подевались и что вообще там произошло, с какой целью весь этот кровавый фейерверк организовали. Но самое скверное это то, что сейчас по данному факту мы даже не можем возбудить уголовное дело. Трупов нет. Возбуждать дело о порче имущества? А кому машины принадлежат?

– Ну это вы установите по номерным знакам, – сказала Катя. – Это же элементарно!

– Я сомневаюсь. Обратила внимание, что это за номерные знаки?

– Нет, я в этом ничего не понимаю.

– Лет десять как такие номерные знаки уже не используются, – сказал Гущин. – И на той, и на другой машине. А машины совсем новые, между прочим.

– А как же они ехали с такими номерами? – спросил Мещерский. – Как ГИБДД их не остановила?

– А вот это тоже вопрос на засыпку. Либо гаишники совсем уж олухи слепые, либо…

– Вон он, мост разбитый. Останови-ка тут, парень, пройдемся.

Впереди – снова полицейское оцепление и множество машин ГИБДД. «Форд» ППС Катя увидела за ними – обгорелый перевертыш. К нему и подошли в первую очередь.

– Водитель и напарник-патрульный оба уже в больнице, к счастью живы, отделались переломами, – рапортовал Гущину начальник местного ОВД. – К нам на пульт в отдел лавина звонков с дач хлынула и из поселка – мол, канонада в лесу, стреляют. Мы сразу послали туда три дежурные машины. С аэродрома тоже звонили – и там услышали взрывы и выстрелы. А дорога вот эта мимо аэродрома. Когда первая наша машина подъехала к мосту, прогремел взрыв. Взрывной волной ее отбросило, перевернуло, и она загорелась. Пожар тушили общими усилиями – наши, из ППС, и с аэродрома мужики прибежали.

– Аэродром ведь вроде закрыт, ремонт там. – Гущин осматривал перевернутый обгорелый «Форд». Потом пошел к мосту, точнее, к остаткам моста.

– Так точно, ремонт. Но там охрана, наверное, на ночь осталась.

– Наверное? Вы сотрудников аэродрома допросили?

– Никак нет, не успели пока.

– Немедленно туда посылайте оперативников, и чтобы никто оттуда домой не слинял из очевидцев.

– Ночь уже, может, завтра…

– Это час назад надо было сделать. Мы уголовное дело возбуждать будем пока лишь по факту нападения на сотрудников ППС, у нас каждое показание свидетеля сейчас на счету.

Катя слушала весь этот спор, а сама с любопытством заглядывала вниз – речушка и правда чахлая, но берега обрывистые. Внизу – рухнувшие бетонные сваи, битый асфальт. Там вовсю работают эксперты и криминалисты-взрывотехники.

Фонари мигают, но тут достаточно света – здешняя дорога освещена хорошо. Правда, один из фонарей у самого моста погнут взрывной волной и похож на огромный рыболовный крючок.

– Бред какой-то, – сказал Мещерский. – Чтобы мост взорвали под Москвой, в дачном месте. Террористы, что ли?

И словно в ответ на его вопрос произошло сразу два события.

– Товарищ полковник, использовано радиоуправляемое взрывное устройство, – доложил снизу мощным басом Гущину эксперт-взрывотехник. – Заложили профессионально под сваи.

– Понял, нам надо тип устройства определить. И место, откуда его в действие привели.

Тут Гущину позвонили.

– Кто приехал? – спросил он в мобильный. – ФСБ? Они уже на месте и своих экспертов привезли? А что мы можем? Пусть работают, если считают нужным. Я сейчас занят, позже с ними пообщаюсь. А о подследственности речь будем завтра вести в прокуратуре. Пока это наша подведомственная территория. У нас тут наши сотрудники пострадали в автокатастрофе, так что мы будем расследовать нападение на патруль ППС.

Он дал отбой. Пыхтя, спустился по крутому глинистому склону вниз к остаткам моста и взрывотехникам.

Катя наблюдала, как он осторожно бродит по берегу речушки среди бетонных свай.

– Может, ты и прав, – сказала она Мещерскому. – Может, террористы. Не зря же фээсбэшники нагрянули.

– Тогда тебе об этом писать репортаж не разрешат. – Мещерский глянул на небо – черный ночной полог усеян звездами. Крупные, летние звезды над кронами сосен и елей.

– Странный какой ящик там, – сказала Катя. – Это ведь его перевозили на тех машинах, то есть на одной, той, что закрытая, а вторая с людьми шла, которые должны были грузить. Ящик пустой, но ты пробовал его поднять?

– Нет, я крышку осмотрел, дыру и эти цифры, то, что от них осталось.

– А я пробовала. Поднять его даже пустой невозможно ни в одиночку, ни вдвоем.

– Сейчас специальные погрузочные устройства имеются – автокары, лебедки автоматические.

– Где? – спросила Катя.

– Ну, там должны быть, откуда ящик привезли, и там, куда везли.

– А куда его везли? – спросила Катя.

Гущин поднялся наверх, отдышался. Подержался за сердце, потом тут же сунул в рот новую сигарету. Их разговор он слышал.

– Аэродром «Райки» в двух шагах, и мы туда сейчас отправимся.

– Прямо сейчас? – спросила Катя.

– А ты хочешь, чтобы эти умники из ФСБ первые им там, на аэродроме, ваши вопросы про погрузочные устройства и лебедки задавали?

Катя сразу же прикусила язык: ну да, ну да, старик Гущин недаром ведь гонял ее по навигатору насчет того, куда ведет дорога, на которой устроили засаду. Не на дачи, так на учебный аэродром.

Они медленно шли по пустой темной дороге. Вот и ворота аэродрома «Райки», будка охраны.

Летное поле освещал прожектор, укрепленный на крыше какого-то строения, похожего на контору. Дальше – тьма, где-то там полоса леса. Катя вспомнила, как они с подружкой Анфисой Берг приезжали сюда на выходные, Анфиса подружилась с «прыгунами» – так она звала парашютистов. Как они все взлетели и потом горохом посыпались из самолетика – у Кати, следящей за прыжками с земли, аж дух захватило. Соорудили в воздухе какую-то фигуру, а потом разошлись в затяжном прыжке и полетели вниз, вниз. Но вот раскрылись разноцветные парашюты, и они начали приземляться – не слишком точно, кто где. Кто на летном поле, а кто на лугу за рекой.

– Охрана! – зычно позвал полковник Гущин, стуча в ворота. – Откройте, полиция!

Из летной конторы, несмотря на глухой час ночной, показались люди.

– Товарищ полковник, младший лейтенант Ерофеев, докладываю, очевидцы тут, они со мной. Мы чай пьем, – доложил лейтенант.

– Они чаи гоняют, а я, старый больной человек, по оврагам лазить должен, – Гущин отчего-то разозлился на местного лейтенантика, хотя тот сделал то, что ему велели: удержал свидетелей с аэродрома на месте.

Подошел охранник в форме и пустил их на территорию «Райков».

– Кто тут еще с вами был, когда взрывы и стрельбу вы услышали? – спросил его Гущин.

– Диспетчер наш Ахов Андрей, и техников двое, и еще мой напарник дядя Саша.

– А почему столько народу ночью на аэродроме, тем более закрытом для полетов?

– Мы это… то есть они ждали…

– Вам это… лучше с диспетчером поговорить.

– Веди нас тогда, – распорядился Гущин.

– Это я вам звонил, – сообщил он охотно. – А потом мы решили глянуть. А здесь ваши машины, мы только к воротам, а тут новый взрыв ба-бах! Я побежал, смотрю, тачка одна перевернулась, загорелась, другая в кювете. Ну, мы сразу сюда за пожарным инвентарем. Ведь у нас горючего полно в ангарах.

– А это что за самолет? – спросил Гущин.

Катя увидела возле ангара на взлетной полосе небольшой аккуратный такой самолетик с красной молнией на борту.

– Это «Сесна», для клиентов готовили.

– Для каких клиентов?

– Это… знаете, вам лучше с диспетчером…

– Понял, понял, но ты ведь и сам парень не промах и храбрый, – Гущин откровенно льстил молодцу охраннику. – Так что за клиенты?

– Не знаю, сам удивляюсь. Ведь так и не приехали, а деньги какие заплатили за полет. За подготовку. Мы ведь и аэродром для них прикрыли. Это они такие условия поставили.

– Кто они? Сколько их?

– Не знаю, диспетчеру звонили, и один от них приезжал с бумагами, ну, документами на полет, разрешением и бумагой из банка, что деньги нашему ТОО переведены. Диспетчер потом владельцам самолета звонил. Все, мол, путем. Аренда оформлена. А летчика нашего они не захотели. У них, мол, свой есть.

– Что-то для погрузки у вас имеется, какие-то приспособления? – спросил Мещерский.

– Конечно, тут же и ремонт самолетам делают, и профилактику.

– А насчет груза речь шла? – спросил Гущин.

– Это у диспетчера спрашивайте, не знаю.

Диспетчер Ахов, оба техника, второй охранник и лейтенант Ерофеев спустились с крыльца конторы навстречу.

– Все растрепал, успел? – спросил диспетчер молодого охранника хмуро.

– За вашими воротами у моста было совершено нападение на сотрудников полиции, – сказал Гущин. – Вы – очевидцы происшедшего, так что ваши показания нам нужны.

– А что за стрельба в лесу была? – спросил диспетчер.

– Разбираемся с этим. Кто-то на кого-то устроил засаду, и опять же недалеко от вашего аэродрома. Вы кого в гости ждали? Что это за ночной полет в небесах?

– Обычный полет. Вам документы показать?

Диспетчер позвал их внутрь конторы. Катя увидела пульт с мониторами.

– Вот, все документы, – диспетчер достал бумаги из сейфа. – Тут платежки, вы что, все заберете?

– Потом вернем. Так, фирма… название, печать… ну, это еще ни о чем не говорит, – Гущин листал пачку документов. – Так что за ночной полет?

– Я говорю вам – обычный полет. Самолет «Сесна» был арендован, летчик у них свой.

– Саратов? А почему ночью?

– Сам удивляюсь, – диспетчер развел руками. – Но вот у них разрешение. Я что могу? Как заказывают, может, на том аэродроме днем все полосы заняты, не принимают частников.

– А груз, они говорили что-то насчет груза?

– Сказали, что груз небольшой для «Сесны».

– Просили автокар или что-то в этом роде для облегчения погрузки?

– Да, спрашивал тот, кто звонил, я сказал, что мы обеспечим, у нас на аэродроме есть.

– Мужской голос, представился менеджером фирмы вот этой, как в документах. Интересовался, можно ли арендовать самолет.

– А кто приезжал потом с документами?

– Парень от них. На машине, с кейсом, деляга по виду настоящий. Фамилию мне назвал типа Петров.

– Вы в курсе, что в связи с антитеррористическими мерами правила полетов ужесточены?

– Это раньше было, – диспетчер махнул рукой. – Теперь опять всё успокоилось. Бумаги в порядке, клиенты деньги платят, самолет обязуются обратно перегнать другим экипажем. Залог внесен, страховка оформлена. Чего еще надо?

– Можно вас спросить? – подала голос молчавшая доселе Катя. – У вас ведь есть камеры видеонаблюдения?

– Тот, кто к вам приезжал, наверняка ведь заснят?

– Конечно, – диспетчер кивнул. – У нас тут каждый день полеты, если погода нормальная. Авиаклубы, просто авиалюбители, уроки летного мастерства и арендаторы. Народ на шоу приезжает, когда парашютисты прыгают. Камеры у нас включены постоянно, это как раз по инструкции.

– Когда к вам приезжал этот «типа Петров»? – спросил Гущин.

– В понедельник. В четверг мы как раз после обеда аэродром закрыли. По договору, они издержки тоже оплатили.

– А чего так рано закрыли, если полет должен был состояться сегодня? В воскресенье ночью?

– Сначала назначали на пятницу, на ночь. Потом позвонили, что, мол, откладывается до воскресенья.

– Кто звонил, «типа Петров»?

– Нет, тот, первый, кто все заказывал. Начальственный такой баритон, на военного смахивает.

– Ну типа того, нет, не военный, просто голос такой командирский. Нам приказано, мы полет отложили, раз они деньги платят.

– Выходит, так они к вам и не явились сегодня?

– Звонил, но мобильный выключен, – диспетчер достал телефон. – И тот номер, что он мне дал, и по этим вот звонил, что на бланке их фирмы, – там телефоны не отвечают, автоответчик лишь пищит. Можете сами убедиться.

– Запиши телефон, – сказал Гущин Кате. – Пленки за четверг и последующие дни мы у вас изымем.

Диспетчер пожал плечами и кивнул молодому охраннику: организуй пленки полиции.

Диспетчер не казался расстроенным, оно и понятно – деньги, и немалые, за организацию полета остались у аэродрома «Райки», несмотря на то, что полет «Сесны» так и не состоялся.

Больница эта – край чудес.

Зашел в нее и там исчез…

Даня Клочков по прозвищу Даня-Душечка, пока ехал на электричке из родных подмосковных Химок, терзал все свой мобильный, просматривая сайт форума, на котором обычно зависал по вечерам, когда не водил ночные экскурсии.

«Да там сейчас не пройти. Забор, охрана вовсю палит».

«Ребят, а я бы сходил, может, группа соберется?»

«Днем там не так страшно, но самый экстрим ночью. Дайте знать, я пойду. У меня и фонарь хороший армейский есть».

«Только один не ходи, там неадекватов полно, опасно».

«Ховринка, это где? Я бы сходила, ребят, это от нашего Рыбинска далеко?»

«Ты че, это ж Москва, платформа Ховрино!»

«Ховринка – она в рейтинге самых страшных мест планеты, ребят, так группа собирается в ближайшее время?»

– Остановка «Ховрино», следующая «Моссельмаш»… – Электричка встала на платформе, освещенной фонарями.

Даня-Душечка выкатился из вагона, таща в одной руке рюкзак за лямки, а в другой сжимая мобильный, где только что отбивал сообщение на форум: «группа собирается, идем в ближайшее время, все контакты по этому e-mail».

Двери вагона закрылись, электричка тронулась медленно и важно. Даня-Душечка оказался на платформе один.

Ночь. Фонари горят как бельма.

В такую ночь, когда истинный сталкер собирается нанести визит царице ужаса, ночной Амбрелле, любой свет только помеха.

Даня-Душечка вскинул рюкзак, спустился по ступенькам и зашагал в темноту в сторону промзоны.

Амбрелла, царица ужаса, мать городского экстрима, ну здравствуй, уродина, я пришел, и я тебя не боюсь.

Амбреллой называют старый недострой рядом с платформой «Ховрино», знаменитую Ховринку – заброшенную больницу.

Спроектированная в середине восьмидесятых, построенная на пустыре, по легенде на месте старого кладбища, больница так никогда и не открыла свои двери ни для врачей, ни для пациентов. Строительство законсервировали, а точнее, бросили через три года, когда огромный комплекс, имеющий архитектурную форму тройного креста с разветвлениями на концах, начал трещать по швам, уходя под землю.

Ошиблись в расчетах, грунт не выдерживал монолита Ховринки, больничных корпусов из бетона.

И вот уже много лет заброшенное здание Ховринки смотрит на город слепыми темными окнами.

Почему больницу называют Амбрелла? Так это сталкеры на своих сайтах, мол, на зонт раскрытый сверху похожа, а по-английски зонт – umbrella, и еще игра такая есть компьютерная про подземную лабораторию Амбрелла, полную кровожадных зомби, и голливудский блокбастер сняли с продолжением. И вообще это круто:

«Амбрелла, царица ужаса, мать ночи, я сегодня нанесу тебе визит, я не боюсь тебя. Когда говоришь такое друзьям по институту, чувствуешь себя сразу на вершине мира».

Даня-Душечка подошел к высокому забору из стальной сетки, опутанному сверху колючей проволокой.

Ну да, ну да, это место блюдут. С тех самых пор, как сюда со всей страны зачастили экскурсии «паранормальщиков» в поисках острых ощущений в аномальной зоне, с тех самых пор, как тут произошло несколько несчастных случаев со смертельным исходом, когда туристы падали в шахты лифтов и глубокие ямы, с тех самых пор, когда сюда повадились самоубийцы – прыгать с крыш больничных корпусов и разбиваться о плиты двора, здесь понатыкали заборов, охрану посадили, завели даже злющих собак.

Но что сие для опытного умелого сталкера? Плевок… Только добавляет экстрима и острых ощущений.

Все можно преодолеть, всюду пройти.

Лохи-туристы, например, лезут наобум вот тут через забор со стороны промзоны. Думают, раз здесь пакгаузы и склады, заброшенные мастерские, то вот он, путь.

Нет, группу свою он, Даня, сюда не поведет. И на электричке они не поедут. Студенты Плехановского института, «Плешки», как ее в Москве называют, люди небедные, все на машинах. Поэтому поедут уж никак не на электричке. На тачках и со стороны улицы Клинской.

Что ж, он их там поведет по забору и покажет Амбреллу. Там отличный вид открывается – со зловещинкой, особенно в сумерках, когда последние угли заката догорают в суровых седых небесах, окутанных тучами.

Лохи-туристы также пытаются пролезть на территорию за забор со стороны парка Грачевка. И опять же они ошибаются, там их пачками ловит охрана. Приезжают менты эти, которые полиция теперь, и везут дураков в отделение.

Охрана палит… В этом, суслики вы мои, дети ночных форумов, вы правы.

Но у каждого сталкера свой путь в Амбреллу. Даже в такую позднотень улица эта никогда не спит. И всегда полна машин, и кажется, ты тут на виду весь, прямо как на ладони.

Даня-Душечка огляделся по сторонам – кювет, труба коллектора. Пованивает, конечно, но зато…

Десять шагов в кромешной тьме, и вы уже за забором с той стороны.

Здравствуй, Амбрелла, неисповедимы твои пути, мертвая… нет, все еще живая, живая, жутко живая.

Вынырнув из старого коллектора, Даня-Душечка стоял в кустах и смотрел на темную громаду больничных корпусов.

Да, его группа пройдет здесь. Но сначала для крутизны он их поводит вокруг забора, рассказывая все то, что знает про Ховринскую больницу.

Вон то окно… вон под самой крышей. На него падает дальний свет железнодорожного прожектора с платформы Ховрино.

Из этого окна выглядывает порой призрак Студента Без Головы.

А вот та стройплощадка – это все угодья Мертвяков, они вылезают ночами из подвала и резвятся там как дети, играя обглоданными костями тех экскурсантов, которых они тут словили, которые не сумели от них удрать.

Да, не повезло пацанам…

Так он и скажет своей группе, когда они будут пялиться на этот двор – здесь главное везение. И еще надо иметь быстрые ноги и крепкие нервы. Быстро улепетывать, если что-то услышишь…

Ну, типа хррррр… хрррррр… уауууууууу!

Тс-сссс, только ни звука… так он скажет своей группе, только ни звука, у НИХ острый слух и чертовски острое чутье.

Так вы еще не видели Двор Крикуна. О, это его охотничьи угодья. И не дай вам бог оказаться в этом дворе на территории Амбреллы после захода солнца.

Даня-Душечка вышел из тени и зажег карманный фонарик. Прислушался. Все тихо – ни собачьего гавканья, ни шагов охраны. И никаких конкурентов-экстремалов.

Лазов внутрь тут предостаточно. Но он выберет для своей группы вот этот. Тут еще сохранились лестница наверх и просторный зал, где можно будет немного передохнуть.

Светя фонариком, он вошел в здание заброшенного больничного корпуса. Вестибюль на первом этаже всегда напоминал ему египетский храм Луксор, где он провел незабываемый день.

Но здесь нет статуй богов, зато есть росписи – все стены испещрены граффити.

Большой талант это написал. Это как восточная танка – коротенькие строчки, а сколько смысла. Бездна смысла!

Но они не исчезнут здесь, у него иная задача. Он просто должен показать своим клиентам, своей группе настоящий экстрим, показать Амбреллу во всем ее пугающем великолепии.

Он двинулся в сторону правого коридора. Шагал привычно и уверенно.

И Амбрелла приняла его в свою утробу.

Проглотила с костями, ненасытная.

Мимо платформы «Ховрино» прогрохотал товарняк.

«Вроде и не пили вчера, и не гуляли, и по бабам не ходили, а ездили на происшествие. Что ж так все мозжит, двоится-троится в глазах с утра?»

Это Катя услышала на ступенях родного главка – ГУВД Московской области, что в Никитском переулке, от двух хмурых оперов из уголовного розыска, вышедших покурить.

Истина глаголет устами страждущих по понедельникам.

Сама она уж точно не гуляла вчера, и в ресторане выпили они с Сережкой Мещерским сливового вина по бокалу. А потом сразу такие дела – расстрелянные машины на шоссе, взорванный мост, аэродром «Райки».

Как она домой добралась, во сколько? Как доползла до постели потом – ничего не помнит. Мещерский, конечно, ласточка верная, он довез, доставил. И смылся. Наверное, костерит ее, что втянула его во все это, испортила воскресный вечер.

Там же девица какая-то ошивается у него… из Новосибирска, из тайги, крепкий кедровый орешек… а ну и пусть… Или она уже уехала восвояси?

На работу Катя зверски опоздала. На часах электронных в вестибюле главка одиннадцать. Но она ведь с ночного происшествия в районе, ее шеф, начальник пресс-службы, наверняка уже в курсе.

А у КПП на проходной какой-то вялый конфликт.

– Но мне назначено приехать в одиннадцать часов.

– Тогда, пожалуйста, ваш пропуск.

– Но у меня нет пропуска.

– Бюро пропусков за углом, позвоните тому, кто вас вызвал, и вам пропуск закажут.

– Но я телефона не знаю.

– Без пропуска я вас не могу пропустить.

– Но что же мне делать? Мне позвонил среди ночи заведующий нашей лабораторией и сказал, что я должна явиться сюда, в Никитский переулок, в полицейское управление. Что нашу лабораторию срочно подключают к работе. Я приехала, вот она я.

– Обратитесь в бюро пропусков. Вы фамилию помните того, кто вас вызвал?

– Заведующий нашей лабораторией профессор Флинтовский-Питкевич. Вот же у вас напротив вашей полиции тут на Никитской улице Зоологический музей, так его дед был одним из его основателей.

– Простите, я вас про фамилию нашего сотрудника спрашиваю. Кто вас сюда вызвал?

– Откуда я знаю… сказали, какой-то Гущин. Или, может, не Гущин, я перепутала.

В словесности упражнялись на КПП двое – строгий неподкупный сержант в форме и молодая женщина в сером.

Катя, порхнувшая было к лифту (и так ведь опоздала), остановилась, услышав фамилию Гущина. Обернулась, оглядела незнакомку.

Брюнетка с прилизанными волосами, в очках, за которыми бледное личико словно прячется. Никакой косметики, одета в серый костюм – юбка длинновата, под жакетом белая блузка с отложным воротником. На тощеньких ножках балетки. На плече огромная сумка – не портфель для деловых бумаг и ноутбука, а прямо целый чемодан, куда десять ноутбуков уместятся. Сумка так и тянет ее за собой, и девушка (лет этак тридцати) крепко придерживает ее левой рукой, а в правой у нее зажат носовой платок. И когда она объясняется с сержантом на КПП, она отчаянно этой рукой жестикулирует, тыча носовым бумажным платком чуть ли ему не под нос.

– Апчхи! Простите, у меня аллергия всегда летом.

– Вам надо пройти в бюро пропусков, это вон туда, за угол, оттуда позвоните полковнику Гущину, и вам закажут пропуск.

– Апчхи! Апчхи! Так куда идти?

– Нет, нет, не сюда, выйдите на улицу и поверните за угол, там указатель.

Что-то в этом чихающем без передышки, почти бесполом андрогинном создании, изъясняющемся плаксивым голоском, но с такими нежными вежливыми интонациями, настолько, видно, трогает молодого сержанта (сердце-то ведь не камень) своей непрактичностью, беззащитностью, что он готов на беспрецедентный поступок – оставить на секунду пост, выйти с незнакомкой за двери главка и показать ей, непонятливой…

– Вы к полковнику Гущину? – вмешивается Катя великодушно, потому что не хочет, чтобы чуткий сержант получил нагоняй от начальства.

– Мне сказали приехать к одиннадцати сюда, в полицейское управление.

– А вы, собственно, кто?

– Ева Ершова, я биолог, старший научный сотрудник, работаю в лаборатории профессора Флинтовского-Питкевича…

…Чей дедушка, земля ему пухом, был среди основателей московского зоомузея, который как раз на углу напротив здания ГУВД, из которого вот такими летними днями, когда двери музейные распахнуты настежь, тянет нафталином, как из старого сундука. Потому что там чучела зверей… тарарам…

– Я вас проведу. Пропустите, пожалуйста, я проведу ее в управление розыска к Федору Матвеевичу Гущину, – сказала Катя дежурному.

Любопытство переполнило ее до краев. Это что еще за явление? И когда Гущин успел ее вызвать – сегодня ночью? При чем тут какие-то биологи, когда там расстрел машин и взрыв моста?

– Благодарю, апчхи! – Ева Ершова закивала приветливо. – Как тут все строго у вас в полиции. Впрочем, у нас еще хуже, строже.

– На объекте, в лаборатории. Тут у вас хоть человек на посту стоит, а у нас просто робот пальцы твои сканирует и сетчатку глаза. С ним не поспоришь.

Они поднялись по лестнице на второй этаж и прошли в пристройку управления уголовного розыска.

– Минуту подождите в приемной. – Катя указала Ершовой на кожаный диван и кресла рядом с кабинетом полковника Гущина. – Я доложу.

– Апчхи! Хорошо, я как раз свежую пачку салфеток должна найти бумажных, – Ева Ершова села на диван, расстегнула молнию сумки и почти нырнула туда с головой. – Никогда ничего не найдешь в этом хаосе.

Катя постучала в дверь кабинета. Голоса за дверью – бу-бу-бу. Ладно, она только доложит старику Гущину, все узнает про эту Ершову, а то смерть как любопытно.

– Федор Матвеевич, доброе утро, я на секунду, там к вам…

– Obscurum per obscurius. Это мое правило. Объяснять неясное еще более неясным.

Катя замерла в дверях. Стройная четкая латынь. И это в стенах гущинского кабинета! И голос, латынь произносящий, – звучный, бесстрастный и одновременно с явными нотами превосходства.

Полковник Гущин, скучный донельзя, сидел за своим рабочим столом, а напротив него в кожаном кресле расположился субъект в отличном костюме с моднейшим галстуком.

Они оба обернулись, когда Катя вошла. И она поклясться была готова, что скучный Гущин, увидев ее, просто просиял лицом. Так озаряются тайной надеждой – вот кто нам поможет, вот кто нас выручит! Таким Катя не видела шефа криминальной полиции никогда.

Его собеседник церемонно встал, выпроставшись из мягкого кресла точно из кокона. Долговязый блондин, на голову выше толстяка Гущина, на голову выше Кати с ее длинными ногами бегуньи на десятиметровых шпильках. Лет этак за тридцать и некрасивый – этакий лопоухий альбинос, – большеротый, с почти прозрачной алебастровой белизны кожей, но глаза умные, живые, с прищуром. Костюм синий, итальянский. И сидит на нем ловко.

Вот ведь не умеют наши мужчины носить синие костюмы, не умеют носить блейзеры, не умеют щеголять в ярких шарфах и верблюжьих пальто горчичного цвета, как французы, как итальянцы. Не умеют сочетать коричневые костюмы и черные рубашки, как это мастерски делают парни в Лондоне. Освоили наши очень хорошо лишь костюмы серого цвета разных оттенков и черные. Покупают дорогие в бутиках мужской моды, но в результате все похожи друг на друга. Офисный стиль в скучных тонах.

А этот поджарый, как гончая, незнакомец в темно-синем костюме и ярком галстуке похож на тренера футбольного клуба первого дивизиона – этакого «Тоттенхэма» или «Ювентуса».

И баритон, произносящий латынь…

– Это наш сотрудник капитан Петровская Екатерина, – сказал полковник Гущин. – Думаю, она как раз и подойдет, мы ведь только что с вами вопрос о совместной работе обсуждали, коллега, о тесном взаимодействии. Я для такого взаимодействия своих орлов из управления пожертвовать не могу, у меня, сами понимаете, сейчас, в сезон отпусков, каждый оперативник на счету, а тут такое происшествие. А капитан Петровская как раз из тех, кто просто обожжжжжжжает, – гущинский голос зажужжал на низкой ноте, без всякого ехидства, почти ликующе, – неясное это ваше объяснять еще более неясным, окончательно нас всех запутывая, а потом благополучно распутывая дело, что не раз бывало и чему я личный свидетель. Так вот в полиции у нас таких людей мало, а потому я с болью в сердце отрываю ее от важной текущей работы…

– Федор Матвеевич, – Катя решила голос подать.

– Молчи, все уже решено. С начальником пресс-службы я договорился, то есть договорюсь, вот уже звоню ему, – Гущин, точно клоун в цирке, взмахнул мобильным в руке, действительно набирая номер в одно касание. – Отрываю ее от текущей работы в пресс-службе и вручаю ее вам, Август, и желаю плодотворного сотрудничества. Екатерина, это вот наш коллега из…

– Август Долгов из второго отдела Четвертого управления.

– Екатерина, это коллега из ФСБ. Ну, Четвертое управление! Никто никогда сюда к нам из Четвертого не наведывался. Бывали люди из Шестого управления, из семерки тоже. Но из Четвертого – нет. Слышал я, конечно, краем уха, что есть такое Четвертое управление. Это ведь не борьба с терроризмом, так ведь?

– Нет, у нас другие задачи, – сказал Август Долгов.

– Понимаю. Вот, Екатерина, нам федерального спецагента прислали. – Гущин отложил мобильный, по которому только что собирался звонить. – Четвертое управление… это ж почти легендарные люди, так, на уровне слухов в кулуарах. Я вчера с вашими коллегами из ФСБ там, на месте происшествия, общался, но они… выпили они там из меня всю кровь, как вампиры. Обещали своего сотрудника прислать в помощь.

Август Долгов кивнул.

– И речь еще шла о научном консультировании. А я вот, откровенно говоря, не очень вчера ночью на месте происшествия понял, для чего нам какой-то консультант, – Гущин хмыкнул. – Итак, значит, формируем объединенную оперативную группу быстрого реагирования. Ну и чудненько. Вы, значит, из Четвертого управления, еще этот ваш ученый консультант, а меня вот будет представлять капитан Петровская из нашей пресс-службы.

– Ничего не имею против, – сказал Август Долгов. – Раз вы считаете, что полицейский криминальный журналист будет полезнее профессионального сыщика. Вам виднее, коллега. Но, естественно, капитан Петровская должна прямо сейчас дать подписку о неразглашении. Никаких статей, никаких публикаций. Никогда – ни сейчас, ни в будущем.

– Она вам сто подписок даст, – щедро посулил полковник Гущин.

Катя слушала этот диалог. Э, что-то тут… тон у обоих вежливый, елейный, а взгляды молнии мечут.

– Федор Матвеевич, я хотела…

– Сейчас-сейчас, конечно, нам поговорить надо предварительно, – Гущин засуетился. – Коллега, мы на минуту, только обсудим.

Он указал Кате – давай выйдем в приемную.

– Федор Матвеевич, в приемной вас ждет Ева Ершова, как она сказала, биолог, старший научный сотрудник.

– Вот чертова кукла… И эта уже здесь, – Гущин затравленно выглянул в приемную. – Сидит на диване. Прямо с утра обложили они меня, как медведя в берлоге. Екатерина, никогда тебя ни о чем не просил, а сейчас прошу – выручи меня.

– Хорошо, хорошо, но вы мне объясните только…

– Здравствуйте, – тоном Деда Мороза на елке для малышей пропел полковник Гущин, изображая на лице улыбку и подходя к сидевшей в приемной Еве Ершовой. – Простите, что заставил вас ждать. Полковник Гущин Федор Матвеевич.

– Добрый день, – Ева подняла голову, блеснув очками. – Мне среди ночи позвонил мой научный руководитель и сказал, что мне надо приехать в полицейское управление, что вам потребуются наши консультации.

– Спасибо, спасибо. А вы по специальности кто же будете? Зоолог, что ли?

– А изучаете что? Микробов, ДНК?

– Микробы и ДНК разные вещи, Федор Матвеевич, – шепнула Катя.

– Я изучаю голых землекопов, – сказала Ева Ершова. – У вас будет возможность ознакомиться с моей работой при желании.

– Вот, наш сотрудник капитан Петровская Екатерина будет представлять меня и все наше управление уголовного розыска, – вещал Гущин. – Екатерина, молчи. Потом.

– Хорошо, я не против, – Ева Ершова бледно улыбнулась Кате.

– Вы пройдите пока в мой кабинет, располагайтесь там, – Гущин предупредительно распахнул дверь.

Когда Ева Ершова зашла в кабинет, когда Гущин плотно закрыл за ней дверь, Катя спросила шепотом:

– И что все это значит, Федор Матвеевич?

– Дурдом, – тоже шепотом ответил Гущин (шептаться в собственной приемной, это до чего же надо довести шефа криминальной полиции!). – Видела их? Помощнички! А все Большой Брат, чтоб ему ни дна ни покрышки. Ты вчера из «Райков» уехала, а я там до четырех утра в компании ФСБ время проводил. С ними невозможно работать. Это не люди, а какие-то клещи просто. Я понимаю, если бы они в факты вцепились, в улики с места происшествия. Так нет, они вцепились в меня, кровь мою пить стали – что, почему, как, почему поиск на месте так мы организовали, а не сяк, почему все не по-ихнему. Я им сказал: у нас дело возбуждено по факту нападения на наших сотрудников, по факту взрыва моста. Остальное – как приложение пока, раз трупов нет. И коли это пока наша юрисдикция, я буду работу свою строить так, как мне нужно. А не им с Лубянки. Тогда они сказали, что пришлют мне в помощь сотрудника, а также организуют консультации по научным вопросам. А видела, что сделали? Двоих прислали – эксперта и этого федерала из «четверки» Долгова.

– Он что, правда спецагент?

– Четвертое управление, – Гущин поднял палец вверх.

– Я не знаю, что это такое, – честно призналась Катя.

– Зато я знаю, слыхал про них. Значит, это о-го-го-го, вот что это такое. Дело очень непростое. И люди серьезные в нем замешаны.

– А что вы от меня-то хотите?

– Я хочу тебя к нему приставить, чтобы ходила за ним как нитка за иголкой, как ты за мной порой ходишь на местах происшествий. Чтобы ты тенью его стала, чтобы следила за ним и мне докладывала, что он там делает и что вынюхивает. И как вообще у него расследование продвигается.

– Но я… я в соглядатаи не гожусь. – Катя даже обиделась не на шутку.

– Очень даже годишься, хватка у тебя что надо, репортерская, профессиональная. Я уж и так и этак прикидывал, мои орлы его не потянут. Смекалки, опыта у них не занимать оперативного, но ты видела, какой он, этот Август Долгов? Латынью своей щеголяет, интеллектом давит. Моих простаков он, боюсь, облапошит своей латынью. А ты… ты умная, вот и меряйтесь с ним интеллектом. А меня будешь держать в курсе. Очень меня выручишь.

– Ладно, хорошо, рада вам помочь всегда. Но вы меня тоже в курсе держите. Что-то новое по расстрелянным машинам есть?

– Эксперты работают, я вам пришлю результаты экспертиз, как будут готовы. А пока ты сама все узнаешь. Он, этот Долгов, ехать хочет в «Райки» сейчас, делать повторный осмотр. Вот и отправитесь все втроем.

– Но я должна своему начальству доложиться.

– Я сам с тобой к твоему начальнику сейчас зайду. А ты пока вот что, садись тут в свободном кабинете и пиши расписку о неразглашении. Сунем этому умнику из Четвертого управления. – Гущин завел Катю в кабинет, полный оперативников. – Бумагу ей и ручку, быстро. От руки пиши, а не на компьютере своем. Так солиднее.

– Я напишу, не волнуйтесь. Но скажите мне, пожалуйста, кто это такие голые землекопы? – спросила Катя.

– Понятия не имею, – несчастным тоном ответил полковник Гущин.

В зале для совещаний, отделанном панелями мореного дуба, за длинным столом сидели приглашенные.

Старинный особняк на Софийской набережной высокими светлыми окнами смотрел прямо на Кремль.

Когда-то в особняке давали знаменитые на всю Москву балы, затем особняк взяло на свой баланс Министерство иностранных дел. И вот теперь, заново отреставрированный, сохранивший весь свой шарм стиля ампир, но снабженный современными системами контроля, охраны и комфорта, ставший собственностью государственной корпорации, особняк открывал свои двери только для избранных в особо важных случаях.

За окном – солнечный летний день, мимо Софийской набережной по Москва-реке плывет прогулочный теплоход, набережная Кремлевская на том берегу стоит в пробке.

В совещательном зале шелковые маркизы на окнах опущены, парадные хрустальные люстры под лепным потолком не горят. Мягкий свет струится из стен, освещая большой стол и людей за ним.

Место во главе стола пусто. Сбоку почти на углу (что не слишком хорошая примета) сидят двое молодых сотрудников службы контроля с планшетными компьютерами. Напротив них военные в генеральских мундирах. На другой стороне стола несколько штатских, одетых в деловые костюмы разного качества. У кого-то костюмы очень дорогие, что сразу бросается в глаза, у кого-то дешевые. Тут же сидят министр МЧС, двое академиков РАН, рядом профессор-гляциолог из Петербурга. На дальнем конце стола сидят представители административного секретариата патриархии протоиерей Антоний и иеромонах Василий.

Только что в зале для совещаний, напичканном электронной аппаратурой, гудели голоса спорящих. От людей в дорогих костюмах от Армани, сидящих напротив военных, требовали «немедленного отчета о ситуации». Тот, кто отчитывался, до сих пор еще тяжело дышит, на щеках его горят алые пятна волнения и раздражения.

Ему не дали договорить, его слова потонули в гневном гуле голосов. И вот один из академиков призвал собравшихся успокоиться, замолчать и «трезво все оценить».

Видимо, этим в наступившей напряженной тишине все и заняты.

– Мы же предлагали вам помощь, сколько раз мы предлагали вам отдать это в нашу разработку, – хрипло говорит один из военных, генерал-полковник, он полон негодования. – Так нет же. Вы твердили нам, что это сугубо гражданский проект. А сами за нашей спиной тайком…

– Мы не делали из наших исследований тайны, там работала смешанная комиссия, – ответил генералу мужчина средних лет в сером костюме.

– Вы показывали лишь то, что хотели.

– Сами лучше меня знаете, что объект для демонстрации только один, и он уникален.

– И где теперь этот ваш уникальный объект? – спросил другой военный.

– Вот именно, вы утратили контроль над ситуацией, – сказал министр МЧС. – И до сих пор даже не можете внятно объяснить нам дальнейший сценарий развития событий… возможный сценарий.

– Что у них спрашивать, они сами ни черта не знают и не могут, – вскипел некто в штатском, однако сидящий за столом на стороне военных. – Он нам тут только сейчас пытался внушить, что они вообще снимают с себя всю ответственность, потому что их корпорация обанкротилась. Какого черта вы решили транспортировать это вот так по-идиотски, без надлежащих мер предосторожности, без охраны?

– Мы приняли все меры предосторожности согласно инструкции, и охрана там имелась. Мы, наоборот, всеми силами, не привлекая ненужного внимания, пытались вывезти его с территории столичного региона, обезопасить. У нас есть научные и производственные площади за его пределами. И пока корпорация переживает трудные времена, мы просто хотели сохранить это для будущих исследований.

– Когда их ждать, этих ваших столь многообещающих будущих исследований? – спросил жестко академик РАН. – И вообще чего нам ждать в такой ситуации, когда это утрачено.

– Это точно не террористы? – спросил министр МЧС у человека в штатском, сидящего на стороне военных.

– Нет, по нашим данным, ни одна из известных нам террористических группировок к этому не причастна, – ответил тот. – Мы работаем в этом направлении.

– Немного легче, так, самую малость. – Министр МЧС хмурился. – Что я и мое ведомство можем в этой ситуации?

– Пока ничего. Тогда на Алтае вы участвовали в поисках, все это получило широкую огласку в печати. Но там все перекрыло собой падение космического аппарата. А сейчас… такого мощного прикрытия у нас нет. И любая огласка нежелательна.

– Но каковы последствия, если… это утрачено безвозвратно? – спросил протоиерей Антоний.

– Вам какой сценарий озвучить, святой отец, хороший или плохой? – спросил генерал-полковник.

– Я бы не шутил на вашем месте, когда речь идет о таких вещах, как тайна творения.

– Святой отец, перестаньте, говорите по-человечески.

– Я говорю, что, возможно, мы соприкасаемся с тайной творения. Для вас это военная разработка, для них вот, – протоиерей Антоний кивнул на людей в дорогих костюмах, – научно-коммерческий проект. Но я призываю вас к осторожности ваших суждений и оценок, осторожности в выборе слов, когда речь идет о тайне творения.

– Святой отец, у вас передача на телевидении христианская, вот там и упражняйтесь в этих ваших библейских словесах, – генерал-полковник откинулся на спинку стула. – Мы тут не ваша паства, и вообще в чем дело… чего выпендриваться здесь, когда речь идет о национальной безопасности?

– Я лишь пытаюсь донести до вас…

– Я не глупее вас. И мы с вами ровесники, Антоний. Оба когда-то ходили в одну нашу советскую школу. Я не верю в нынешних новоиспеченных святош в черных клобуках – в прошлом маршировавших, как и я, под пионерский барабан в пионерском лагере. Понятно?

– Перед тем как поступить в семинарию, я окончил химический факультет университета в городе Ленинграде, – ответил протоиерей Антоний. – И поскольку я химик по образованию, я осознаю, что речь сейчас идет о непознанном. Это не химия, не биология, как это себе представляет наука. Это тайна, которую пока вы лишь наблюдали и которую не в силах объяснить.

– Мы будем исследовать и объяснять, когда объект снова окажется у нас, – сказал человек в дорогом костюме.

– Боюсь, что у вас он уже не окажется никогда, – парировал собеседник тоже в гражданском, но сидящий на стороне военных. – Дело на нашем особом контроле. И после того, как мы это найдем… государственная комиссия решит, кто продолжит исследования.

– Но это наша собственность!

– Если правда то, что мы слышали о природе исследуемого объекта, говорить о праве какой-то собственности на это неэтично, аморально, – сказал протоиерей Антоний.

– Это было лишь передано вам в разработку, считайте, что вы это арендовали, – сказал академик РАН. – Мы тогда однозначно были против, чтобы бизнес вообще в этом участвовал. Но нам сказали, что государственное финансирование не потянет. А делать проект открытым, с допуском иностранных специалистов, с публикациями невозможно. Вы сами все засекретили и нашли этих болванов из корпорации, а они не только свой бизнес потеряли, но утратили теперь бесценный для науки материал… уникальный образец. Я не верю ни в каких богов, уж простите, святой отец, но я согласен с вами в одном: никто из здесь собравшихся не задает себе вопроса о том, какова истинная ценность этого научного открытия. Каково его будущее значение не только для науки, но и для мира.

– Пока ваше открытие уплыло в неизвестном направлении, – сказал один из военных. – А у нас связаны руки.

– А вы что, хотите объявить чрезвычайное положение в столичном регионе? Вы в своем уме?

– Когда кто-то слишком уж дорожит своей задницей…

– Выбирайте выражения!

– Вы бездействуете и только боитесь одного – огласки в прессе.

– В таких делах от армии никакой пользы, на Алтае от вас было слишком много шума.

– Шума и всей этой вот чертовни не случилось бы, передай вы нам тогда сразу образец. Его не сюда бы привезли, потому что вам и вашим ученым лень задницу свою с теплого столичного кресла поднять, а остался бы он в нашей лаборатории там, на военной базе, вдали от населенных мест.

– Выбирайте выражения, тут присутствуют духовные лица!

– Армия в свое распоряжение это никогда не получит, – сказал негромко мужчина средних лет в не очень дорогом костюме, сидящий сбоку рядом с секретарями. Перед ним тоже был планшетный компьютер. Он слушал перепалку молча, но больше смотрел в свой гаджет. – Я доложу президенту. Между прочим, у него скоро в его деловом расписании встреча с полярниками антарктической станции «Восток». И это как раз в прессе будет освещаться широко.

– Ваши специалисты делали прогнозы? Какой наихудший из сценариев развития ситуации? – спросил человек в не очень дорогом костюме.

– Ни о тотальном заражении, ни об эпидемии речь не идет. Все в совершенно иной плоскости. К сожалению, мы до сих пор не знаем, что может послужить катализатором новых необратимых изменений. Как это произошло 24 августа в условиях лаборатории, когда космический аппарат «Прогресс»…

– Оно само, что ли, видоизменяется? Я вот тут ваши отчеты читаю. Мало ясности.

– Оно само… то есть образец и есть катализатор, – ответил премьер-министру в не очень дорогом костюме один из ученых. – То есть возможно. Мы так думаем. Это одна из гипотез. И оно… то есть он, он живой.

Подписки о неразглашении Катя в свое время уже давала. Так что набросала изящным стилем, легким пером от руки.

А вот дальше началось нечто необычное.

Катя ожидала, что они отправятся в «Райки» большой следственно-оперативной группой, в составе которой Август Долгов и Ева Ершова просто займутся своей работой (в случае с биологиней пока вообще неизвестно какой). Но когда она спустилась во внутренний двор главка, оказалось, что у машины ее ожидают лишь Гущин и Долгов.

– А где остальные? – спросила Катя. – Где все?

– Местные сотрудники с утра уже на месте, – сказал Гущин. – Там вас встретят.

– А где наш научный консультант?

– Я тут, я в туалете была, – Ева из дверей курилки, выходящих во внутренний двор, помахала им рукой. – А мы надолго едем туда? Если надолго, давайте заскочим в аптеку, у меня критические дни, и мне нужна пачка прокладок, мои все кончились.

От великой этой искренности по столь интимным женским вопросам полковник Гущин аж крякнул и покраснел, как мальчик.

– Конечно, конечно, не вопрос. Ну, я вас покидаю, коллеги. Вот Екатерина, все, что нужно, все, что потребуется, – к ней обращайтесь, – он прямо неприлично заспешил: – Желаю удачи там, на месте. Позже обсудим результаты… если они будут.

– Я работаю только на результат, – сказал Август Долгов, открывая двери пультом.

Катя втихомолку присматривалась к его авто – вот скверно, что она в номерах ни бум-бум. Старина Гущин там, в «Райках», взял и с ходу определил, что номера расстрелянных машин липовые, то есть старые, изъятые из употребления. А номера вот этого неказистого внедорожника, на котором разъезжает федеральный спецагент из какого-то Четвертого управления, какие они? Можно понять, что это машина ФСБ, или они маскируют это?

Конечно, маскируют… Нет, тут Гущин дал маху, приставил ЕЕ следить за этим типом. За ним уследишь, пожалуй.

Но поначалу следить оказалось легко. Ехали быстро и молча. Остановились у огромного торгового центра почти у самой МКАД.

– Тут вам и аптека, и все, что нужно, – Август указал на стеклянные вращающиеся двери. – Через четверть часа встречаемся здесь, на автостоянке. Время пошло.

Катя не стала особо заморачиваться, куда нырнула Ева, пройдя вращающиеся двери. Сама она поспешила за спецагентом, вышагивающим по мраморному полу торгового центра, как журавль.

Август Долгов не обращал внимания на витрины магазинов, он держал путь в супермаркет «Азбука вкуса». Катя не отставала. Может, сигареты купит или банку энергетического напитка, хотя почему в этом фешенебельном супермаркете, мог бы и в ларьке по пути отовариться.

Однако Долгов покупал не сигареты и не энергетический напиток, и даже не мятные американские конфеты – освежители рта. Он стоял у кондитерской витрины, вежливо показывал, а продавщица накладывала в сиреневую фирменную коробку пирожные – два милфея, яблочный крем, два тирамису и три вишневые панны коты.

– Я не работаю без сладкого, – сказал он Кате. – Привычка с войны.

– Это на какой же вы войне воевали? – осведомилась Катя.

– А там что же, во время зачисток, как это у вас называют, впечатления пирожными закусывали?

– Смерть воняет, – сказал Долгов. – Odor mortis – запах смерти, мне ли вам объяснять, видевшей столько мест происшествий. А меня от вони тошнит. Так что я предпочитаю аромат корицы и ванили.

Катя лишь пожала плечами. У машины на автостоянке их уже поджидала Ева. Снова погрузились в машину и поехали быстро, на этот раз уже без остановок.

Но их пропустили, блоки отодвинули, лишь взглянув на удостоверение Августа Долгова.

У рухнувшего моста стояла вторая патрульная машина и микроавтобус криминалистической лаборатории главка. Тут продолжали работать эксперты-взрывотехники.

– Ух ты, мост упал, – сказала Ева Ершова.

– Взорвали вчера, – ответила Катя.

– Чтобы путь отсюда туда отрезать.

– Полиции, вон видите, «Форд» патрульный перевернулся, сгорел.

– Да, вижу, но зачем…

«Что, я так и буду все ей растолковывать? Это же надо адское терпение».

– Затем, что кто-то хотел выиграть время, – сказал Август Долгов, осматриваясь. – А мудро место выбрано. Все подходы туда или сюда словно бритвой сразу отсекли.

– Туда или сюда? – спросила Катя. – Мы вчера решили, что туда, к месту нападения на машины.

– Или сюда – к аэродрому. Они ведь на аэродром направлялись, – сказал Долгов.

Он спустился вниз по крутому склону, не жалея ни своих дорогих ботинок, ни костюма с иголочки. Спросил у криминалистов, как продвигаются дела. Те, видно, находились уже в курсе, предупрежденные по телефону полковником Гущиным, и поэтому не стали возникать: а ты кто такой? Отвечали скупо, но по делу.

– Радиоуправляемое, направленный. Заложили непосредственно под опорную сваю, причем тот, кто это сделал, явно обладает инженерными навыками.

– Раз радиоуправляемый, выходит, кто-то тут на месте находился, поблизости? – спросил Долгов.

– Лес и здесь, и там, есть где спрятаться, – криминалист-взрывотехник повел рукой. – Судя по всему, тут действовала целая группа, организованная, хорошо подготовленная. Один сторожил у моста, дождался, когда появились наши патрули, и нажал на кнопку.

– Радиус доступа может разниться, – сказал Долгов.

Он вылез, вернулся к машине, вытер руки салфеткой из бардачка и достал коробку с пирожными.

– Девушки, угощайтесь.

– Спасибо, я не ем сладкого. Совсем, – сказала Катя.

Ева улыбнулась растерянно, но пирожное взяла. Август Долгов выбрал для себя тирамису, он откусывал от пирожного маленькие кусочки, держа его в чистой салфетке, и явно смаковал. Осматривался по сторонам, медленно топтался на месте.

Катя отвернулась. При свете дня все тут похоже на ремонт дороги и на обычную аварию. Полицейский «Форд» вверх колесами. Ветерок теплый летний листвой шуршит.

Ну слышала она, конечно, что эти спецагенты все с тараканами в голове, но чтобы с такими… Лопает пирожное и с таким блаженным видом! Только что ковырялся в обломках и в глине, на дне обрыва, и вот теперь грязными руками своими… Салфетки у него, правда, влажные в пачке, антисептические. Но все же… приехать на место происшествия и начать, извините, жрать.

– Что вон там на стволе, по-вашему? – спросил Долгов, дожевывая последний кусок тирамису.

– Вон то дерево у шоссе. Береза.

– Что-то темное, это гриб древесный. – Катя нехотя посмотрела туда, куда он показывал.

Дерево, толстый ствол наклонился над дорогой, наверное, гниет, скоро упадет.

Долгов сошел в кювет, внимательно осматривая траву и дерн, подошел к самому стволу, потянулся туда рукой.

– А теперь видите? Подойдите ближе, не бойтесь, это не осиное гнездо.

– Я ни про какое гнездо не говорила, это… ой, что это?

– Камера слежения, – Август Долгов поднялся на цыпочки, став еще выше ростом, потянулся, потянулся и аккуратно снял с развилки ветвей крохотный аппарат, замаскированный корой и мхом.

– Интересно, – сказал он, рассматривая находку. – Импортная сучка беспроводная, дальность обзора по максимуму… а тут передающее устройство. Эй, коллеги, идите сюда!

Эксперты-криминалисты уже спешили.

– Место обзора идеальное, – сказал Долгов. – Все видно от моста до того поворота.

– Вы хотите сказать…

– Вот именно. Нет необходимости самому сидеть в кустах в засаде. Достаточно лишь тыркнуть вот эту сучку глазастую. И нажать на кнопку откуда угодно. Там… – Долгов указал в сторону аэродрома, – там, там и там, где была устроена засада тоже. Это в километре, если по прямой через мост, радиус действия позволяет.

Находку он передал экспертам, толковал с ними недолго, а потом снова потянулся за коробкой с пирожными.

– Девушки, угощайтесь.

– Ой, нет, спасибо, – Катя снова отказалась от пирожных, однако совсем уже не таким стервозным тоном, как в первый раз.

Ева вздохнула кротко и пирожное взяла.

– Я что-то все равно ничего не понимаю. И самое главное, я не понимаю, зачем я-то тут, для чего меня пригласили? У меня столько работы в лаборатории.

– Возможно, там, куда мы поедем сейчас, ваши знания нам пригодятся, – сказал Август Долгов. – И ваша наблюдательность, – он обернулся к Кате, – тоже.

Белобрысый и бледный, похожий на альбиноса, улыбался он тоже бледной не очень веселой улыбкой. Но без всякого ехидства.

Погрузились во внедорожник, развернулись и поехали длинной дорогой в объезд.

Где-то над лесом загудело, и с аэродрома «Райки» взлетел маленький самолет. Аэродром снова открылся, жизнь продолжалась.

– Как здесь красиво, – сказала Ева Ершова. – Никогда сюда не ездила. Мой дед построил дачу в Валентиновке, и я там все лето проводила малышом.

– Славный вы были малыш, Евочка, – сказал Август Долгов, управляя тяжелым внедорожником легко, напоказ.

– Я была толстой, ела с аппетитом и жадно, всегда просила добавки, особенно сладкого, – Ева вздохнула. – А в девятом классе начала курить и резко похудела. Как же тут красиво… Но никаких дач. Сейчас, да и раньше все так плотно застраивали, а тут…

– Тут есть дачи, есть поселок, вон там, – Катя махнула рукой за березовую рощу, полную солнца и света.

– Здесь одно время был биокомбинат, – сказал Август Долгов. – Потом его закрыли. Я план застройки района смотрел, прежде чем ехать сюда.

«Что он этим хочет сказать? – подумала Катя. – Биокомбинат… что-то я не помню, чтобы Гущин про это упоминал. Правда, он тоже не знаток этих мест». И она удивилась сама себе: вот ведь не где-нибудь они едут, а по родному изученному вроде бы вдоль и поперек Подмосковью. Или не до конца изученному? Но она хотя бы аэродром «Райки» знает…

Место происшествия встретило их снова блоками на дороге, полицейской лентой и патрулем: проезд закрыт. Но они преодолели препоны.

– Предварительные результаты химической экспертизы соскобов готовы? – поздоровавшись, спросил Август Долгов начальника местного уголовного розыска, получившего от полковника Гущина недвусмысленные цеу «содействовать коллеге из ФСБ».

– Да, но только предварительные пока, – ответил тот. – Мы все оставили на месте, хотя этот ящик… контейнер… мы его пока что прикрыли полиэтиленом.

– Повторный осмотр прилегающей территории делали утром?

– Сразу же, как приехали. Следы строительной техники в кювете, однако давность у них не менее трех-пяти дней. Это вон там, где глина, где кювет размыло. Ну а дальше асфальт, с этим сложнее.

– Колесная, гусеничная техника?

– Гусеницы и следы грузовиков тоже, но все солидной давности.

– Понятно, – Долгов кивнул. – Служебная собака, как я просил?

– Сейчас из отдела привезут. Я думал, ФСБ с собаками уже не работает по старинке, больше со спецтехникой. Думал, у вас там роботы следы нюхают.

– Кусаем сами, когда надо, – Август Долгов снова бледно улыбнулся. – Когда привезут собаку, скажете мне.

Катя ждала, что он снова достанет из машины свою коробку с пирожными. Но Август Долгов наклонился (он складывался при этом пополам, как линейка прораба), подвернул брюки, подтянул синие носки в тон костюма и зашагал вдоль кювета, зорко осматривая деревья.

Катя пошла за ним. Среди сучьев, листвы там, наверху, вроде ничего нет такого, что снова прикидывается осиным гнездом, наростом на коре или древесным грибом.

Так, задрав головы, они дошагали до расстрелянных разбитых машин. Тут Август Долгов тихонько торжествующе воскликнул, опять же щегольнув латынью, но на этот раз как-то нечленораздельно, и подскочил к зарослям орешника, полез в эти кусты, как медведь. И затем, пятясь, вылез, держа в руках какой-то зеленый комок.

Разобрал траву, мох. И Катя снова увидела в его руке маленький аппарат.

– Она самая и миниатюрный передатчик. Так, сюда надо людей, все обыскать в радиусе пяти шагов.

Подошли местные оперативники. Общими усилиями в течение сорока пяти минут были обнаружены еще три устройства.

– Разный угол обзора, установлены со знанием дела. Все вместе дает полную картину места, – сказал Долгов. – Кто-то на славу тут потрудился, заранее все подготовил, рассчитал место засады. И не хочу вас огорчать, Катя, но когда ваши коллеги здесь ночью вчера работали и делились своими впечатлениями и служебными секретами, кто-то за ними через всю эту милую дребедень наблюдал. Камеры в рабочем режиме до сих пор пашут. Мы можем лишь констатировать факт: это заранее продуманная и спланированная операция. У вас крепкие нервы?

– Н-не знаю, не очень.

– Вы работали с трупами?

– Но тут нет трупов.

Катя пугливо оглянулась: разбитые машины, осколки стекла на траве. Вон там что-то плотно укрыто черным полиэтиленом. Это не мертвец, это тот ящик. Как его Мещерский вчера обозвал? Саркофаг? Погребальный саркофаг, как в музее?

– Всю эту технику на экспертизу, меня особо интересуют встроенные микрочипы, – сказал Август Долгов начальнику уголовного розыска. – Вы говорили мне, что осмотр прилегающей территории произведен.

– Но мы же не знали, что надо искать камеры наблюдения на деревьях и в кустах!

– А что вы искали тогда?

– Тела. Жертв, вот мы что искали, водителей машин.

– Жертв. Так, ладно. – Долгов отвернулся от опера как от пустого места и пошел к машине.

И конечно же, достал свою коробку с пирожными.

– Девушки, угощайтесь.

– Нет, спасибо, – Катя отказалась, но в тоне ее сквозило уже почти восхищение – как он ловко нашел камеры, этот белобрысый спецагент! И там, у моста, и здесь.

– Я тоже что-то больше не могу, не лезет никакое пирожное. – Ева смотрела на машины. – Там кровь везде. Что здесь случилось, а?

– Может, вы нам сейчас подскажете, свет прольете? – Август с пирожным (на этот раз он выбрал панну коту с вишней) на розетке из папиросной бумаги направился мимо машин к укрытому полиэтиленом предмету.

Он снял полиэтилен, аккуратно отложил его в сторону. Металлический контейнер при свете дня выглядел как металлический контейнер. А не какой-то там саркофаг, гроб.

Катя смотрела на разорванную обшивку. Крышка словно вспорота, чтобы разорвать такой прочный металл, нужна огромная сила. И что там эксперт вчера говорил…

– Сказали, это вроде вскрыто изнутри, а не снаружи, – сказала она.

– Правильно, видите, куда края отогнулись, – Август Долгов наклонился низко, потрогал металл, понюхал палец.

Подошел начальник местного розыска, как оплеванный после фиаско с камерами слежения.

– Вот вы просили, предварительные результаты химической экспертизы.

– Все исследуемые образцы взяты отсюда? – Август Долгов указал на контейнер.

– Да, там все указано, – начальник розыска протянул ему распечатку заключения экспертов.

Долгов погрузился в чтение. Они все стояли вокруг саркофага, как школьники, дожидаясь, пока учитель спросит…

– Так… следы фосфора… интересно, – Август Долгов шуршал листами. – Наличие следов глицерина… наличие следов азота… тут вот они проводили повторный анализ, наличие следов жидкого азота и фрагментарные следы DMSO… Ева, вам это ни о чем не говорит?

– Диметилсульфоксид, – Ева подошла и заглянула в распечатку. – А что, это все тут обнаружили?

– Все тут. Вам что-то знакомо в этом перечне?

– Диметилсульфоксид – это биполярный апротонный растворитель, его используют для работы с ДНК.

– В генетике? – спросила Катя.

– Да, в биологии, в генетике, в эпигенетике, – Ева пожала плечами. – Для разморозки хранящихся в жидком азоте бактериальных штаммов, а также в качестве криопротектора.

– Объясните нам более доступно, – попросил Август Долгов.

– В качестве криопротектора, то есть… его добавляют в клеточные культуры для предотвращения повреждения клеток при заморозке в жидком азоте. Диметилсульфоксид также используют и при простом безопасном охлаждении клеток.

– У нас тут следы жидкого азота, – сказал Август Долгов. – А глицерин?

– Входит в стандартный набор препаратов при разморозке бактериальной культуры, хранящейся в жидком азоте.

– Для транспортировки предназначено такое хранение?

– И для транспортировки тоже, – Ева обошла контейнер. – Это похоже на стерильный бокс, только уж очень большие размеры.

– Замок электронный был открыт, – вспомнила Катя. – Когда мы ночью осматривали, эксперты сказали, что замок оказался уже открытым. А крышка вот так вспорота.

– Что насчет фосфора? – спросил Еву Долгов.

– Не знаю, затрудняюсь сказать, – она, придерживая пальцем очки на переносице, склонилась очень низко над контейнером, заглядывая внутрь. – Там все чисто, стерильно. Ни пятен, ни осколков стекла. Можно мне почитать заключение экспертов?

– Да, пожалуйста, – Август Долгов протянул ей бумаги.

Потом достал из кармана пиджака пачку влажных салфеток и в который раз протер свои худые пальцы, уничтожая липкий вишневый сироп, пропитавший пирожное.

Что он вот так жадно поглощает на месте происшествия сладкое, отчего-то уже перестало раздражать Катю. Пусть ест, если ему при этом легче работать и думать, вон он сколько всего уже тут нашел. Старику Гущину при всех его разыскных навыках, при всем опыте и в неделю такого не сделать.

– Куда все же делись тела? – спросила Долгова Катя. – Их отсюда увезли, спрятали, но зачем? Чтобы мы не узнали, кто эти люди, так, что ли?

– Кто эти люди, мы узнаем, – ответил Долгов. – И весьма скоро.

– Но Гущин сказал, что по номерам машин не установить владельцев, номера ложные, старые.

– Хабаровские номера, не используется эта серия вот уже несколько лет. Кто эти люди и откуда они, мы все равно узнаем. Но я не думаю, что трупы убрали с места нападения именно с этой целью.

– А вот это вопрос. Ладно, продолжим наши поиски здесь. Кажется, там привезли служебно-разыскную собаку.

Катя услышала басовитый лай. Кинолог местного ОВД вел на поводке рыже-черную немецкую овчарку.

– Предоставьте собаке полную свободу, – сказал Август Долгов. – Все это место пусть изучит сама – машины, контейнер. Я пока не знаю, где искать, но думаю, она уже знает. Вы только гляньте на нее.

– Это вообще-то он, Сатурн, – сказал кинолог, максимально удлиняя поводок пса.

А пес, едва ступил между расстрелянными машинами, мигом насторожился, вытянулся в струнку, навострил уши.

Потом шерсть на его загривке вздыбилась, и, глухо ворча, он направился прямо к контейнеру.

Катя, Ева Ершова, оперативники, Август Долгов следили за псом. Овчарка кружила вокруг контейнера, принюхиваясь. Затем начала хрипло лаять.

И в этот момент со стороны дороги послышался гул и рев моторов – шла какая-то тяжелая техника. Катя вспомнила, что все говорили о строительной технике, и сначала не обратила на шум внимания, завороженно следя за служебной собакой.

Но тут к Августу Долгову подошел начальник местного розыска.

– Военные, – сообщил он. – Только что по шоссе колона прошла – бронетранспортеры и грузовики. Говорят, что вроде как учения у них. Но полигон отсюда далеко. А сами спрашивали, на каком основании мы тут находимся. Я сказал, что мы на осмотре места происшествия в связи с нападением на наших сотрудников.

– Я так и предполагал, – сказал Август Долгов. – Что ж, у них своя работа, у нас своя. Ну, псинка, давай, не подведи нас.

Овчарка, точно дожидаясь от людей одобрения, сунулась в кусты, резко натянув поводок.

Август Долгов вместе с кинологом ринулись за ней. Катя вдогонку – ей же приказали следить за спецагентом!

– Подождите, меня тут не бросайте, я с вами! – запищала сзади Ева Ершова. – Тут так жутко, я лучше с вами, подождите!

Собака мчалась через густой подлесок. Они бежали за ней. Ах как пригодились Кате ее такие нерегулярные, хилые, но все же какие-никакие, а пробежки воскресным утром по Фрунзенской набережной и Нескучному саду, что как раз за рекой напротив ее дома!

Несколько раз она останавливалась, дышала как рыба, затем припускалась снова. Кинолог и прыткий Август Долгов где-то впереди с треском ломились сквозь кусты. Катю догнала Ева Ершова.

– Кажется, вон там, в той стороне.

– Эй, идите сюда, мы кое-что нашли! – голос Августа Долгова позвал с совершенно противоположной стороны.

Катя вместе с Ершовой вышли на прогалину. Собака сидела рядом с чем-то лежащим в траве – шерсть дыбом, но молчит, не рычит, не лает.

Катя увидела мертвеца. То, что это крупный мужчина, она поняла лишь по одежде – кроссовкам, черным спортивным брюкам и футболке из защитного камуфляжа. Все покрывали бурые засохшие потеки. Вместо лица – кровавое месиво.

Август Долгов опустился в траву рядом с трупом.

– Да уж, потрудились над ним, ну-ка, а что тут… порезы на ладонях. – Он осторожно приподнял залитую бурой кровью футболку. – Ножевая рана в живот, но не слишком глубокая, кажется. Нет, не от раны он умер.

Кинолог звонил по мобильному – оперативники уже шли к ним.

Овчарка молча смотрела на то, чем заняты люди. Потом пес встал и снова натянул поводок.

– Это еще не конец путешествия, – сказал Август Долгов. – Трупом мы займемся позже. Ева, в обморок не упадете, работали в морге? Мне потребуется ваша помощь.

– Я… я, конечно, работаю с трупами животных, – Ева испуганно смотрела на тело. – Что у него с лицом, какие жуткие раны… Конечно, если нужно… я готова, ведь за этим меня пригласили.

Появились оперативники и эксперт-криминалист.

– Один из водителей или сопровождающих, как по-вашему? – спросил начальник местного розыска. – Довольно далеко от места нападения.

– У него рана в живот, но, кажется, не проникающая, с такой раной можно передвигаться, – Август Долгов внимательно осматривал траву. – Заросли тут, трава густая, следы в лесу искать – хуже нет.

– Думаете, он бежал к дороге, чтобы позвать на помощь?

– Я думал, мы никого не найдем, – сказал начальник розыска.

– Omne initium difficile.

– Всякое начало трудно, коллега, особенно если даже и не представляешь себе, что и где искать, – Август Долгов снисходительно усмехнулся. – Возможно, это не водитель и не кто-то из тех машин.

– Один из нападавших?

– Машины расстреляли из гранатомета и автомата, если это один из нападавших, где его оружие?

– Тут автомат, в кустах! – сообщил один из оперативников. – Эксперт, фиксируйте, как я достаю его, мне надо магазин проверить. Пустой, а тут вот стреляные гильзы.

– Возможно, что, даже раненный, он защищал свою жизнь, – сказал Август Долгов. – Вот только от кого? Кто его убил – вот так?

Они все посмотрели на труп без лица.

– Я хочу знать, куда приведет нас собака, отпускайте ее, – скомандовал Август Долгов.

Овчарка, словно обрадовавшись, что может покинуть кровавую поляну, рванулась с места.

Теперь уже они шли за ней и кинологом быстрым шагом.

Шум, шум нарастает. Дорога.

Овчарка выскочила из леса. Они увидели перед собой Щелковское шоссе.

– Там аэродром, там поселок, – сказал кинолог.

– А в той стороне что?

– Ничего, поля. Еще этот, как его, биокомбинат бывший. Но он уже давно закрыт. Там гаражи хотели строить, а цеха сносить. Но пока так и не снесли.

Овчарка, натянув поводок, трусцой бежала по обочине дороги. Прочь, прочь от аэродрома, взорванного моста, Райков.

Мимо с ревом в сторону Москвы проносились груженые фуры, рейсовые автобусы.

В одном месте овчарка остановилась, покружила на месте и села.

Просто обочина шоссе – ни остановки автобуса, ни автозаправки поблизости, ни перекрестка, ни железнодорожного переезда.

Август Долгов подошел к псу и дружески погладил его по голове. Потом выпрямился во весь свой рост, глядя в сторону Москвы.

Даня Клочков по прозвищу Душечка и его закадычный приятель, сокурсник по Плехановскому институту и старинный партнер по мелкому бизнесу Вася Азаров сидели в кафе «Старбакс», что на уголке у станции метро «Серпуховская», в двух шагах от родной «Плешки», пили латте и ждали.

Этот «Старбакс» – насиженное место, любимое студентами Плехановского института и окрестными жителями. Находится внутри уютнейшего книжного магазина. Полная расслабуха тут и нирвана, за это место и ценится знатоками.

Хоть и лето еще и до начала занятий в институте бог знает сколько времени, но сбор команды Даня-Душечка назначил именно здесь, в центре Москвы, в привычном насиженном кафе, которое все знали. Отчасти потому, что Верка… Верка Холодная… вообще-то фамилия ее Каратузова, а зовут и правда Верой, но она ненавидит свою, как она выражается «идиотскую» фамилию, даром что отец у нее такая шишка – вице-губернатор Подмосковья. И предпочитает именоваться как русская дива немого кино начала прошлого века – Вера Холодная. Хотя, увы, ей бы толику красоты той самой Веры Холодной.

Так вот, до «Старбакса» на уголке Верке пять минут – она и ее нынешний приятель Веня Герштейн по прозвищу Добрый Смайлик обитают в двухкомнатной квартире в доме в Стремянном переулке.

– Не сучи ногами, сиди спокойно, ты мне уже все кроссовки испачкал, – Даня-Душечка глянул под стол.

– Сколько можно сидеть их ждать? – Вася Азаров, человек действия, и трех секунд не мог провести спокойно. Но длинные свои тощие ноги в узких рваных джинсах поджал.

– Сейчас явятся, дело молодое, трахаются, наверное. – Даня-Душечка смотрел на мир сквозь окно «Старбакс» философски-снисходительно.

– Кроме них, идут еще трое со второго курса – эти, которые Пастушки, я забыл их фамилию, и парень одной из них, он не наш, не с института. А, вспомнил, как Пастушек зовут – Кристина, а вторую Алена, кажется.

Девицы со второго курса получили такое прозвище за то, что в ночной клуб однажды на костюмированную вечеринку явились в костюмах «прелестных пастушек». Самым отпадным, как помнил Вася, оказалось то, что на них были кружевные панталоны с разрезом, а под панталонами, естественно, полнейший «авек плезир».

– Еще с сайта народ подтянется, возможно, я не уверен, но эти приедут уже в Ховрино к месту сбора, – сказал Даня-Душечка. – У тебя все готово?

– В принципе да, – Вася Азаров кивнул и ухмыльнулся. – А круто получится. Только мозг они нам потом не вынесут?

– Ну, они же старушку Амбреллу хотят вкусить по полной, – ответил Даня-Душечка. – А старушка Амбрелла преподносит гостям порой сюрпризы. Но надо обязательно, чтобы Верка пошла.

– Она мне звонила, вроде пока не отказывается. А Смайлик за ней хоть в огонь, хоть в воду. Кстати, он тебе организацию тура оплатит?

Даня-Душечка кивнул. А Вася Азаров посмотрел на него долгим взглядом прозрачных глаз: э, брат… да ты сам не прочь пощипать травку в Веркином садике-огородике. И точно, каким дураком нужно быть, чтобы не попытаться завязать отношения с дочкой такого папы. Может, папаша в недалеком будущем и сам губернатором станет. Что-то уж больно Даня-Душечка озабочен Веркой – пойдет она в ночной экстрим в Ховринскую больницу, не пойдет, надо, чтобы обязательно пошла, уговори, устрой это…

Там, в темных коридорах, нахлебаются они досыта экстрима и ужаса ночи. И как знать, что может произойти? Возможно, Смайлик труса спразднует, а Даня-Душечка, сталкер наш несгибаемый, поведет себя геройски, спасая Верку от любой опасности. Ну конечно, конечно, ради этого он так и хлопочет. Подцепить Верку Холодную в Ховринской больнице… Дело-то к окончанию института идет. Если и не выйдет за него Верка к тому моменту, так все равно, может, найдет у папаши под крылом теплое место в фирме для своего нового бойфренда.

Васе Азарову казалось, что он видит Даню-Душечку насквозь. Но он лишь вздохнул – долой зависть, ведь пока все равно ничего этого нет. У Верки в ухажерах Смайлик Герштейн. И потом они с Даней старые друзья и компаньоны по бизнесу. Если Данька с помощью Верки как-то пристроится, пристроит он и его, своего компаньона.

Значит, постараемся для друга.

– Что ты там бормочешь?

– Я говорю, все путем. Да вон они, сюда гребут, – Вася Азаров указал на окно кафе.

В следующую минуту в книжный магазин вошли девушка и парень. Девушка светловолосая, коренастая кубышечка с очень широкими бедрами и молочно-белой кожей, в сандалиях-шлепках и ярком коротеньком сарафане от Дольче и Габбана, открывающем ее полные плечи и ляжки. Парень – высокий и худой, в очках, с копной темных кудрявых волос – в бермудах цвета хаки и черной майке, с сумой-торбой через плечо, где всегда полный набор «прибамбасов Смайлика» – ноутбук, планшет и IPod.

– Салют, амигос! – он поднял тощую руку и повернул направо от входа в книжный магазин, где расположились столики и плюшевые кресла «Старбакс».

Даня-Душечка понял, что зоркий очкарик Смайлик заприметил их. Пока парочка пробиралась к ним между столиками, он откровенно разглядывал их. Вот ведь только что с Крита прилетели и он, и она, где отдыхали. Так какого черта такие бледнокожие? Кремами, что ли, там мазались от загара?

А загар бы Верке пошел, добавил бы ей стиля – Вера Холодная… это, конечно, не Верка Каратузова с плечами и бедрами толкательницы ядра и молота… Но все равно, неважно. Она собирается в Ховринку на экскурсию, это сейчас самое главное.

– Ребята, привет, – Вера села за их столик. – Вень, мне ванильный латте, и я бы что-нибудь съела – у них тут йогурты потрясающие и сандвичи, возьми мне с беконом и помидорами. Мы еще не завтракали, – доверчиво сообщила она Дане-Душечке и Васе Азарову. – Только встали, Венька вообще о вас забыл, это я вспомнила, что мы здесь встретиться договаривались.

Даня-Душечка поднял брови домиком. Верка Холодная, видно, вьет из Доброго Смайлика веревки, вон-вон как к стойке с кофеваркой прытко поскакал наш жеребчик… Она и из своих родителей веревки вьет, папаша ей эту квартиру снял рядом с институтом, предоставив дочери полную свободу в проведении ежедневных пеших половых экскурсий.

Добрый Смайлик Веня Герштейн у нее тоже полностью под каблуком, и это несмотря на то, что он сейчас уже на бирже вовсю играет, а в будущем наверняка финансовый гений где-нибудь в Нью-Йорке или Тель-Авиве. У него родители самые простые – вроде какие-то музыканты, мать музыку преподает в Школе имени Стасова, тут совсем рядом со Стремянным. Видно, что Веркой-толстухой он просто очарован. Как она им в постели верховодит, вот на что любопытно было бы поглядеть.

– Так ты не передумала, Вера, идешь с нами? – спросил он.

– Иду, конечно, иду! Это так классно, – Вера улыбалась довольно. Она вообще казалась всем довольной в это утро после бурной ночи с Добрым Смайликом. – Я давно о Ховринке мечтаю. Там сплошной адреналин. А ты точно сможешь провести нас туда?

– Я могу, я же сталкер, я ходил туда много раз.

– Со мной ты можешь ничего не бояться.

– Венька мне тоже это говорит. Так когда?

– Послезавтра ночью.

– Ой, я думала, в выходные пойдем.

– В будни лучше, – ответил Даня-Душечка. – Собирается целая группа. Можешь почитать на форуме.

– Я не люблю форумы и чаты, это Венька вечно с компьютером в обнимку. А мне сразу скучно становится, – Вера разглядывала свои наманикюренные ноготки на пухлых ручках. – Как туда одеваться?

– Потеплее, ночью ведь пойдем, а там сыро, холодно. Ну и что испачкать из шмоток не боишься, потому как грязно там и лазить придется, как по стройке. И чтобы не гремело ничего в рюкзаке.

– Потому что мы будем соблюдать полную тишину и тайну.

– Зачем? – Вера Холодная смотрела на Даню-Душечку своими голубыми глазами.

– Ну, чем меньше нас слышно, чем меньше заметно, тем мы в большей безопасности.

– Что, испугалась? Может, откажешься? – спросил Даня-Душечка.

– Кто, я испугалась? – Вера Холодная фыркнула насмешливо. – Детка, я боюсь только залететь. Насчет остального… В Ховринке сплошной адреналин, мы там улетно ночь проведем. Только чтобы никакой наркоты с собой, я этого не люблю.

– Разве о нас с Васей на курсе молва, как о наркоманах?

– Нет, прости, это я так, к слову. Я просто читала, что сталкеры и диггеры, которые в метро и в канализацию экстремалов водят, это делают, ну, подмешивают наркоту в кофе, и у ребят сразу глюки в подземелье. Пугают так до смерти.

– Со мной будет все натурально, – сказал Даня-Душечка. – Это я тебе обещаю, ты мне веришь?

– Нет. – Вера Холодная засмеялась, зазвенел колокольчиком ее смех, затряслись полные плечи, заколыхались упругие сиськи под ярким легким шелком сарафанчика. И у Дани-Душечки, да и у Васи Азарова сразу все откликнулось, заныло внутри – сладко так…

Вот отчего Добрый Смайлик Герштейн от этой девчонки (не то чтобы такой уж раскрасавицы) всегда под кайфом… Зов плоти, вот как это называется…

И какие уж там Холодные, напротив, все кажется так горячо, как в русской печке, что печет-штампует сдобные пирожки с повидлом.

– Я вам, мужикам, принципиально не верю, – сказала Вера Холодная. – Все вы обманщики и… ой, Веник, ты мне принес и кофе, и завтрак, – она уже улыбалась Доброму Смайлику, ставившему на стол картонные стаканчики с кофе и такие же тарелочки с сандвичами. Мой сладкий мальчик, мой секси… А мы послезавтра ночью отправляемся в Амбреллу.

– В Амбреллу? Какую Амбреллу, малыш? – рассеянно спросил очкарик.

– В Ховринскую больницу на экскурсию, ну полный экстрим, я же тебе говорила.

– Полный улет. – Вера Холодная кокетливо дотронулась пальчиком до его груди – коснулась, не толкнула, но он сразу же плюхнулся на кресло напротив. – Мальчики, не волнуйтесь, сейчас до него дойдет. Он вспомнит. Он просто забыл. Веник, мы идем послезавтра в Ховринку на ночную экстрим-экскурсию.

– Ах да, – Добрый Смайлик Герштейн кивнул лохматой головой и улыбнулся лучезарно, – ну конечно, раз ты этого хочешь.

И столько любви было в его взоре, предназначенном ЕЙ… ей, во всем ее несовершенстве и соблазнительности, что дошлый Вася Азаров тут же усомнился, что его друг и партнер по бизнесу Даня-Душечка, затевая все это ночное приключение с Ховринкой, сможет преуспеть в том, чтобы отбить Верку у Доброго Смайлика.

Катя, когда, усталые и потные, они вернулись на место происшествия к машинам после кросса по лесной пересеченной местности, все ждала – неужели Долгов полезет в машину за пирожными? Ведь в сиреневой коробке еще остался «десерт».

Но Долгов неутомимо распоряжался – как раз в этот момент приехала «Скорая» и санитары отправились с носилками к месту обнаружения трупа, где работали эксперты. Потом тело принесли, погрузили в «Скорую», а Долгов все никак не мог угомониться: заставил старшего эксперта срочно звонить в бюро судмедэкспертизы, чтобы в местный морг прислали патологоанатома, чтобы срочно организовали в прозекторской свободное «окно» для немедленного вскрытия.

– Как на пожар торопитесь, Август, – сказала Катя.

– Вскрытие надо делать сейчас, мы и так целые сутки потеряли из-за того, что ваши коллеги вчера не смогли найти труп.

– Ночь же была, темно, осмотр территории отложили до утра.

– Так и утром не нашли ведь, с рассветом надо было поиски возобновлять, а они только к десяти приехали. Вон сколько времени прошло, а нам нужно забрать образцы на исследование, а при такой проволочке кое-что может оказаться безвозвратно утраченным.

– Что, например? – спросила Катя.

Но Август Долгов, кажется, намеренно пропустил ее вопрос мимо ушей – уже компостировал мозги начальнику местного розыска о «немедленной организации судебно-технической экспертизы» обнаруженных камер наблюдения и датчиков.

– Чересчур уж энергичный товарищ, – сказала Кате Ева Ершова. – Сдается мне, ему сам процесс удовольствие доставляет. Типичный самец доминантного поведения, хотя эту доминантность ему приходится постоянно доказывать в первую очередь самому себе. Красивое у него имя – Август. Интересно, это в честь сказки «Двенадцать месяцев»?

Долгов издали повелительным жестом указал им: женщины, хватит чесать языками, садитесь в машину!

– Ну, типичный альфа-самец, я не в плане секса, а в плане гипертрофированного трудоголизма, – сказала Ева Ершова – без всякого сарказма, впрочем, а как истый ученый, констатируя факт.

Сели в потрепанный внедорожник и поехали за «Скорой». Катя с тоской думала о том, что вот ведь день и так выдался сумасшедший, так еще и заканчивать теперь его в морге на вскрытии.

Но Гущин просил ее стать его глазами и ушами при спецагенте из Четвертого управления. А значит, стиснув зубы, собрав остатки воли в кулак…

– Ой, смотрите, танки! – воскликнула вдруг Ева Ершова, вперясь в окно внедорожника.

На косогоре метрах в ста от дороги стоял…

– Это бэтээр, – сказал Август Долгов. – Военные сказали, учения у них.

Катя увидела еще один БТР, теперь уже на обочине, и затем военный патруль.

– Непохоже на учения, они тут на местности рассредоточиваются в лесном массиве. Учение – это вроде как прикрытие, – Долгов не сбавлял скорости, – все как я и предполагал.

– А что вы предполагали? – спросила Катя, видя еще один военный патруль.

– Место происшествия и прилегающая территория в солидном радиусе взяты под контроль.

– Угу, – Август свернул направо.

И словно все рассеялось – бэтээры, патрули, лес, холмы. Они въехали в поселок, где жизнь шла своим чередом, а потом свернули на Щелковское шоссе. В пятом часу вечера шоссе в направлении Москвы ползло в растянувшейся пробке. Но мучились в пробке они недолго, снова свернули – уже в сторону больницы.

– В туалет хочу, умираю, сейчас из глаз польется, – доверчиво делилась с Катей Ева Ершова, пока они топали по больничным коридорам.

В прозекторской уже ждал патологоанатом. Доставленный с места происшествия неопознанный труп уже готовили к экспертизе.

Катя с наслаждением вымыла руки горячей водой в больничном туалете, намочила бумажную салфетку и промокнула лицо. Вот так, вот тебе и приключения по полной, милочка. Физиономия серая, вытянутая, с кроличьим каким-то выражением недоумения, усталости и остатков вялого любопытства.

О, что угодно, только не морг! Не заставляйте меня заходить в прозекторскую и смотреть, как вы будете там…

В коридоре, пропахшем формалином, Август Долгов, уже переодетый в костюм прозектора, но еще без нелепого защитного колпака и прозрачной маски, еще без резиновых перчаток, с мокрыми волосами (видно, тоже в туалете подставил голову прямо под горячую воду в раковине и потом высушил свои белесые волосы-ежик под феном для рук), как ни в чем не бывало ел пирожные, сидя на клеенчатой банкетке.

– Девушки, угощайтесь.

Катя со стоном отвернулась к стене, чувствуя комок в желудке. Ева поплелась переодеваться в костюм прозектора.

– Если у вас нервы слабые, сидите тут, через стекло сможете наблюдать. И громкая связь есть, – сказал Август Долгов. – Потом доложите своему шефу Гущину, что я сделал не так.

– Вы сегодня сделали сверх человеческих возможностей, – сказала Катя. – Столько всего нашли, столько улик, фактов.

– Вот и доложите, что я в полной мере отработал место происшествия и участвовал во вскрытии трупа жертвы. Вероятно, что-то поможет нам сейчас этого беднягу опознать. Так и донесите полковнику.

– Я не доношу, а докладываю.

– Один черт. – Август с аппетитом жевал вишневую панну коту. – Ну, я-то на сладком целый день, на глюкозе. А вы-то без обеда вообще.

– Какой уж обед перед моргом, – простонала Катя.

И время потянулось медленно и тяжко.

Там, за стеклянной перегородкой, где толклись у операционного стола судмедэксперт, его помощник, Август Долгов и Ева Ершова, было, кажется, все гораздо веселее, живее.

Они там сначала что-то пилили, бодро переговариваясь, потом с любопытством склонялись, что-то изымали, причем, как видела Катя, делили образцы – часть оставлял себе патологоанатом, а часть в пробирках забирала, упаковывала Ева Ершова. Ну да, ну да… спецбиолог, спецгенетик… у них там в их лаборатории (которая пока тоже тайна тайной), наверное, и оборудование лучше, и вообще…

Катя дала себе слово, что непременно побывает на работе у Евы Ершовой, чего бы это ей ни стоило. Все надо узнать самой. И может, даже про этих голых землекопов… она их увидит…

Воображение нарисовало этакий адский кабинет доктора Калигари, где плясали эти самые голые землекопы – этакие мускулистые, волосатые, ражие, в строительных касках, с отбойными молотками.

– Ножевое ранение в область поджелудочной железы, проникающее, но неглубокое, – услышала она бодрый баритон Августа Долгова по громкой связи. – Вполне мог сам с такой раной некоторое время передвигаться. Порезы на руках тоже ножевые, возможно, он оказывал сопротивление, пытался схватиться за лезвие. Еще в ходе осмотра выявлена гематома в затылочной области. И множественные раны мягких тканей лица.

– Тотально изуродовали, – сказал патологоанатом. – И это раны не ножевые, а рваные. Кроме всего, еще у него сломана челюсть. Ну-ка, передайте мне распорку, зажим… Взгляните сюда, коллеги, во что превращены его зубы. Ни одного целого, сплошные осколки.

– А я-то надеялся получить слепок для будущих возможных сравнений, – сказал Август Долгов.

– И не мечтайте. Странно, если его так изуродовали, чтобы не опознали, то отчего оставили возможность взять отпечатки пальцев? Кисти рук и подушечки пальцев не повреждены. Нелогично как-то.

– Тот, кто его убил, не думал о логике, – ответил патологоанатому Август Долгов.

Катя видела сквозь стекло, как Ева Ершова, паковавшая пробирки с образцами для исследований, при этих словах подошла к операционному столу. За прозрачной защитной маской лица ее не различить.

Они там все в этом аквариуме-прозекторской в своих зеленых комбинезонах и защитных масках смахивали на безликих инопланетян в чудны́х стеклянных намордниках.

В памяти всплыл металлический контейнер – так странно вскрытый, вспоротый, словно изнутри.

«Словно что-то выбралось из него наружу».

Кто это сказал? Сережка Мещерский? Ему вечно что-то мерещится, что-то такое…

Будто что-то выбралось наружу.

А они опоздали той ночью на место происшествия из-за взорванного кем-то моста и так и не увидели самого главного.

Давно уже заметил о себе Сергей Мещерский: в дни так называемого «московского бдения», долгих пауз между турами и экспедициями, в которых он принимал участие как владелец, менеджер и вдохновитель турфирмы «Столичный географический клуб», когда он жил тихо-мирно неприхотливой холостяцкой жизнью в своей квартире в доме на реке Яузе, тягучее липкое, как сироп, томление окутывало его, одновременно склоняя к дикой лени и даря смутные неясные надежды на перемены к лучшему.

Он поднялся с постели в это утро поздно, потому что всю ночь смотрел по спортивному каналу сначала футбол, затем бокс, потом автогонки. Встал под душ и вспомнил Ингу. Как она расхаживала тут по его квартире, где вместо обоев на стенах географические карты, где в углу – глобус напольный – бар и вокруг кофейного столика вместе с диваном и мягкими креслами расставлены африканские барабаны – тамтамы, исполняющие в холостяцкой гостиной роль табуретов.

Когда Инга жила здесь целую неделю, все шло как нельзя лучше. Да, она обивала пороги прокуратуры, они вместе обивали пороги, сочиняли заявления, жалобы, подстегиваемые желанием во что бы то ни стало найти капитана Рюрика Гнедича.

Но душными июльскими ночами Инга – голенькая, крепко сбитая, упругая, бронзовокожая, как буддийская статуэтка, вставала с дивана, даже не давая себе труда закутаться в простыню, и проскальзывала к нему, подавляя его жаром своей плоти, рассеивая как дым последние остатки смущения и неуверенности.

Когда они занимались любовью, ему все время казалось, что целуются, барахтаются они, давясь смехом и пылая от возбуждения, не на скрипучей кровати в комнате окнами на Яузу, а на мягких пыльных бухарских коврах в походной юрте. И тайга, горы со снеговыми шапками, они далеко позади, а кругом лишь степь, табуны, походные кибитки и всадники на маленьких лохматых монгольских лошадках.

Ах, солгал, солгал он Кате в ресторане насчет того, что «это совсем не то, что ты думаешь».

Конечно, солгал. А что она хотела услышать от него? Правду? Вряд ли.

Но Инга улетела домой на Алтай. А поиски Рюрика Гнедича не продвинулись ни на шаг.

Мещерский за эти ночи с Ингой чувствовал перед компаньоном острую вину. И ему казалось, вот если Рюрик отыщется… пусть он сбежал, уехал… даже если случилось худшее и он сгинул в тайге в ту ночь, пусть отыщется его тело, которое они похоронят в море – он ведь был капитан, хоть и перешедший работать на сушу, но капитан, моряк… поэтому они похоронят его в море… И тогда, быть может, все встанет на свои места.

Они будут знать, что его могила в море. И Мещерский не женится на его Инге, потому что…

Катя смотрела на Мещерского с множества фотографий на письменном столе – улыбающаяся, смеющаяся, задумчивая, строгая, лукавая, сияющая, полная любопытства. Но везде на снимках она была вместе со своим мужем… то есть бывшим мужем Вадимом Кравченко – закадычным другом детства Мещерского, которого он любил больше, преданнее, чем всех девушек на свете.

Мужская дружба без всяких примесей. Мужская дружба, полная своих радостей и табу, в числе которых – жена друга, которая принадлежит (несмотря на расставания, ссоры, разлуку) ему, а не тебе.

Но томления… сладкие, как сироп, томления сердца, ну что ты станешь с ними делать…

Мещерский стоял у окна и пил горячий крепкий кофе из большой кружки, закусывая его по походной привычке печеньем.

Вместе с томлением всегда приходило и чувство надежды, чувство близости перемен и ожиданий.

Большое приключение…

Оно ждет, и не где-то там, в алтайской тайге, куда упал космический аппарат «Прогресс», а возможно, тут, за порогом.

Открой дверь квартиры, спустись по лестнице, выйди на набережную Яузы, и вихрь событий тебя уже не отпустит, неумолимо увлекая вперед, где…

Когда они с Матвеем Жадовым, вконец растерявшим свой шаманский шарм и пафос, пять часов провели на той законсервированной военной базе внутри горы, про которую ему теперь под страхом уголовного наказания нельзя никому рассказывать, было точно такое же чувство – приключение, большое, невероятное приключение. Только вот конец у него может быть опасным, даже трагическим, смертельным.

Но тогда ничего не произошло. Их просто продержали на военной базе пять часов. Потом посадили в закрытый грузовик и привезли сначала в село Каракокшу, где тщательно проверили, чуть ли не просканировали весь скарб экспедиции и лишь потом разрешили вещи забрать. После этого их вынудили убраться и из Каракокши. С Ингой и японскими туристами, которые буквально лопались от впечатлений и экстрима, Мещерский встретился лишь в Бийске. Затем они проводили туристов до Новосибирска, посадили в самолет. Но прошла еще неделя, прежде чем они вернулись в Каракокшу (на свой страх и риск) и вместе с местными лесникам и участковым попытались найти Рюрика Гнедича в тайге.

Тайга по-прежнему кишела военными. К месту падения обломков «Прогресса», хотя об этом вовсю уже трубили и по телевидению, и по радио, поисковой команде так и не удалось приблизиться. Затем Мещерского, Ингу и Матвея Жадова снова задержали военные. Но на этот раз продержали недолго, объясняя, что они в курсе того, что в тайге пропал человек, и его ищут.

Искали, искали и так и не нашли.

Приключение, если это можно назвать большим приключением, обернулось большой бедой и невосполнимой утратой.

И вот сейчас это чувство, которое не описать словами… ожидание, томление, почти уверенность… Почему оно возникло вновь, здесь, сейчас?

Нет, не здесь и не сейчас. А той ночью на шоссе у расстрелянных машин.

Он, Мещерский, подошел к металлическому ящику, увидел, что он вскрыт, и…

Погребальный саркофаг… продвинутый, с электронным замком, современного дизайна, но по сути своей погребальный саркофаг…

Хотя почему погребальный?

Если что-то вышло, выбралось оттуда… как всего лишь на мгновение ему представилось, показалось… то где же оно? Не мертвое, какой, к черту, там саркофаг, контейнер, металлический бокс, клетка…

Кто-то устроил всю эту стрельбу и взрывы, прикончил людей с тем, чтобы завладеть контейнером. Открыл электронный замок, а потом что-то пошло не так, и то, что там было… сидело… ждало своего часа, вырвалось, освободилось.

Возможно, убило того, кто открыл электронный замок и сунул свой любопытный нос туда, куда совать не следовало.

Мещерский потер лицо рукой, допил кофе. А потом вспомнил детский фильм Спилберга: «8 мм» или как там его, где школьники сняли на пленку кинокамеры освободившегося из железнодорожного контейнера космического паука.

Мещерский усмехнулся – вот так и плодятся мифы. И в старину так же было. Все точно так же. Плод гнева Эрлика, вышедший на охоту после лютой голодной зимы…

Не что иное, как отголоски очень древнего запретного каннибализма, о котором алтайские таежные сказки даже боятся упоминать.

Но не случалось в тайге много, много, много веков тому назад?

И с этим железным ящиком на шоссе то же самое. Не надо сочинять новый миф о том, как однажды ночью…

Мещерский едва нашел телефон в хаосе холостяцкой кухни.

– Сереженька, ты проснулся? Что делаешь?

Голосок елейный такой, значит, что-то нужно, и весьма срочно.

– Я хотел в офис съездить, там бумаг накопилось.

– Сереженька, у меня дело неотложное, – Катя явно волновалась. – Мы сейчас с Федором Матвеевичем…

– С полковником Гущиным смотрели пленки с видеокамер. Или я что-то путаю, или я его узнала.

– Кого? – не понял Мещерский.

– Помнишь старое дело об убийствах в усадьбе Фонда русского зарубежья, там еще твои родственники дальние фигурантами проходили, потомки эмигрантов? Ну, клад они еще искали в своем бывшем поместье?

– Катя, я что-то… а, помню, конечно, но сколько времени прошло уже.

– Вот и я о том же! – воскликнула Катя. – Я его узнала на пленке видеокамеры аэродрома, только я могу ошибаться. Давай немедленно сюда, приезжай в главк, слушать ничего не хочу – ты нам нужен. Ты рассудишь, ошиблась я или нет.

Эпопея со слежкой за спецагентом закончилась в тот момент, когда Август Долгов вышел из прозекторской, провозглашая: «Я здесь закончил, с остальным патологоанатомы разберутся сами».

Катя помнила дорогу в Москву смутно, Долгов высадил их с Евой Ершовой на Садовом кольце возле станции метро «Парк Культуры». Объявил, что на следующий день в главке на Никитском не появится: «Надо проверить документы фирмы о разрешении полета из «Райков», ваш шеф Гущин обещал мне переслать».

Биологиня объявила, что «займется своей непосредственной работой, если не возражаете, проверкой и анализом образцов, изъятых во время вскрытия». Катя записала ее телефон в мобильный.

И Ева Ершова тоже оставила ее, нырнув в метро.

Катя дала себе слово: ну я еще до вас доберусь!

Но в этот вечер она кое-как дошла до дома на Фрунзенской набережной. И посчитала, что на сегодня с нее хватит.

Назавтра, приехав на работу в главк, Катя сначала доложилась своему непосредственному шефу – начальнику пресс-центра: так, мол, и так, розыск просил, даже не просил, а поставил ультиматум, но дело интересное, странное, хотя вряд ли для публикаций, потому что раз в расследовании участвует ФСБ, то…

Начальник пресс-центра вздохнул, человек интеллигентный и умный, он просекал ситуацию с полуслова.

После оперативки Катя отправилась с рапортом к полковнику Гущину. После совещания он сидел в своем большом кабинете в гордом одиночестве и смотрел что-то по ноутбуку, вяло, с опаской тыкая в кнопки клавиатуры толстым пальцем. С компьютерами ветеран Гущин не дружил.

Катя рассказала все до мельчайших подробностей, а в конце выразила восхищение:

– Вот он сколько всего там нашел, на месте преступления, – камеры, тело, потом фактически место, где след, ведущий от тела, закончился на обочине шоссе. А здорово они работают, Федор Матвеевич, эти люди из Четвертого управления. Нам бы у них поучи…

Гущин, слушавший ее молча, вперившись в экран ноутбука, взглянул на нее поверх очков.

– Куда уж нам в нашей серости, – сказал он. – Я вот тут с восьми утра и все пленки смотрю с видеокамер, что мы на аэродроме изъяли.

Катя не поняла: он хвалится или это он жалуется ей?

– На пленках есть тот, кто приезжал на аэродром заказывать полет в Саратов?

– Есть, вот, любуйся.

Гущин повернул ноутбук боком, и Катя увидела на экране смазанное черно-белое изображение: темная иномарка останавливается за воротами аэродрома, кто-то выходит, беседует с охраной возле будки, потом идет по выложенной плиткой дорожке к конторе – мужчина в темном костюме, с кейсом и в черных очках.

– Прямо люди в черном, – Катя смотрела на экран, – а номер машины, на которой он приехал…

– Я дал задание, укрупнили изображение, сделали распечатку.

– Ну вот и установим, чья она и кто это такой весь из себя. К тому же у нас… то есть у вас еще документы с разрешением на полет. Август Долгов их проверит, а у них каналы проверки не нашим чета, и потом… вообще он сказал, что мы быстро установим, чьи были те машины, в лесу расстрелянные, и кто эти люди.

– По данным экспертизы ДНК следов крови, обнаруженных на месте нападения, потерпевших должно быть четверо или пятеро. Пять человек, если считать по максимуму, – двое водителей и трое сопровождающих. И все они убиты, и трупов их нет. И еще тот труп в лесу неопознанный, изуродованный.

– Долгов предположил, что это, возможно, жертва, а может, нападавший, один из напавших на машины. Вот только…

– Ты несерьезно относишься к этому делу, – сказал Гущин.

– Я? Несерьезно? Да я вчера весь день по лесу гоняла, потом в морге формалин нюхала, и все потому, что вы просили меня вам помочь!

– Это дело требует максимальной собранности и серьезности, – повторил Гущин. – И я тоже каюсь. Вчера, когда посылал тебя с этим вундеркиндом из спецподразделения, не до конца еще понимал всю серьезность…

– Вы что-то узнали? – тихо спросила Катя. – Какая-то новая информация появилась?

– Да полно новой информации – видишь, тут у нас фигурант на пленке, номер машины, диспетчер нам тогда даже фамилию называл «типа Петров», только все это… все это мало нас продвинет вперед. Как и те липовые номера на машинах там, в лесу.

– Но камеры слежения, труп…

– Откуда они ехали? – спросил Гущин сам себя. – Неизвестно. Куда? Мы предполагаем, что на аэродром. Но надо доказать связь между машинами в лесу и этим вот чучелом с кейсом. Что он и эта фирма имеют отношение к контейнеру, в котором мы не знаем что находилось. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

– Подождите, Федор Матвеевич, Долгов разберется, – выпалила Катя и сразу же прикусила язык. Ох, неверный, неверный посыл… Ох, что-то сейчас произойдет.

Но не случилось ничего. Гущин лишь засопел и уткнулся в ноутбук.

В общем, можно сматывать удочки. Но Катя решила не заканчивать эту беседу вот на такой минорной ноте.

– Я могу наблюдать за работой Долгова и дальше, – сказала она. – Считайте, что я ваш стукач-доброволец в этом деле. Но вся сложность в том, что мы наблюдать за его деятельностью можем, лишь когда он тут, в поле нашего зрения. А как удалился в свое ведомство – все. Наши возможности здорово ограничены.

– Я завтра планирую съездить в лабораторию к этой Ершовой, будут как раз готовы результаты анализов, потом сравним с данными нашей экспертизы. Долгов посчитал, что лучше подстраховаться и перепроверить.

– Федор Матвеевич, а там еще пленки есть? Можно мне тоже посмотреть?

Гущин снова развернул ноутбук, Катя подтащила тяжелое кожаное кресло и села на угол стола (вот так, семь лет без взаимности! Примета такая дрянь).

– Да тут вся работа аэродрома, – сказала она через четверть часа: на экране все чередовались кадры.

Прошло еще четверть часа – пленки шли единым файлом, правда, сбоку каждый раз в кадре выскакивали дата и время.

Катя увидела кадр… вот так случается: смотришь на экран телевизора, показывают хронику, и там все мелькает, мелькает, и ты все это пропускаешь мимо, мимо, а потом тебя словно что-то толкает… и ты спохватываешься, но кадр уже сменился другим. Это в телевизоре, а на записи…

– Федор Матвеевич, верните, пожалуйста, немного назад, – попросила Катя.

Гущин сразу потерялся в клавиатуре, и Катя сама нажала нужную кнопку.

– Вот здесь, это какая у нас дата?

– Пятница? Когда они первоначально запланировали полет, а потом почему-то отменили?

– Да, и закрыли аэродром, техники у них тут строительной не видно. А эти люди у конторы – это, судя по всему, члены аэроклуба, у них как раз летные дни – среда, пятница, суббота, приехали на уроки летного мастерства, а аэродром закрыт. Отношения они с администрацией выясняют.

– Еще чуть вперед, пожалуйста, тут вот время выставлено тоже пятница, но уже позже – 17.45, – Катя ткнула в экран ноутбука. – Этот вот мужчина, что с диспетчером разговаривает, он кто, по-вашему?

– Судя по виду, какой-нибудь летный инструктор. Будем проверять их всех, и этих из аэроклуба, или откуда они там, и этого тоже.

– Этого мы проверим прямо сейчас, – сказала Катя. – Я, конечно, могу ошибаться, но, кажется, я его знаю. Мы встречались раньше. Я звоню Мещерскому, он скажет наверняка – ошиблась я или нет.

Пока ждали Сергея Мещерского, Катя бегала в бюро пропусков заказывать ему пропуск в Управление криминальной полиции.

Вернувшись, она застала полковника Гущина на телефоне, крайне недовольного и удивленного.

– Как это не можете пройти на аэродром? Что, опять закрыт? Но только вчера ведь…

Увидев Катю, он нажал на громкую связь – вот, послушай, что делается, нет секретов от тебя.

– Аэродром закрыт, – докладывали по телефону, – и в округе полно военных. Говорят, у них тут учения. Но что-то странно, что-то не по себе даже. Создается впечатление, то ли они ищут что-то, то ли блокирующее доступ оцепление выставили по всей прилегающей территории по периметру.

– Вы местные сотрудники и на месте разобраться не можете, в чем дело?

– Начальник ОВД пытался дозвониться в военный округ. А мы сейчас пытаемся проехать по дороге к взорванному мосту, нас никто не останавливает, но на дороге военные патрули.

Гущин положил трубку.

– И вчера мы видели военных, – сообщила Катя. – Что, по-вашему, им нужно в Райках?

– Это очень серьезное дело, – вместо ответа Гущин погрозил пальцем. – Нельзя недооценивать. Четыре или пять трупов, судя по следам крови, и шестой не опознанный до сих пор – это только прелюдия. Боюсь, самое худшее впереди.

Катя испуганно притихла: когда это полковник Гущин вот так мрачно прорицал?

Сообщили с КПП: ваш свидетель явился, встречайте. И Катя пошла за Мещерским.

Он стоял у входа в Управление розыска, вертел головой, осматривался – приходилось, приходилось тут бывать прежде. Но все тут переделали, ремонт – старый и такой «милицейский», с низким потолком, мраморным полом и лестницей на второй этаж вестибюль управления, располагавшийся в пристройке к главному зданию, ничем не отличался теперь от вестибюля обычного европейского офиса.

Катя появилась, помахала ему рукой. И Мещерский подавил вздох – ну вот видишь, стоило тебе снова позвать, и я тут.

– Кого ты там узнала на пленке? – спросил он с любопытством.

– Взгляни сначала сам, я хочу твое мнение услышать.

Они вошли в кабинет Гущина. Тот поздоровался с Мещерским за руку.

– Может, знаете этого человека?

Катя развернула ноутбук, нашла нужные кадры видеозаписи. Мещерский смотрел, потом нажал кнопку – пауза.

С экрана на них глядел крепкий плечистый мужчина – блондин с резкими чертами лица, чем-то неуловимо похожий на актера Рассела Кроу.

– Кто это, Сережа? – спросила Катя.

– Это Лыков Иван… Ванька Лыков.

– Ну правильно, я ведь сразу его узнала, а сколько времени прошло. Дело тогда еще Никита Колосов расследовал, речь шла об убийствах в усадьбе, которую Фонд русского зарубежья реставрировал, – Катя смотрела на экран. – Колосов ведь и его тоже подозревал, а у него с сестрой какая-то история клубилась не совсем понятная.

Мещерский покачал головой: Ваня Лыков… потомок старинного рода князей Лыковых, чья родословная шла от самого князя Лычко, «вышедшего из Угорской земли». Дальний, очень дальний родственник князей Мещерских. После революции и эмиграции Лыковых разбросало по миру. Но Ваня Лыков с сестрой Анной всегда жили в Москве у станции метро «Автозаводская», в самом пролетарском что ни на есть месте у завода ЗИЛ.

С сестрой Анной у Лыкова и правда «клубилась история», даже не история и даже не «клубилась», а страсть бушевала как ураган, едва не закончившаяся изнасилованием и инцестом. Любовь порой слепа и жестока. Ну что ж, Ваня Лыков имел достаточно воли, чтобы все это прекратить, оборвать. Он просто уехал из Москвы от сестры. А сестра потом вышла замуж за иностранца и покинула Россию.

– Где он пропадал все это время? – спросила Катя.

– Он инженер-механик на антарктической станции «Восток», – ответил Мещерский.

– В Антарктиде? Он что, полярником стал?

– Да, работает на станции какой уже сезон, даже зимовал там.

– А ты с ним переписывался, перезванивался?

– По Интернету общались, но редко, – Мещерский смотрел на экран. – Ваня Лыков… призрак Южного полюса.

– Так он тут теперь, а не в Антарктиде на станции, – сказал полковник Гущин. – Что ему потребовалось на аэродроме как раз в тот день, когда должен был состояться полет «Сесны», который потом неизвестно отчего отменили?

– Если хотите, я ему позвоню, мы все узнаем, – Мещерский пожал плечами.

Он смотрел на экран, но вот чудеса – он видел там не старого приятеля, дальнего родственника Ивана Лыкова.

Перед глазами его был Рюрик Гнедич, с которым он познакомился гораздо позже и не в Москве, а на далекой Камчатке. Рюрик – капитан и громобой огромного роста, про которого Мещерский решил сразу – вот человек, жизненно необходимый фирме «Столичный географический клуб».

Рюрик, готовящий рис с креветками, как его готовят только в «бананово-лимонном Сингапуре». Рюрик, гарцующий по горной тропе на старой кобыле с раздутым брюхом и репьями в хвосте.

Рюрик у костра, взахлеб рассказывающий байку о том, как у Командорских островов «чертов НЛО» потопил его шхуну.

Рюрик, там, в тайге, с ружьем бросившийся, не разбирая дороги, в лес, когда небо ревело и грохотало, пылая огнем.

Нет, он не сбежал, не уехал. Он не мог бросить налаженный бизнес, он пропал, погиб в ту роковую ночь там, в Чое. И если бы тогда они… мы… я его друг и компаньон, хотя бы нашел его тело и смог похоронить по-человечески…

По-человечески похоронить, то…

– Сережа, ты снова о чем-то мечтаешь, – сказала Катя, тревожно заглядывая ему в лицо. – И снова ты где-то далеко.

Мещерский не стал отрицать. Не Рюрик Гнедич, а Иван Лыков – призрак Южного полюса – смотрел на него с экрана.

– Я ему позвоню и узнаю, когда он вернулся, – сказал он. – И вообще как там в Антарктиде. Они же шахту бурят к подледному реликтовому озеру, об этом столько пишут сейчас, кажется, до воды остались считаные дни.

Даня Клочков по прозвищу Душечка на новеньком, только вчера купленном мопеде подкатил к известному на всю Москву гаражному кооперативу деятелей искусств, что под мостом недалеко от платформы «Рижская».

Его друг, сокурсник и компаньон по мелкому бизнесу Вася Азаров колдовал над открытым капотом «Форда Мустанга» выпуска 94-го года. Тачку эту он приобрел по дешевке на автомобильном рынке и теперь с упоением чинил свой «Мустанг», примеряя к нему старые «фордовские» запчасти. В смысле ремонта машин такого человека, как Вася Азаров, еще поискать. Но Даня-Душечка на новеньком сияющем мопеде приехал к нему не по автомобильным делам.

– Семь человек собралось, – сообщил он довольно, снимая черный пластиковый шлем. – И эти твои Пастушки, и парень одной из них, потом еще из Рязани два экстремала подгребли, с вокзала уже звонили, они геи, только что поженились неформально, так хотят отпраздновать свадьбу непременно в Амбрелле, еще Рудаков собирается, просто замучил меня своим нытьем.

– Я бы не брал Рудакова, – сказал Вася Азаров, – испортить нам все может.

Рудаков – однокурсник компаньонов – толстый парень, весящий больше ста пятидесяти килограммов. Ну куда такому жирдяю сталкерские походы в Ховринку, где полно ям, зияющих колодцев, шахт? Но Вася Азаров если имел в виду избыточный вес Рудакова, то лишь отчасти.

– Он в темноте видит как кошка, – сказал он. – И у него рот вечно не закрывается, сам знаешь по семинарам. Сто тысяч «как», сто тысяч «где» и миллион «почему».

– Чем больше народу, тем лучше, – изрек Даня-Душечка. – Безопаснее. Собираемся на улице Клинской на углу в десять.

– В десять светло еще, – сказал Вася. – Ну не очень темно, скажем так.

– Я их сначала проведу по всему периметру, покажу Ховринку во всей красе. Пока бродим, как раз стемнеет. Ты тут смотри не закопайся с тачкой, не смей опаздывать.

– Не опоздаю, – заверил Вася Азаров. – А Верка что, не струсила в последний момент?

– Нет, – Даня-Душечка улыбнулся и почему-то оглянулся на свой новенький мопед. – Она не трусиха.

– Ради нее стараешься, – ухмыльнулся Вася. – Или она лишь приятное дополнение?

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское, Василек.

– Ну так, – теперь Васе Азарову показалось, что сейчас они понимают с компаньоном друг друга с полуслова. – Между прочим, Смайлик Герштейн мне уже звонил, спрашивал – не отменяется ли ходка в Ховринку.

– Надо же, запомнил, забывчивый наш. – Даня-Душечка вернулся к мопеду. – Мобилами мы там пользоваться не сможем, сам знаешь, как опустишься даже на первый уровень, там бетон все глушит. Только не опаздывай, хорошо? Мы их с тобой по Амбрелле проведем, как договорились, по нашему фирменному маршруту. Полный кайф.

– Я не опоздаю ни на минуту, – заверил Вася Азаров. – Мне тут в гараже немного осталось доделать.

Бокс в известном некогда на всю столицу гаражном кооперативе деятелей искусств на Рижской принадлежал еще деду Василия Азарова – знаменитому актеру Театра сатиры и кино.

Порой Даня-Душечка думал о своем товарище – если Васька и унаследовал какой-то актерский талант, то, несомненно, от дедули-комика, мир его праху.

В три часа дня Август Долгов приехал в отдел полиции «Райки» за предварительными результатами технической экспертизы камер и датчиков видеонаблюдения, изъятых на месте происшествия. И с ходу спросил у дежурного:

– Что у вас там горит за лесом? Дым с шоссе видно.

– Вроде как авария у песчаного карьера. Мы думали, военные что-то жгут, но…

– Точно не военные что-то жгут?

– Точно не они, мы только что из отдела им звонили по телефону, что они для связи оставили. ГИБДД уже выехала разбираться, наши сейчас тоже туда едут.

Август Долгов увидел начальника местного розыска, спускавшегося по лестнице. Через минуту он уже садился в оперативную машину вместе с сыщиками Райков, оставив свою машину на служебной стоянке.

– С экспертизой пока загвоздка, – сказал ему начальник розыска. – Наши эксперты переправили все в центральную лабораторию на Варшавку.

Август Долгов лишь пожал плечами. Жест означал: я понимаю, что в вашем ведомстве все делают не так быстро, как в нашем. И возможности у вас иные, ну что ж, не боги горшки обжигают.

– Пробовали установить личность погибшего? – спросил он.

– Вся процедура как обычно, но неужели вы думаете, что этот наш, без лица который, из числа пропавших без вести или местный товарищ?

– Ничего нельзя исключать, – ответил Долгов. – Я вот никогда ничего для себя не исключаю, использую любые варианты.

Начальник розыска тоже пожал плечами: жест мог означать лишь одно – учи ученого.

Так и ехали до песчаного карьера.

Находился он действительно «за лесом» в пяти километрах от аэродрома.

– Сам карьер уже давно закрыт, но иногда его еще используют для своих нужд шабашники. Строительные бригады порой там ковыряются, песок грузят, дорога, видите, вся разбита, мало кто сейчас по ней ездит.

Впереди мигали проблесковые маячки полицейских машин. Сильно пахло гарью, из песчаного карьера валил столб черного дыма.

– Авария? В карьер кого-то угораздило улететь с дороги? – спросил начальник розыска коллегу из ГИБДД, когда они вышли из машины.

– Не было никого за рулем, – ответил гаишник. – То-то и странно.

Внизу горел перевернувшийся вверх колесами старый грузовик.

Август Долгов осматривал дорогу и глинистую площадку перед обрывом.

– Следов тормозного пути я не вижу, – сказал он.

– Чтоб так вот вверх тормашками перевернуться – вылететь надо на приличной скорости отсюда, – гаишник указал на дорогу, – туда, в карьер.

– А кому машина принадлежит?

– Лесничеству, только она уже списана у них, они ее в аренду сдавали для коммерции таджикам-строителям. Но никто из тех арендаторов об угоне или краже не заявлял.

– Они ж все почти нелегалы, тут на птичьих правах живут и трудятся, кто же из них добровольно в полицию явится заявлять об угоне? – усмехнулся Август Долгов.

И он, сняв свой щегольской пиджак, сунув его оторопевшему гаишнику, начал спускаться по крутому склону в карьер.

– Осторожнее, машина может взорваться!

– Раз до сих пор не рвануло, теперь уже не рванет, а мне надо взглянуть. – Август Долгов ловко балансировал на скользких участках, махая длинными руками – похожий на птицу там, внизу. – Это ведь не просто грузовик, это погрузчик!

Он указывал на перевернутую машину.

Черные мощные колеса.

Изъеденное коррозией днище.

Обгорелые деревянные борта.

Покрытая сажей, погнувшаяся при падении стрела крана в кузове – стальной крюк, раскалившийся в огне докрасна.

– Это погрузчик, – Август Долгов достиг дна карьера и остановился на безопасном расстоянии от горящей машины.

– Ну да, но я не понимаю, коллега, чему вы так радуетесь, – крикнул вниз «на дно» начальник розыска. – Или вы думаете, что… именно эту машину использовали для того, чтобы вытащить тот контейнер…

В этот момент раздался взрыв, и столб пламени рванулся вверх, пожирая остатки разбитого погрузчика.

Август Долгов рухнул как подкошенный ничком прямо в грязь. Сотрудники полиции кто как – кто тоже упал, закрывая голову руками, кого отбросило.

Через пару минут, когда пыль и дым немного рассеялись, все начали подниматься, отряхиваться.

– Как вы, коллега, целы? – кричали вниз Долгову.

– Цел, цел, – тот задыхался, весь в копоти и глине стоя над разбросанными по дну оврага частями грузовика. – Вызывайте бригаду экспертов, тут надо тоже осмотреть все, что возможно, все, что осталось.

– Немного же там осталось для экспертов, – заметил гаишник.

Внизу догорали искореженные железки. Удушливо воняло горелой резиной и бензином.

На следующее утро, когда Катя пришла на работу, Сергей Мещерский не позвонил. Значит, за вечер разыскать дальнего родственника Лыкова по всем сохранившимся семейным телефонам и электронной почте пока не удалось.

И Катя решила не торопить события, спешка тут ни к чему. Вообще с какого бока Иван Лыков в этом деле? Мало ли по каким вопросам бывалые полярники посещают учебные аэродромы? Может, он на летные курсы хотел записаться?

Спецагент (Катя ну никак не могла к этому слову привыкнуть) Август Долгов в главке тоже не появился. Полковник Гущин уехал с утра на совещание в областную прокуратуру.

И Катя решила – пора, есть шанс действовать самой! Она позвонила по номеру мобильного, который дала ей Ева Ершова.

Голос у Евы по телефону звучал немного гнусаво из-за заложенного носа, но чрезвычайно деловито. Катя заявила, что «полковник Гущин поручил ей ознакомиться с результатами анализов образцов, взятых с места происшествия, если они, конечно, готовы».

– Они готовы, правда, не все с ними ясно, – сказала Ершова. – Вы ведь у меня на работе хотели побывать, ну так приезжайте к 13 часам, у меня как раз обеденный перерыв, все и обсудим в лаборатории. Да, только лучше приезжайте на общественном транспорте, а то пропуск для машины заказывать на территорию надо за сутки.

И она продиктовала адрес: Калужское шоссе, строение 11 – это сразу за Хованским кладбищем.

Катя сверилась с навигатором в компьютере-планшете, бог знает где это, за МКАДом. Вообще-то ей представлялось солидное здание – этакий институт Академии наук с колоннадой и античным портиком.

Но рейсовый автобус от станции метро «Теплый Стан» повез ее мимо МКАДа, мимо гигантского неопрятного строительного рынка, растянувшегося на целые километры. Потом проехали Хованское кладбище, и пейзаж стал совершенно тягостным, мрачным – незастроенные пустыри, поле и внезапно…

Посреди поля возник небоскреб из стекла, бетона и стали, архитектурными формами смахивающий на пирамиду майя.

Катя поначалу решила, что вышла не на той остановке. Но все же подошла к этой великолепной стекляшке посреди пустыря: забор огораживал внушительную территорию, правда, забор металлический, сквозной, на стоянке – полно машин, нигде никого не видно и не слышно, даже охрана в стеклянной будке не маячит. На воротах сбоку переговорное устройство.

Катя подошла, нажала кнопку «Вызов».

– К кому? – спросил голос-робот.

Катя представилась роботу-привратнику по полной форме, хотела даже удостоверение показать.

– Ждите информацию, спасибо за сотрудничество.

Катя стояла у ворот, от нетерпения переминаясь с ноги на ногу, теребя сумку. Ни души кругом! Хоть бы спросить у кого, что это за эмпайр стейт билдинг такой? На научный мало похож, скорее бизнес-центр мирового класса, и это в таком унылом месте – за строительным рынком у кладбища.

Пришел еще один рейсовый автобус, никаких пассажиров на остановке не вышло, но Катя успела крикнуть водителю:

– Извините, я тут заблудилась, это банк, что ли?

– Какой еще холдинг?

Катя отступила к воротам: ага, фармацевтический комплекс, тогда все ясно. На территории сзади небоскреба виднелись еще здания – тоже сплошь из стекла, но низкие двухэтажные. Может быть, там лаборатории и цеха?

– Доступ разрешен, проходите, второй подъезд, позвоните и ждите, – пригласил голос-робот.

Катя так и сделала, когда ворота бесшумно открылись перед ней. Она пересекла автостоянку, вон и подъезд № 2 – латунная табличка сбоку на стене ярко сияет.

Катя поднялась по ступенькам и подергала стеклянную дверь – заперто. Но она уже знала, что делать. Кнопка переговорного устройства – нажать!

– К Еве Ершовой, вашему научному сотруднику.

Катя опять представилась роботу.

– Запрос отправляется. Ждите. Спасибо за сотрудничество.

Из всех живых существ в целом мире на этом идеально гладко заасфальтированном, отмытом до блеска дворе, кроме Кати, были лишь две взъерошенные вороны, что сидели на ограде и хмуро созерцали стеклянную пирамиду.

Одна ворона хрипло каркнула: «Nevermore!»

Катя вздрогнула: что это, нервы пойдите полечите, дорогуша, раз вам уже вещие вороны Эдгара По мерещатся.

Вторая ворона взлетела, шумно захлопав крыльями.

Дверь в конце стеклянного коридора второго подъезда открылась, и Катя увидела спешащую к ней Еву Ершову. Как и ожидалось, на Еве традиционный прикид сотрудников биолабораторий – белый халат. Не такой, как больничный, врачебный, а скорее похожий на стилизованный сюртук с глухим воротом.

Ева помахала из своего стеклянного аквариума: привет, одну минуточку!

Потом двери перед Катей бесшумно распахнулись.

И она вошла внутрь стеклянной пирамиды майя.

– Здравствуйте, Ева, ну и место тут у вас.

– Быстро вы добрались, мой обеденный перерыв даже еще не начался, еще четверть часа, – Ева взглянула на часики. – Ну да ладно. Сейчас с вас немного наши вентиляторы пыль сдуют, и вы готовы к экскурсии.

Они попали в маленькую комнату без окон с металлическим полом-сеткой.

– Не бойтесь, это безопасно, – Ева шагнула за порог и оставила растерявшуюся Катю в боксе.

Из сетчатого пола и с боков ударили мощные струи теплого воздуха. Затем такой же поток, но уже воздуха горячего обрушился на Катю сверху. Она стояла, искусственный ветер трепал ее летнее платье, волосы, упругой волной бил в лицо. Вся пыль, что пристала к ней… вся дорожная пыль унесена этим ветром, уловлена мощными фильтрами.

Искусственный ветер стих, двери снова открылись.

Они вошли в великолепный современный вестибюль – отделанный мрамором, ощущение такое, что это вестибюль банка или нефтяного концерна.

– Что это за учреждение? – спросила Катя.

– Это научно-производственный комплекс. Тут всего понемногу, но построено все в основном фармацевтическим концерном. Но нам не сюда, нам в лабораторию. Это лаборатория биохимии и биофизики.

Они прошли вестибюль и стеклянным переходом двинулись через внутренний двор к одной из низких стеклянных коробок.

– А почему людей совсем не видно? Ни в вестибюле, ни на улице?

– Здесь работают сменами, на своих этажах, тут не принято слоняться по зданию, потому что все внутри зарежимлено. Все очень строго. И потом у всех полно работы. Если надо кому-то перекусить или кофе выпить, то все там же – на своих этажах, в офисах и лабораториях, – пояснила Ева Ершова.

Катя отметила, что здесь, в своей привычной среде, биологиня и держится-то по иному – более раскованно и уверенно. Не чихает постоянно от неведомой аллергии, как вчера, вообще ни разу не чихнула. Ну да, у них же тут все стерильно. Они тут привыкли ионизированным воздухом дышать, поэтому воздух обычный для нее – повод к чиханию.

Под халатом-сюртуком на Еве были хлопковый свитер и серые брюки, туфли без каблуков, на мягкой резиновой подошве. Катя обратила внимание на то, чего вчера не заметила за всеми этими событиями, – руки у биологини крупные, сильные, кисти почти мужской формы.

– Вы спортом занимаетесь?

– Раньше занималась, сейчас времени мало.

– Теннисом, наверное? – спросила Катя.

– Фехтованием, но редко.

Катя искоса окинула ее взглядом: ишь ты, она словно выше ростом даже стала, а то в тот раз такой барышней кисейной на КПП главка прикинулась, хрупкое беспомощное создание из научного мира, брошенное на произвол судьбы в грубую полицейскую реальность. А там, на месте происшествия, когда они за собакой неслись, как лосиха через ямы и коряги сигала.

– Нам сюда, – сказала Ева Ершова у стеклянной двери в конце стеклянного перехода. Она приложила руку к панели сбоку, замигал яркий сенсор, затем нагнулась, сняла очки и заглянула в небольшой «глазок». Замигал еще один сенсор.

Катя в реальности никогда не видела, как считывают информацию по роговице глаза.

Дверь бесшумно открылась, за ней еще одна дверь – эту Ева открыла при помощи своей магнитной карты-пропуска.

– Добро пожаловать, – сказала Ева. – Все, что вам покажется тут необычным, я с удовольствием поясню. А вы потом расскажете вашему начальнику полковнику Гущину. Это ведь его инициатива, чтобы вы побывали на месте моей работы и составили представление о консультанте, которого вам навязали.

– Вас нам не навязали, и приехать сюда меня заставило мое любопытство, – попыталась возразить Катя. – Просто мы до сих пор еще никак не можем понять, что это за дело такое. У полковника Гущина складывается впечатление, что это дело гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Только вот с нами особо информацией не делятся, я имею в виду тех, кто знает больше, чем мы, полиция.

– Я поделюсь, – сказала Ева. – Меня навязали вам помогать, а вас мне навязал мой научный руководитель. А ему, наверное, все это навязало ФСБ, я так понимаю. Но я поделюсь с вами всем. Итак, наша экскурсия началась. Что вас интересует в первую очередь?

Катя сразу было собралась спросить: кто такие голые землекопы? Но тут она увидела помещение, в которое они вошли, и у нее буквально захватило дух.

В свете флюоресцентных ламп в центре просторной комнаты огромный прибор совершенно «неземного» вида, весь сверкающий, точно ртуть, – Кате показалось, что она очутилась в фантастическом блокбастере. Вот сейчас где-то что-то откроется, и оттуда горохом посыплются зеленые человечки – пришельцы, как в фильме «Марс атакует».

– Эта наша гордость, – сказала Ева Ершова. – Микротом, сверхточный прибор для приготовления срезов биологической ткани, а также любых иных исследуемых образцов. В сущности, это мощный компьютер с алмазными лезвиями, действует по принципу бритвы.

Катя смотрела на «бритву». А Ева открывала уже другую дверь – просторный зал без окон с компьютерными терминалами. Тут, как поняла Катя, работали ученые, но народу в терминале мало, много столов с компьютерами не занято. Они прошли зал, Ева приветствовала каких-то бородачей – по виду типичных программистов, те кивали, шутили, улыбались, но как-то настороженно, отчужденно.

Затем они вошли в лабораторию – длинную, похожую на пенал комнату со стеклянной герметичной дверью и без окон. Тут стройными рядами – белые столы из пластика, на которых стояли горелки, колбы, целые поля стеклянных пробирок, чашек Петри, электронные микроскопы и компьютеры, соединенные между собой толстыми проводами.

И опять же – такой удивительный порядок царил в лаборатории, что даже простодушной в делах науки Кате стало ясно – тут никто никогда никаких опытов не ставит, это, скорее всего, витрина, выставка оборудования, а работают они тут совершенно в иных местах, иных лабораториях, куда не то что полицейского, а и коллегу-ученого не пустят без специального разрешения сверху.

– Вот говорят, наука у нас на ладан дышит, все за границу уезжают, оборудование старое, – сказала она. – А у вас тут как в…

– Кабинете доктора Моро?

– Доктора Франкенштейна я хотела сказать, – Катя смотрела не столько на всю эту выставку оборудования, сколько на Еву.

Та уселась на краешек стола, сдвинув монитор.

– Некоторые перспективные современные направления финансируются хорошо.

– А это какое направление, вот это все богатство? – Катя обвела рукой горелки, пробирки, электронные микроскопы.

– И генетика, генная инженерия? – спросила Катя. – Это ведь сейчас самое главное направление?

– Не самое. Создание компьютерных программ и компьютерных моделей с помощью изучения биологии популяций.

– Изучение процесса эволюции, создание программ на основе изучения процесса эволюции, наконец, моделирование возможных путей эволюции и развития жизни – дальнейшего развития, понимаете? Не то, как было при динозаврах, а то, как будет после нас, после теории Дарвина. Например, создать компьютерную модель с виртуальными генами и позволить им эволюционировать в виртуале до тех пор, пока не будет достигнута некая конечная цель.

– Какая цель? – спросила Катя с любопытством.

– Это вопрос вопросов. – Ева улыбнулась. – Много сейчас направлений, но все они связаны и когда-нибудь, я думаю, весьма сблизятся. Вот мы и колупаемся тут потихоньку пока что с загадками мироздания.

– А вы что изучаете, Ева?

– Я занимаюсь пробионтами, это предшественники современных организмов. Тестирую также компьютерные программы синтеза. Понимаете, особой разницы нет между тем, чтобы использовать компьютер для расшифровки частей бактериального генома и использования программы для ввода в геном бактерии новых генов, заставляя ее производить новые протеины.

– То есть сырье для изготовления новых лекарств? – Кате казалось, будто она на ощупь бредет в потемках.

– Да, создание конечного продукта, но это побочный продукт для рынка, для инвестиций. Наши задачи гораздо шире.

– А цели вам военные ставят? – прямо спросила Катя. – Все об этом знают: если что-то финансируется хорошо, то это оборонное или военное значение имеет.

– Цели гораздо шире любых военных притязаний, – сказала Ева.

– Так почему вас навязали… то есть попросили быть нашим консультантом в этом деле? Какое отношение эти ваши пробионты, программирование и проблемы эволюции имеют к тому, что произошло в «Райках»?

– Я сама удивлена не меньше вашего. Мне среди ночи позвонил мой научный руководитель, я же говорила вам.

– А я могу сейчас с ним встретиться здесь?

– К сожалению, нет. Он вчера вечером улетел в Париж на симпозиум.

Катя кивнула: ясно все с вами. Но все же вы, Ева, допустили меня сюда, а значит…

– Так что с экспертизой образцов?

– Данные похожи, как и в исследованиях образцов, изъятых с контейнера. Это ведь то, что с одежды и кожных покровов потерпевшего удалось собрать…

Катя отметила, что для гражданского лица, сущего «ботаника» Ева Ершова изъясняется несколько необычно – она не сказала «с тела», «с трупа», она употребила слово «потерпевший», а это профессиональный сленг. Хотя сейчас столько по телику криминальных сериалов и передач «Час суда», там слова «потерпевший», «подозреваемый» так и мельтешат. И попугай их повторять выучится.

– Следы жидкого азота и диметилсульфоксида, как и в образцах, изъятых вашими экспертами с контейнера. Но все это лишь фрагментарно, компактно, в одном месте.

– На трупе? В каком месте?

– Там, где у этого несчастного раны на лице, то есть рваные раны. – Ева включила компьютер на столе и вставила флеш-карту. – Вот я тут записала все для вас и сейчас сделаю распечатку. Компактно, фрагментарно и все очень сильно загрязнено.

– Органикой, – Ева набирала код доступа в Сеть. – Следы ДНК…

– Это нам очень может пригодиться, ну, потом, для сравнения, следы ДНК убийцы…

Ева как-то задумчиво посмотрела на Катю сквозь свои очки. Они ей шли, но Катя подумала: интересно, а какая она без очков? Это же совсем другое лицо, весь образ иной сразу.

– Я проверила ДНК сегодня утром, вряд ли это вам поможет идентифицировать преступника.

– Это ДНК земноводного.

– Как это? – Катя села в вертящееся кресло. – Земноводного? Лягушки, что ли?

Ева набирала на клавиатуре компьютера, потом вытащила флешку и вручила ее Кате.

– Вот это для ваших экспертов-криминалистов и Долгова.

– Вы думаете, они лучше вас разберутся?

Заработал с тихим свистом принтер. Поползла распечатка документов.

– Я что-то ничего не понимаю, хотя… тело там почти сутки пролежало, получается, ночью какие-то жабы приползли, запрыгнули на останки, – Катя чувствовала, что никак не может связать концы – ДНК земноводного… Если бы зверь какой-то, то есть млекопитающее, все было бы ясно – в лесу мелкие хищники могли сделать свое дело, но земноводное…

– Это придется приобщить к вашему уголовному делу об убийстве, – сказала Ева. – Не кладите эти результаты под сукно.

– Но никто и не собирается класть под сукно.

– Как знать. – У биологини все тот же задумчиво-отрешенный вид, рассеянный взгляд сквозь очки.

Катя поняла, что тема экспертизы исчерпана. Но убираться восвояси из этого современного храма науки она еще не собиралась. Нет уж, мы тут все посмотрим, до тех пор будем здесь околачиваться, собирать информацию, пока вежливо на дверь не укажут.

– Так наша экскурсия продолжается? – спросила она бодро.

– Конечно, конечно, простите, я отвлеклась. – Ева выключила компьютер и встала. – Так что еще вам хочется увидеть, узнать?

– Умираю от любопытства, хочу увидеть этих ваших голых землекопов. Помните, вы Гущину сказали, что изучаете их?

– А, это, – Ева кивнула. – Тогда прошу в наш виварий.

Они вышли в коридор, но не вернулись в зал компьютерных терминалов и в то помещение с удивительным агрегатом микротомом, а прошли к лифту. В тесной кабинке Ева нажала на кнопку – на панели их всего две. И Катя поняла, что лифт сейчас опустится под землю. В подвальный этаж, а может, гораздо ниже, куда там в этой стеклянной современной пирамиде ведут подземные коммуникации, подземные лаборатории.

Лифт мягко остановился, двери открылись.

Направо – бронированная дверь с резиновыми панелями уплотнителя. Но Ева повела ее налево по коридору с серыми стенами и переплетением арматуры и кабелей на потолке.

Они шли долго. По расчетам Кати, они давно уже должны были выйти из здания лаборатории и находиться где-то… где-то… под главным зданием? Под какой-то еще пристройкой?

Стеклянную дверь Ева открыла при помощи своей магнитной карты. И Катя, уже чуткая к таким вещам, поняла – раз просто магнитный электронный замок, а не робот, считывающий информацию по линии ладоней и сетчатке глаза, значит, тут особых секретов нет.

Да и особой опасности тоже.

Но то, что она увидела в следующую минуту, буквально повергло ее в шок.

Они попали в ангар, нет, наверное, скорее в шахту, раз это был подземный этаж. Потолок не меньше шести метров, компьютерные терминалы, какие-то приборы, аппаратура, жидкокристаллические дисплеи и у противоположной от двери стены – огромный стеклянный куб, ящик, клетка – что это было перед Катиным взором? – от пола до шестиметрового потолка. А внутри в глине и песке прорыты длинные извилистые ходы, наполненные маленькими голыми слепыми существами с огромными передними резцами и бело-розовой морщинистой кожей.

Они копошились там, внутри, и стекло позволяло видеть, как они ползают по туннелям – быстро, извиваясь, как черви, иногда обычным способом, а порой очень странно винтообразно хвостом вперед. Словно взял кто-то и срезал половину земляного холма и вставил в витрину, и теперь вся жизнь этих существ – вот она, как на ладони.

– У нас колония, конечно, средних размеров, всего триста особей, не то что в Техасском институте, где их несколько тысяч, – сказала Ева Ершова, регулируя на панели освещение. – Они совершенно безвредны, наши маленькие друзья, и полны тайн.

Катя застыла на месте. Вот они какие в жизни, эти голые землекопы… Ну да, ну да, теперь она вспомнила, в Интернете писали о них, модная тема современной науки эти вот слепые зубастые уродцы.

В шахте-лаборатории появилось двое сотрудников-лаборантов, они вежливо поздоровались с Евой Ершовой, но не стали задавать никаких вопросов: кто это пришел с вами, зачем. Они словно делали вид, что ничего не происходит. Как и те сотрудники в компьютерном терминале операционного зала.

У Кати на секунду возникло странное ощущение – что-то тут не так во всем этом. Что-то странное, над чем стоит поразмышлять.

Но думать о чем-то ином, кроме того, что она видела сейчас, Катя была просто не способна – это же чудо перед вами, настоящее чудо в разрезе – вскрытый холм, вскрытая нора, а в ней создания, которые могут привидеться вам лишь в кошмарах.

– Я вспомнила, – сказала она. – Я в Интернете мельком читала, их ведь сейчас активно изучают, что-то по поводу проблемы старения или увеличения срока жизни.

– Настоящий бум начался с этими созданиями, когда американцы опубликовали исследования, где вроде бы пытались доказать, что продолжительность жизни у голых землекопов так велика по сравнению с другими грызунами семейства землекоповых потому, что у них высокое содержание белка NRG-1, – Ева встала у самой витрины. – Проблема синтеза белка всех заинтересовала.

– Лекарство от старости?

– Но здесь их давно изучают и в связи с другими их особенностями. Они ведь холоднокровные.

– Холоднокровные? Как змеи, как… земноводные?

– Они терпимы к смертельным для других созданий дозам углекислого газа, они не чувствительны к термическим и химическим ожогам. У них двойной защитный механизм, контролирующий рост клеток, благодаря чему они практически не подвержены опухолям. Наконец, 96 генов у них просто уникальны, их нет ни у кого – ни у мышей, ни у семейства землекоповых, ни у человека, при том что 93 процента генов у нас с ними совпадает. Все это наводит на любопытные мысли об эволюционном процессе. О том, как все это шло, развивалось и как оно может развиваться в будущем.

За стеклом в свете неяркого «вечернего» освещения кипела жизнь. Голыши, слепыши, зубастики двигались хаотично и вместе с тем удивительно целеустремленно. Щупая крохотными лапками комки глины, то сплетаясь в клубки, то расплетаясь и расползаясь по бесчисленным ходам, землекопы поддерживали жизнь своего подземного города, выставленного на обозрение.

В центре Катя увидела просторную камеру, где извивалось крупное бело-розовое существо – раза в три больше всех остальных землекопов. Раскрыв в беззвучном вопле, писке, рычании, реве розовую пасть с устрашающими резцами, существо содрогалось от конвульсий и судорог.

Катя внезапно поняла, что она видит царицу колонии, матку-производительницу, как у муравьев или термитов.

Кровь брызнула на стекло, могучая подземная жизнь не хотела, чтобы ее держали вот так взаперти – за стеклом, для опытов.

Все поплыло у Кати перед глазами. Она видела процесс родов. Родовая судорога сотрясла тело царицы землекопов, буквально свивая его в тугой узел. Под кожей, лишенной шерсти, пульсировали вздутые вены.

Новая жизнь царапала стекло крохотными острыми когтями.

Новая жизнь не желала сидеть взаперти, пытаясь выбраться из этого стеклянного ящика, из этой лабораторной тюрьмы.

Брызгая кровью, не считаясь с болью, потерями, новая жизнь выбиралась, выпрастывалась из утробы.

Внезапно Кате стало страшно.

Но вместо того чтобы отпрянуть, отшатнуться, она приблизилась к самому стеклу.

Чтобы дотронуться до новой жизни рукой.

В общем, все это как-то было и прошло. Рассеялось, как морок.

Осталось лишь чувство неудовлетворенности.

И мимолетное ощущение некой фальши. Что-то не так…

В Москву Катя возвращалась на автобусе сквозь пробку, растянувшуюся на Калужском шоссе. У станции метро «Теплый Стан» поймала такси и поехала не в главк, а в редакцию «Вестника Подмосковья».

Для начала она обсудила с редактором газеты текущие дела криминальной полосы – какие материалы газета хотела бы получить в ближайшем будущем, какие темы работы полиции интересны. Затем как бы между прочим она спросила – нет ли какой информации у газетчиков о фармацевтическом концерне, расположенном на Калужском шоссе у строительного рынка и Хованского кладбища. Редактор «Вестника» полез в компьютерные файлы.

– Там стройка грандиозная, но никто из местных жителей жалоб не подавал, потому что там, по сути, нет жилых микрорайонов поблизости.

«Уже давно все построено там, – подумала Катя. – Информация даже у газетчиков катастрофически стареет».

– Ты вот лучше мне скажи, что за чудеса такие в подмосковных лесах? – спросил редактор.

– Район возле учебного аэродрома, вот тут, – редактор сменил картинку в компьютере и показал на карте аэродром «Райки». – Военных полно, какое-то оцепление, мы корреспондента послали туда, так они его взашей и съемочную группу с телевидения тоже.

– А это учения у них, у военных, – Катя внезапно ощутила, как сильно забилось сердце.

– А накануне ночью местные жители слышали взрывы и стрельбу.

– Это никакие не учения, там ваша машина полицейская взорвалась, и мост рухнул, – редактор сверлил Катю взглядом. – Не хочешь говорить, не надо. Мы, журналисты, сами до всего докопаемся.

Катя горько пожалела, что приехала в «Вестник Подмосковья».

Достигнув опять же по пробкам главка в Никитском переулке, она сразу пошла в управление розыска, чтобы передать полковнику Гущину распечатку и флеш-карту с данными анализов.

Спецагент Август Долгов сидел в кабинете у Гущина и пил черный, как деготь, кофе. И вид имел – настоящий, спецагентский, точно только что вышел из схватки с бандой террористов: щегольские брюки и ботинки в засохшей глине, на белоснежной сорочке пятна грязи и копоти, лицо закопченное (видно, что наскоро умылся, но это помогло мало) и светлые волосы – дыбом, как у ежа колючки.

Полковник Гущин тоже пил кофе из крохотной чашечки дрезденского фарфора, которая чудно́ смотрелась в его толстых как сосиски пальцах, и расхаживал по ковровой дорожке у окна, поглядывая то в окно, то на Долгова.

– Вы могли там сегодня серьезно пострадать, – донесся до Кати его ворчливый голос. – Зачем так рисковать необдуманно?

– Я должен был убедиться, что этот грузовик – по сути, кран, погрузчик.

– Эта старая рухлядь, которую сдавали в аренду гастарбайтерам.

– Погрузчик на скорости загнали в карьер, машина была без шофера, кто-то прячет концы в воду.

– Неужели вы всерьез подумали, что, подготовив такую операцию с засадой, с камерами, с прослушкой по периметру, со взрывчаткой, организованная группа решила воспользоваться для выгрузки контейнера вот этой ржавой развалиной? Вы ведь думаете, погрузчик для этого угнали?

– Да, я так считаю, поэтому и в карьер полез. Думал, может, соберу улики.

– Вот тут фотографии с осмотра расстрелянных машин, – Гущин взял с маленького приставного стола папку. – Обратите внимание на пикап, хоть там все и разворочено выстрелом из гранатомета спереди, но кузов целехонек, видите механизм на полу? Это автомат для выгрузки, как в немецких реанимобилях «Скорой».

Долгов схватил фотографии.

– Вот черт, а это я там на месте пропустил, не заметил.

– Бывает, коллега, – Гущин выглядел донельзя довольным. Катя поняла: радуется старик, что вот так «уел» спеца. Замышлялось ведь, наверное, как сотрудничество, координация ведомств, а получилось прямое неприкрытое соперничество. Август Долгов камеры нашел на месте происшествия и труп неопознанный, а Гущина это за живое задело, и вот так он теперь квитается.

О, мужчины! Однако в результате такого выкаблучивания друг перед другом сколько улик уже найдено!

И Катя решила – пора выкладывать результаты анализов, сделанных Евой Ершовой, и вообще рассказать им, где она побывала и что увидела там.

Когда она, постучав, вошла в кабинет (а до этого ведь просто приоткрыла дверь и подслушивала, что они там говорят), Август Долгов встал, вырвавшись из объятий мягкого кресла. Вежливый товарищ.

Они слушали ее внимательно, не прерывая, затем Август Долгов вставил флеш-карту в ноутбук. На экране появились сложные схемы и химические формулы. Он пролистал распечатку. Полковник Гущин взирал на все молча. Даже на «загрязнение органикой» и «следы ДНК земноводного» вроде никак не реагировал.

А как на это реагировать?

– Ну что же, наука в лице этой молодой профессорши биологии сделала пока все, что могла, – сказал Август Долгов. – Satis superque – достаточно и более чем достаточно.

Он заметил жалостливый взгляд Кати, которым она одарила его грязные брюки, заляпанную сажей сорочку и покрытый копотью когда-то моднющий галстук.

– Все-все, понял. Отсюда еду прямо в химчистку. Достаточно и более чем достаточно… это из Катулла. «Ты спрашиваешь, Лесбия, сколько поцелуев было бы достаточно и более чем…»

– Это буквальный перевод, у Катулла звучит иначе: «Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев хватит мне и вполне, что за вопросы?» – сказала Катя, смотря в его светлые серые глаза.

– О, знаете Катулла!

– Scientia et potentia: знание – сила.

– Scire nefas: знать грешно, – Август Долгов улыбался.

– Scio me nihil scire: я знаю, что я ничего не знаю, – Катя напрягала свою университетскую память. А, была не была!

– Sapienti sat: мудрому достаточно. – Август Долгов поднял вверх ладони. – Все, латинский диспут за вами, сдаюсь.

Он юлил, этот «профи», последнее слово латыни осталось за ним. Но полковник Гущин, кажется, этого не заметил. За диспутом он следил, как следят за соревнованиями по кикбоксингу – когда боец нанесет решающий хук в челюсть противнику пяткой!

– Эти данные необычные, – подытожил Август Долгов. – Но вы молодец, что съездили туда, мы теперь имеем представление о месте, из которого нам прислали научного консультанта. И место это, судя по вашим рассказам, весьма продвинутых технологий.

Он смотрел на Катю, отчего-то ей тут в кабинете померещилось, что он вновь процитирует своего Катулла: «Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев…»

Но Август Долгов сказал другое:

– Дайте мне, пожалуйста, телефон Ершовой, я сам с ней переговорю по поводу данных экспертизы. Вчера в морге я как-то забыл, что нужен телефон для постоянной связи. Вы не находите, что она очень симпатичная особа? И очки ей к лицу. Сейчас так мало интеллигентных женщин, неплохо бы как-нибудь встретиться в неформальной обстановке, выпить в баре – ей и мне, нам с ней.

Катя поняла: это такая особая спецагентская месть за то, что она еще помнит университетскую латынь.

Никто из экскурсантов не опоздал на стрелку на улице Клинской. Ни единая душа! И Даня-Душечка – сталкер и следопыт – отметил это как особый жирный плюс в своей сталкерской работе.

Добрый Смайлик Герштейн вместе с Верой Холодной приехали на такси, и хотя шофер высадил их за квартал от назначенного места встречи, получая мзду, двусмысленно хмыкнул:

– Не ходите, дети, в Ховринку гулять.

Девицы по прозванию Пастушки и бойфренд одной из них явились в черных худи с черепами вместо орнамента, в надвинутых по самые брови капюшонах и дорогих горных ботинках. У каждой Пастушки – рюкзачок за плечами, у бойфренда – рельефная мускулатура под худи и отличный полевой бинокль на ремешке на шее болтается.

– Классная вещь, – похвалил Даня-Душечка бинокль.

– Я подумал, к чему мы близко подобраться не сможем, увидим на расстоянии, – бойфренд Пастушек строил из себя бывалого экстремала.

– А к чему, например, мы не сможем близко подобраться? – спросил с любопытством Смайлик Герштейн.

У него тоже горбатился рюкзак за плечами (Вера Холодная в джинсах в облипочку и ветровке шла налегке, пустой). И все происходящее Смайлик воспринимал рассеянно, как веселую игру для детей, правила которой он, увы, позабыл.

– Ну, мало ли, – Даня-Душечка пожал плечами. – На сафари люди тоже иногда к хищникам подобраться близко не могут. Особенно когда стая кого-то завалила на охоте и рвет, делит добычу.

– А при чем тут сафари, хищники и добыча? – спросила Вера.

Даня лишь поднял брови домиком. Вообще-то правильно, при чем это все? Он то и дело поглядывал на часы. Что там Васька Азаров в своем гараже совсем, что ли, закопался с ремонтом?

– Кого ждешь? – спросила Вера Холодная.

– А что, без него в Ховринку идти нельзя?

– Договаривались же, он тоже собирался сегодня с нами.

С платформы «Ховрино» подошли еще трое – все с форума, девчонка совсем молоденькая, лет шестнадцати, и два парня постарше. Все экипированы как бывалые.

– У меня фонарь десантный, и веревок я прихватил несколько мотков.

Толстяка Рудакова не взяли в поход, как он ни канючил. Последними подкатили на частнике рязанские ребята. Даня разглядывал их – вот ведь сразу представились они ему и геями, и молодоженами, которые хотят свадьбу отметить крутым экстримом. А ведь не скажешь по виду. Парни как парни. Здоровые, кровь с молоком. У одного, правда, темные волосы, неровно выкрашенные в блонд, выглядят как солома. Но в остальном просто гренадеры. Даня глянул на них, на Верку Холодную, которая, увидев рязанских, вся так и заулыбалась, заколыхалась.

Нет, девушка, это не для тебя парнишки.

Если что в Амбрелле случится, я твой герой и защитник. Добрый Смайлик Герштейн не в счет.

Даня-Душечка дал приятелю и компаньону Васе Азарову контрольные десять минут, но тот так и не появился на улице Клинской. И маленький отряд двинулся на экскурсию без него.

До коллектора и тайного прохода на территорию Ховринки – рукой подать. Но Даня-Душечка для начала повел свой отряд в обход.

Помните, как в песне?

Нормальные герои всегда идут в обход.

Они вошли в сумрачный, уже полный вечерних теней парк Грачевку. Для начала Даня показал Упавший Дуб. Огромное дерево рухнуло и перегородило аллею. Коммунальщики уже начали пилить его, отметины бензопил на толстом стволе – точно следы… чьи следы?

– Я тут как раз парком проходил, когда утром народ обнаружил, что дуб упал. Ну и разговоры разные среди местных.

– Какие разговоры? – спросили девицы Пастушки.

– Ну, мол, чудно как-то. Ни грозы, ни бури, ничего. И молния в него не шарахала. Стоял себе такой здоровый и вдруг ни с того ни с сего ночью упал, – Даня с разбегу вскочил на ствол.

– Сгнил, – рязанский молодожен пнул рухнувшего великана.

– Где ты тут видишь гниль? – спросила одна из Пастушек.

– А что, зомби из Ховринки его ночью подгрызли, что ли?

– Пойдемте дальше, – сказал Даня-Душечка.

И они двинулись через темный парк к забору, огораживавшему Ховринку.

Тут Даня проявил свои сталкерские способности в полной мере. Через каждые три шага он оборачивался, прикладывал палец к губам – шшшшш! Порой замирал на месте, поднимая по-дурацки руку вверх, как это показывают в боевиках про спецназ.

Они прошли вдоль забора метров пятьсот. Темный гигант – царица Амбрелла – там, за забором, как неприступная крепость.

– Прямо Мордор натуральный, – один из рязанских пристально вглядывался в корпуса Ховринки. – Можно сначала отсюда поснимать?

– Точно что-то колдовское, – девицы Пастушки тянули шеи. – А мы правда туда пойдем? Прямо внутрь?

Они начали снимать, фотографироваться, и тут Даня исполнил свой коронный номер: положил отряд на землю.

– Тихо! Тихо всем! Ложись, а то заметят!

Они пали на траву и заползли в кусты.

– А что там? – шепотом спросила Вера Холодная. – Я ничего не вижу.

– Тут нам не пройти. Охрана. Ночная смена, – ответил Даня-Душечка и взглянул на свои дорогие новенькие фирменные часы. – Поищем иной путь.

Они полежали в укрытии минуты три, затем Даня решил, что с них хватит, шоу должно продолжаться. И повел свой отряд снова в обход по периметру забора к тому самому месту, откуда можно видеть Зловещий Рисунок на стене.

– Это здесь, вон в свете фонаря… Отсюда видно.

– Ой, я вижу. Только непонятно, что это, – воскликнула одна из Пастушек. – И как высоко надо было забраться по стене, чтобы это там намалевать.

– Или из окна спуститься по веревке, – сказал рязанский молодожен.

– Где ты видишь тут окно, брат? – спросил Даня-Душечка.

– А я вот на форуме читала, что этот рисунок непостоянный, – заявила умная шестнадцатилетка с форума. – Жители окрестных домов иногда его видят отчетливо, а порой он пропадает совсем.

– Ну, правильно, дождик намочит и смоет, – бойфренд Пастушки уже крутил свой крутой бинокль. – Там знаки какие-то, символы. Краска черная.

– Кровь тоже черной кажется в электрическом свете, – изрек многозначительно Даня-Душечка. – И вы абсолютно правы, это какие-то символы. И окон там нет, чтобы спуститься. А вот чтобы вскарабкаться туда по стене… Я бы сказал, надо очень постараться.

– Ну, с альпинистским снаряжением это несложно.

– Некоторым… тем, про кого тут возле Амбреллы особо не говорят вслух, никакое снаряжение не нужно.

– Некоторым – это кому же? – осведомился Смайлик Герштейн.

Но Даня-Душечка нацепил на себя этакую маску непроницаемую. И коротко бросил:

– Нечего тут долго торчать, идем дальше.

По пути он шепотом развивал свои прежние идеи, которые уже слышали Вера Холодная и Смайлик Герштейн, о том, что «там внутри главное уметь быстро бегать и прятаться, если что».

– Если что? – шепотом осведомлялся отряд.

После экскурсии к Упавшему Дубу и Зловещему Рисунку эти вопросы звучали как-то особо.

Да и тьма сгущалась.

Тьма сгущалась над Амбреллой – царицей ночи.

К платформе «Ховрино» подходили уже полупустые электрички. Грохотали товарняки и пассажирские поезда.

На окрестных улицах рассосались все пробки, в окнах многоэтажек зажигался и гас свет.

Давно уже тускло сияли фонари на улице Клинской. Манили, звали, туманили разум.

И внезапно поднялся сильный ветер – налетел с севера, явно давая понять, что тепло летнее не вечно, близятся холода.

Они то шли вплотную к забору, то уклонялись от него, снова вернулись в темный парк Грачевка и затем опять очутились на улице Клинской. И когда все уже устали и второе дыхание еще не открылось, Даня объявил короткий привал.

– Верхом не пройти, везде охрана, – сказал он.

– А мы вообще никого не видели, – загалдели шепотом экскурсанты.

– Так охрана на то и охрана, чтобы глаза таким, как мы, не мозолить. Но от меня им не скрыться. Решено, идем низом – через коллектор.

– Под землей? – тревожно спросила Вера Холодная.

– Я же сказал, через коллектор по трубе.

– А там что, канализация? Говно плавает? – Вера Холодная, дочка вице-губернатора Подмосковья, не стесняясь высказала общие опасения. – Мы что, пойдем через говно?

– Может, кто-то уже струсил? Отказывается от ходки в Амбреллу? – Даня оглядел экстремалов.

– Да нет, просто мы немного устали, дай передохнем, – сказал рязанский молодожен. – Мы лично точно идем, мы с Рязани специально приехали. И потом, это такое место, такая аура, «Обитель зла» – это про Ховринку снимали. Если сверху на больничные корпуса смотреть, то там знак такой предупреждающий Биохазард – типа опасности. И кто, интересно, все это спроектировал так? А потом все взяли и бросили, потому что место сильно нечисто.

– Вы слышите? – Даня настороженно прислушался.

– Отдыха не будет. Скорее, все за мной, вниз.

Они почти бегом устремились за ним – он вел их как овец, как милых славных овечек, которые бе-ееееее!

Пригнулись, нырнули в трубу.

– Ой, как тут воняет! – запищала Вера Холодная.

Но почти сразу же вышли наружу – уже на той стороне за забором на территории Ховринской больницы.

Ветер ударил им прямо в лицо.

Свежий холодный ночной ветер.

– Ну вот, мы здесь, – Даня указал на корпуса, на мрачный двор-колодец – один из трех, ближайший к коллектору. – А теперь быстро двор пересекаем, стараемся держаться у самой стены и избегать не освещенного прожектором участка.

– Почему? Зачем ты хочешь, чтобы мы держались на свету? – спросил Смайлик Герштейн. – Сам же говорил – тут охрана.

– Охрана сюда не заходит. И не поможет нам.

– Потому что это Двор Крикуна. Всё, бегом!

Вбежали внутрь в бетонный короб вестибюля больничного корпуса. Сюда, в разбитый вестибюль, еще проникал свет прожектора, освещавшего ограду, но когда вошли в левый коридор, ведущий к следующему корпусу, пришлось включить фонарики.

Пятна света ползали по бетонным стенам, испещренным граффити.

– Да тут до нас целый табун успел побывать, – присвистнул один из рязанских молодоженов. – Натоптанное место.

– Это только начало. И шшшшш! Не шумите тут, – Даня-Душечка оглянулся.

– Потому что Двор Крикуна все еще близко, а это его территория. Угодья.

– Люди рассказывают, что охотничьи, – и Даня махнул рукой: айда, углубляемся в брюхо Амбреллы.

И они углубились. Мрачные темные коридоры, глухие бетонные боксы, стены кирпичные.

Вот добрались до относительно сносно сохранившейся лестницы на верхние этажи. Начали карабкаться, чтобы посмотреть на все три двора Ховринки сверху. Дошли аж до восьмого этажа. Даня следил, чтобы все держались у стен, ни в коем случае не приближаясь к темной глубокой шахте для лифта.

– Вот то самое место, откуда бросился один мужик, теперь двор внизу называют Двор Разбившегося Насмерть.

Все сгрудились у темного проема. Странный вид открывался отсюда, с восьмого этажа Амбреллы: море огней огромного города, но все это не здесь, а там, за периметром ограды.

А тут лишь тьма, высокие, как утесы, пустые корпуса, тени – там во дворе внизу, шорохи, шорохи…

– Вот, слышите? – внезапно спросила Вера Холодная, обернув к двери, в которую они только что вошли, настороженное, раскрасневшееся от крутого подъема личико. – Вот снова, слышите?

– Я ничего не слышу, – сказал Смайлик Герштейн.

– Звуки… Пока мы по лестнице поднимались, мне все казалось, что за нами идет кто-то.

– Тут такое бывает, – сказал Даня-Душечка.

– Что, преследователи незримые? – бойфренд одной из Пастушек скривил мину.

– Нет, просто чудится иногда, тут ведь кругом сквозняки, ветер.

Бойфренд одной из Пастушек наклонился, поднял с пола осколок кирпича и запустил его в окно.

Спустя несколько секунд они услышали глухой стук – кирпич ударился о плиты Двора Разбившегося Насмерть.

А потом сразу откуда-то снизу донесся еще один звук. Словно что-то прошелестело, проползло, царапая шероховатые стены.

– Вот! Это что? – прошептала Вера Холодная.

– И мы тоже слышали, – Пастушки прижались друг к другу.

– Это не ветер, на ветер не похоже, – сказал Смайлик Герштейн.

– Давайте-ка спускаться, там еще одна лестница есть целая, только надо пройти весь этаж, – Даня указал в направлении темного провала.

Они медленно брели по усеянному битым кирпичом и щебнем полу. Стены тут тоже расписаны граффити, но уже никто не шутил, что это место «натоптанное».

Все так же медленно и осторожно начали спускаться по ступенькам. Тут сохранилось даже некое подобие перил в виде железных брусьев.

– Вот сейчас опять, вы слышали? – Вера Холодная, то ли самая «остроухая», то ли испуганная больше остальных, снова замерла на месте. – Кто-то идет за нами.

Все остановились на площадке между четвертым и третьим этажами.

Бетонный свод над головой как крышка гигантского пенала.

– Давайте спустимся совсем вниз, – предложил один из рязанских молодоженов. – У меня что-то от этой лестницы чертовой голова кружится.

Спустились, но в другом месте – далеко от вестибюля.

– Я поведу вас в следующий корпус, – объявил Даня-Душечка.

Он оглянулся на свой маленький отряд. Все как-то сбились в кучу, и вид у всех уже не веселый, не бодрый. Но оно и понятно, такой марш-бросок вокруг периметра, потом коллектор, подъем на восьмой этаж, а затем спуск.

– Сейчас мы пройдем вдоль стены, на которой тот самый Зловещий Рисунок снаружи, – пояснил он. – Но на улицу нам лучше не показываться.

– А что, Крикун нас услышит? – хмыкнул бой-френд одной из Пастушек.

– Заткнись, – велела Пастушка.

А ее подруга спросила:

– А кто такой этот Крикун?

– Тот, кто кричит по ночам, – сказал Даня. – Люди говорили, кто тут ходил до нас. Но когда охотится, он молчит. Его не слышно. Вот как сейчас.

Все начали оглядываться по сторонам. Пятна фонарей ползали по стенам.

Какие огромные трещины в этих стенах…

Сколько тут дыр в полу…

Сколько непроглядных темных проемов, уводящих глубоко в недра Амбреллы.

Вдоль стены все уже буквально крались.

Даня свернул в один из коридоров, и они растянулись за ним цепочкой. А потом все снова как-то сгрудились, словно никто не желал замыкать шествие в темноте.

Внезапно потянуло сквозняком, а потом долетели еще запахи – паленого и нечистот.

– Там впереди свет, костер, ой, что это?! – Вера Холодная, отпрянув, наткнулась на Даню, прижалась плечом к его груди. В другое время он бы обнял ее крепко, и пошел куда подальше Смайлик Герштейн, зависший где-то там в арьергарде. Но сейчас было не до нежностей.

Даня отстранил Веру рукой, сделал знак, чтобы никто не шумел, и…

Они вышли в зал, усеянный мусором, картонками, ящиками, с огромной дырой в потолке, куда спиралью вился дым маленького костерка, разложенного в центре зала.

Возле костерка сидели трое, и они уже поднимались – грязные, лохматые бродяги. Двое одеты в замызганные куртки, а на одном что-то вроде старой черной рясы или халата и сивая борода клочьями.

– Вам что тут? Чего забыли? – хрипло спросил один из бродяг.

– Все, все, мы уже уходим, – Даня попятился.

– Так сразу и уходите?

– Отчего же так скоро? – осведомился бородач (не пойми кто, то ли ряженый, то ли уличный проповедник-хиппи, то ли поп-расстрига, этакий современный Варлаам). – Проходите, может, это Господь привел вас сюда, пути его неисповедимы…

Амбрелла, это твои пути неисповедимы…

– Мы уже уходим, это все ваше, нам ничего тут не надо. – Даня поднял руки.

– А я дарю вам и кров, – бородач повел рукой, – и стол, и очаг.

– Телку хоть одну нам оставьте! Бог и тот велел делиться.

– Моисей провел народ свой через пустыню и пришел сюда, в землю обетованную.

– Телку, я сказал, оставь нам, вот эту!

Корявый палец уперся в Веру Холодную. Щелкнуло лезвие выкидного ножа.

– Сиськи твои зацелую, откушу…

– Все, делаем ноги быстро! – скомандовал Даня.

Он схватил Веру за руку, и они помчались назад в темноту.

Кто-то из них споткнулся и упал, тут же поднялся на ноги и помчался, обгоняя остальных.

Они влетели в зал без окон – такой огромный, что он походил на Белорусский вокзал. Свет фонарей уперся в арматуру железных балок наверху, на потолке, высоко над головой.

Все запаленно дышали. Никто отряд не преследовал.

– Оторвались, – сказал Даня и сел на корточки.

Остальные буквально повалились – кто сел, кто сполз по стене.

– Тут полно неадекватов, особенно ночью, – сказал Даня. – Прежде еще больше было, но охрана палит, остались самые наглые и самые опасные.

– Веня, – Вера Холодная обернулась к Смайлику Герштейну, – Веня, ты почему за меня там не заступился?

– Все же сразу побежали.

– Этот гад хотел меня… он хотел меня изнасиловать. Почему ты за меня не заступился?

Даня слушал этот диалог, закрыв глаза. Повезло… это называется крупно повезло с этими долбаными бомжами. Пусть и дальше повезет, ведь их ночная экскурсия еще не кончена.

– Не смей ко мне прикасаться, – Вера ударила по протянутым к ней рукам Смайлика, – не смей меня трогать. Тот ублюдок хотел меня изнасиловать, а ты ничего не сделал, не защитил меня!

Рязанские молодожены достали сигареты. Сначала угостили всех, потом щелкнули зажигалкой. Пастушки и бойфренд закурили. Троица с форума – шестнадцатилетняя девица и два крепких парня – закурили тоже. Даня почуял сладкий запах марихуаны. Понятно все с этой троицей. Явились в Амбреллу ловить кайф.

– Их только трое, и они пьянь, на ногах еле стоят, а нас вон сколько, – сказал один из крепких парней, пуская дым колечками. – Девушка, я бы за вас заступился. Но командир приказал отступать.

Вера Холодная окинула его презрительным взглядом:

Она встала. Посмотрела вверх на потолок – железные ржавые балки.

– Все, хочу на воздух, давайте выйдем во двор.

Даня огляделся по сторонам – когда бежали… куда бежали… В Амбрелле лохам-новичкам заблудиться раз плюнуть, но он ведь опытный сталкер.

– Нам надо вернуться в тот коридор и пройти немного назад, – сказал он.

– Но я не хочу назад. Тут вот есть проход, и отсюда сквозняком тянет.

Вера сунула руки в карманы джинсов и пошла через зал к темной дыре на дальней стене.

И в этот момент они все услышали этот звук. Что-то проскребло, прошелестело, царапая шершавый бетон.

А потом послышалось низкое гортанное – то ли вой, то ли рычание.

Луч фонаря Веры, такой тонкий и жалкий, уперся в противоположную стену, на этот самый пугающий звук, и они увидели на фоне провала в стене… силуэт.

Кто-то пригнулся, словно изготовившись броситься на них из темноты.

Вера дико закричала, отпрянула, споткнулась, упала на спину.

Все разом вскочили. Свет их фонарей заметался по стенам, шаря, ловя, что же это было… где ОНО…

Звук повторился – громче, мощнее, – что-то совершенно непередаваемое: какой-то утробный клекот, вой, наполнивший сердца их ужасом. В нос ударил резкий отвратительный запах.

И в свете своих мятущихся фонариков они увидели на фоне бетонной стены нечто приземистое, припавшее к полу – лоснящееся то ли от жира, то ли от слизи, багровое, словно лишенное кожи, шкуры, которую с него содрали, покрытое сетью белесых вен и язв тошнотворного вида.

ОНО поднялось с четверенек на дыбы, и его выросшая тень достала до потолка, до самых железных стропил.

Пастушки, визжа, бросились прочь, не разбирая дороги, сбили с ног Даню-Душечку. Все смешалось разом – топот, вопли ужаса. К упавшей Вере Холодной бросились рязанские молодожены, схватили ее за ноги и волоком потащили из зала. Даня видел, как ошалевший Смайлик Герштейн помчался в боковой коридор следом за улепетывавшей шестнадцатилеткой с форума, которая на ходу отстегивала лямки рюкзака. Самого Даню рывком поставили на ноги сильные руки одного из «крепких парней» – любителей травки.

– Что рот открыл, валим отсюда!!

Даню-Душечку мутило от вони, что била в нос, – там, у стены, двигалась, клубилась вся эта жуть, он слышал утробный клекот, низкий торжествующий рев, которым хищник – невиданный никем никогда – оглушает, парализует свою добычу.

– Валим, брат!! – завопил любитель травки, и они понеслись по темным переходам Амбреллы, сигая через кучи щебня, как горные козлы.

И тут до них донесся истошный вопль боли. Кто-то кричал, как раненый заяц, кого-то настигли там… там, в этой кромешной тьме.

Пастушки первыми вылетели на улицу. Оглашая громкими воплями Двор Крикуна, они ринулись на освещенный прожектором участок.

Со стороны въездных ворот к ним уже бежала охрана.

К поручению отыскать своего дальнего родственника Ивана Лыкова Сергей Мещерский отнесся основательно.

Через столько лет после таких приключений вновь узреть Ваньку Лыкова – и как? На какой-то там пленке с аэродрома, вокруг которого творятся какие-то подозрительные дела.

Дальние родственники с дворянскими корнями – это ведь не закадычные друзья детства. И Лыков в товарищи к нему, Мещерскому, никогда особо не набивался. Но все же эти годы, проведенные им на антарктической станции «Восток» в качестве инженера-механика, они общались по Интернету. Изредка, но посылали друг другу mail. Однажды на Рождество, когда Лыков зимовал там, на станции, даже проболтали всю ночь в чате.

А потом, когда Лыков приезжал в отпуск, турфирма Мещерского организовала для него тур с дайвингом в Таиланд. Тогда Мещерский думал, что Ваня завалится на остров Пхукет с компанией товарищей-полярников, но нет – Лыков заказал тур для себя одного.

Прежде, в пору давних приключений, Ваню Лыкова терзали страсти. И даже когда все вокруг искали клад в старом имении, выкупленном Фондом русского зарубежья, Ваню Лыкова сжигала дотла злая отчаянная любовь. Не любовь даже, а наваждение какое-то.

Но с тех пор как его старшая сестра Анна – предмет всех его вожделений и грез – вышла замуж за иностранца и уехала в Бельгию, костер инцеста, что горел в сердце Вани Лыкова, по мнению Мещерского, погас.

Что-то иное тлело в этой душе теперь, открытой всем антарктическим ветрам. А может, закрытой, запертой на замок. «Тут неплохо платят»… «Я здесь с норвежцами говорил, у них на буровых в Северном море бешеные бабки заколачивают»… «Возможно, не стану продлять контракт со станцией, если удастся найти работу за границей – в Канаде, например, или в Новой Зеландии. Там хорошо платят, намного больше, чем здесь» – такие вот замечания все чаще и чаще звучали в его письмах по электронной почте.

Что ж, Ваня Лыков взрослел, матерел и хотел денег.

И теперь вот, вернувшись в Москву (в отпуск, что ли, или совсем?), он даже не дал знать о себе родичу Мещерскому.

Мещерский даже обиделся. А потом решил, что Ваньку все равно найдет, чего бы это ему ни стоило.

Итак, для начала он позвонил по всем имеющимся у него в мобильном телефонам Лыкова – домой, на старую его квартиру, по сотовому.

Глухо. Сотовый «не обслуживается», значит, сменил номер, домашний – длинные гудки.

Мещерский отослал ему SMS, написал на адрес электронной почты: привет, мол, ты где? Давно тебя не слышал, свяжись со мной.

Ждал, ждал – нет ответа.

И тогда он решил поступить самым простым образом. Около половины десятого вечера отправился на машине по вечерней Москве в район станции метро «Автозаводская».

У него имелся старый адрес – в этой квартире в доме постройки начала индустриализации 30-х годов окнами на Третье кольцо и зиловские заводские корпуса жили когда-то потомственные аристократы Лыковы – Иван с сестрой.

Адрес адресом, но в переулках у эстакады и Автозаводского моста Мещерский основательно проплутал, все время сворачивая на машине не в те дворы, не к тем домам.

В начале одиннадцатого он наконец-то нашел тот самый дом – его за эти годы подвергли капремонту, но все равно смотрелся он угрюмо. Вместе с дамой-собачницей, выведшей на вечернюю прогулку карликового пуделя, Мещерский преодолел домофон и поднялся на лифте на нужный этаж. Позвонил в дверь квартиры – никто не открывает. Несмотря на поздний час, никого нет дома.

Мещерский, не дожидаясь скрипучего лифта, начал спускаться – итак, облом, Ваньку Лыкова где-то носит. Он и прежде в барах зависал. А может, он здесь вообще больше не проживает?

На счастье Мещерского, дама с собачкой (какие личности порой водятся в старых «индустриальных» домах Москвы!) еще не скрылась в недрах своего жилья.

– Простите, вы не знаете, ваш сосед наверху, он полярный исследователь, долго был в командировке, я его приятель… Скажите, он тут по-прежнему живет или съехал?

– Это Лыковы, я их давно знаю, у него такая сестра приятная, вышла замуж, кажется, за француза, уехала совсем, – дама с собачкой (в спортивном костюме, ветровке Puma и клетчатой шотландской шляпке) подавила вздох зависти в полной своей груди. – А Лыкова я видела на днях, а потом у него в квартире сантехники по трубам стучали – что-то там чинили.

– Когда стучали, простите? – Маленький ростом Сергей Мещерский думал с теплотой: вот ведь женщина, одна с собачкой поздно вечером, на лестничной клетке – дверь у нее за спиной открыта, а она не боится, треплет языком с незнакомцем. Делай что хочешь – нападай, души, грабь… Какие все же женщины милые простодушные создания!

– Позавчера или третьего дня, наверное, ремонт начал сосед.

Мещерский с чувством поблагодарил даму и даже хотел нагнуться погладить пуделя, но тот забился меж ног хозяйки, и Мещерский не посмел оказаться столь дерзким.

Он вышел на улицу, сел в машину и закурил. Ладно, подождем Ваню Лыкова здесь. И вовсе не потому, что Катя так настойчиво просила помочь разыскать его. Нет, на пятьдесят процентов именно поэтому, даже на семьдесят пять процентов… на восемьдесят… Но ведь всегда еще остаются двадцать процентов свободной мужской воли, которая диктует… требует…

Мещерский, откинувшись на подголовник, не заметил, как уснул в машине. Ему опять снилась черневая тайга. И то клюквенное болото, в котором они завязли в ночь Грома и Огня, как прозвал ночь падения космического аппарата «Прогресс» великий тубаларский шаман. Он теперь, наверное, вставил красочный рассказ об этих событиях в свою песню у костра, в байки алтайского леса, на которые он так щедр.

И по-прежнему рассказывает туристам о плоде гнева Эрлика, существе ужасном, что выходит, гонимый голодом, на свою кровавую охоту. И пожирает тех, кто потерялся в тайге. Кого так и не сумели найти, спасти друзья, потому что сбились с пути в ночь Грома и Огня и увязли в чертовом болоте.

А потом взгромоздились на БТР и въехали внутрь горы, что неожиданно открылась…

А после и вовсе сели в самолет и улетели… бросив на произвол судьбы…

Тело, что так и не предали погребению…

Ни на суше, ни в море – нигде…

Мещерский проснулся, как от толчка. Словно ему вдруг не хватило воздуха.

Возле машины – темная тень.

Мещерский увидел Ивана Лыкова и сразу его узнал. Лицо такое бледное в свете ночного фонаря, освещающего двор. Иван Лыков заглядывал в машину.

Часы на приборной панели показывали четверть четвертого.

Катя – с мокрыми волосами, только что из душа, в шелковом топе и домашних шортах – с ногами сидела на диване и в который раз с упоением смотрела «Секс в большом городе». Постаревшие, но все еще милые героини в фильме тянули одеяло каждая на себя. Катя размышляла – а вот каково это в сорок с хвостом выходить замуж за мужчину своей мечты?

Она сделала себе бананово-яблочный смузи – чем не ужин роковой красотки? И с пищеварением потом все тип-топ, бабенки из «Секса» знатоки в таких делах. Затем попыталась представить себе Серегу Мещерского в сорок с хвостом – лохматого и бородатого, уже не расстающегося с очками и нажившего солидный пивной живот.

Нет, нет, нет, никогда. Может, когда-нибудь потом… потом, совсем потом, может, и стукнет сорок лет… тогда уж… может, совсем от безысходности и одиночества…

Тут она вспомнила подружку свою Нину Картвели, вышедшую вторично замуж, за шахматиста. Так вот Нина всегда говорила, что старость им всем – всем друзьям, всей их теплой, когда-то такой сплоченной, а ныне разбросанной временем и расстоянием компании не грозит. Интересно, почему так говорила Нина? И еще вспомнила подружку Анфису – та вообще утверждала, что период от двадцати до тридцати – это целая длинная счастливая жизнь. А тридцать – это вторые двадцать, а сорок – это вторые тридцать, а пятьдесят – это третьи тридцать. И так далее, пока все совсем не закончится.

У Анфисы на все про все – своя собственная арифметика.

– Они ищут лекарство от старости, – сказала Катя, обращаясь к голым землекопам, но грозя пальцем телевизору, показывающему «Секс в большом городе». – А чего его искать-то? Тут оно.

Несмотря на полный событиями день, вечер, несмотря на усталость, спать ей совсем не хотелось. В такую ночь надо садиться в машину и ехать кататься по ночной Москве. Стряхнуть с себя весь этот морок, подозрительность, облачиться в короткое, самое сексуальное на свете платье, распустить волосы по плечам, надеть туфли на умопомрачительных шпильках и поехать в клуб.

Как там у Блока? «И медленно пройдя меж пьяными, всегда без спутников, одна, дыша духами и туманами, она…»

Катя соскочила с дивана и тут же ринулась в спальню, на туалетном столике новые духи – ну-ка, капельку…

Потом выдвинула из-под кровати встроенный ящик – там коробки, коробки, и все с новой обувью.

Эти вот туфельки на шпилечке. Надела, потянулась вся вверх, вверх – вот так, изображаем гибкую кошечку, собрала волосы руками и отпустила – пусть струятся шелковой волной.

И тут же вспомнила, как ОН зарывался лицом в ее волосы…

Не Драгоценный, не муж… если бы Драгоценный вот так вспоминался, было бы намного легче все это переносить, хранить в себе так долго.

ПОДИТЕ ВЫ ВСЕ К ЧЕРТУ! Я САМА…

Звонок на мобильный.

Нет, нет, нет чудес на белом свете.

Нет чудес. Давно кончились.

– Екатерина, не спишь еще?

– Мигом одевайся и спускайся, я в машине у твоего подъезда.

– Но, Федор Матвеевич…

Катя озадаченно глядела в зеркало. Пое-е-е-дем, красо-о-о-отка, кататься, давно я тебя поджидал…

С тех пор как старику Гущину при задержании в сердце угодила пуля, м-да… в сердце, прикрытое бронежилетом… с тех пор, как после этого он признал наличие у него второй семьи и взрослого сына… старика просто не узнать!

– Три минуты на сборы тебе даю, я сам не хотел ехать – в гробу я видел Ховринский отдел, и этот хлыщ Долгов мне никакой не указ, но там дело серьезное – дочь вице-губернатора пострадала, ты понимаешь? Хоть Ховрино – это Москва, но к нам уже тоже звонки идут просто лавиной. Телевизионщики уже пронюхали, журналисты. Кто-то информацию в СМИ слил. Ты мне там нужна как официальный представитель нашей пресс-службы!

– Федор Матвеевич, я сейчас, только оденусь, – Катя ничего не понимала.

Черт, они ведь подняты по тревоге! Что произошло?!

Она напялила джинсы, прямо на шелковый топ натянула худи с капюшоном, схватила сумку, где всегда полный набор репортерский, ключи, сунула ноги в…

Лишь в лифте она поняла, что на ней новые дорогущие туфли на шпильке – те самые.

Полковник Гущин сидел в служебной машине вместе с шофером.

И они втроем покатили по ночной Москве в Ховрино. Район столицы для Кати малознакомый.

А вот полковник Гущин Ховрино знал хорошо, так как оно граничило с подмосковными Химками – с Левым берегом, и если что случалось там, оба подразделения работали сообща. Гущин по дороге строил планы: мол, во первых строках сразу к начальнику, его тоже вызвали по тревоге.

Но когда они добрались до здания ховринской полиции, все планы Гущина рухнули.

Двор перед зданием, несмотря на поздний час, забит машинами. Катя насчитала сразу пять (!) автобусов телеканалов, толпа журналистов буквально штурмовала двери.

Они попытались пробиться внутрь – куда там! Телевизионщики с аппаратурой наперевес ломились внутрь, нещадно толкаясь, вздымая над головами, как пики, микрофоны на шестах, окутанные мохнатыми шерстяными чехлами.

Чуть в стороне от давилки Катя узрела спецагента Августа Долгова, он успел переодеться и, видимо, тоже был поднят по тревоге, потому что в спортивном костюме и кроссовках выглядел как яппи, выскочивший на вечерний марафон «до уголка».

Тут, взвизгнув тормозами, остановилось желтое такси, и из него вышла Ева Ершова – со своей вечной увесистой сумкой через плечо, но тоже в спортивном костюме и в косынке на голове, прикрывавшей – Катя поклясться была готова – бигуди!

– Что происходит? – спросила Ершова. – Август, что это, зачем здесь все эти люди? Телевидение?

– Что-то случилось, и в результате пострадала дочь вице-губернатора, – Гущин оглядывался. – Убийство, что ли? Словно кипятком ошпаренные все. Но как быстро пресса пронюхала, сразу видно, кто-то информацию в отделе слил, вот они и набежали – сенсация. Ну-ка все за мной, тут вход со двора у них через изолятор.

И он повел их в обход. О, знали бы они, чем чреваты вот такие «обходные» маневры!

В запертую железную дверь изолятора пришлось долго стучать, барабанить, буквально колотить, пока им не открыл дежурный. Гущин сунул ему под нос удостоверение, Август Долгов сунул свое, Катя ухватила Еву за руку и потащила за ними.

– Я только вернулась из театра, мы билеты на работе покупаем, такой спектакль в студии Крымова классный, потом покурили в кафе, и я домой – вымылась, решила накрутиться, а то волосы не лежат, утром феном просто мука с ними, – бормотала Ева Ершова, то и дело поправляя очки. – И вдруг звонок. Август! И телефон мой откуда-то узнал, ну да они все знают. Сказал, надо опять срочно ехать, и продиктовал адрес в Ховрино. А тут что-то невообразимое просто.

И точно – из ИВС они поднялись в дежурную часть, а там яблоку негде упасть. Сотрудники полиции пытались урезонить прорвавшихся внутрь телевизионщиков, кричали: немедленно покиньте помещение! Но куда там. Целая толпа журналистов окружила парня в бейсболке – одетого как турист, но грязного, в известке и пыли, и девушку-блондинку с растрепанными волосами и пятнами крови на джинсах, на куртке, на руках.

– Отвали! – визжала она, отпихивая от себя микрофон на шесте. – Отвали, урод! Никого мы там не убили в Амбрелле, это нас что-то пыталось убить, гналось за нами! Говорю вам, я видела ЭТО, как вас! И я не вру, и я не сумасшедшая! Папа, папа, наконец-то! Увези меня отсюда скорее!

Дюжие охранники в черном проутюжили толпу, и сквозь строй прессы к девушке пробился полный лысый мужчина. Девушка бросилась к нему, оставив паренька в бейсболке на растерзание журналистам.

Катя поняла, что приехала власть в лице вице-губернатора. Бойкий корреспондент-телевизионщик рядом с Катей выскочил перед камерой с микрофоном точно черт из табакерки и зачастил репортаж «с места событий»:

– Я веду прямой репортаж из Управления полиции столичного района Ховрино. Только что на пульт дежурного поступило сообщение о трагедии, разыгравшейся в стенах знаменитой Ховринки – заброшенного комплекса строений бывшей больницы, овеянных мрачной славой. Группа молодых людей в числе… данные о количестве пока еще уточняются… этой ночью решила пойти в здание заброшенной больницы на экскурсию. В начале первого охрана больницы услышала крики и поспешила к одному из корпусов, где обнаружила несколько пострадавших, среди которых дочь вице-губернатора Подмосковья Вера Каратузова. Пострадавшим была оказана немедленная помощь. По их словам, внутри больничного корпуса они подверглись нападению неизвестного… Судя по совершенно фантастическим, сбивчивым описаниям потерпевших, на них напало какое-то животное…

– Отвалите, уроды! Говорю вам, я ЭТО видела своими глазами, и он это видел, и вот они, мы все, и мы испугались! Оно гналось за нами, пыталось нас убить, и наши товарищи еще там, внутри!

Дочка вице-губернатора Вера обладала крепкой глоткой и орала так, что заглушала собой даже репортаж в прямом эфире.

Кто-то тронул Катю за плечо – Ева:

– Ваш начальник, полковник, он только что вошел вон в тот кабинет, там полицейские кого-то допрашивают.

Катя протолкалась мимо дежурки к комнате отдыха, дернула дверь – заперто изнутри.

– Федор Матвеевич, мы тут, впустите нас! – просвистела чуть ли не шепотом, боясь, что услышат телевизионщики.

Повернулся ключ, Катя втолкнула Еву и вошла сама. В просторной комнате отдыха – не повернуться: сыщики Ховринского отдела, участковый, начальник УВД, полковник Гущин уже рядом с ним, а у стены на стульях пятеро юнцов – две девицы в черных куртках с капюшонами с нарисованными черепушками, парень в горных ботинках и два взъерошенных, как молодые петухи, паренька с крашеными волосами.

Катя поняла, что это «отбитые у прессы», «те, другие, которые тоже это видели».

Экскурсанты в Ховринскую больницу.

– Там еще наши остались, кто с нами был, – сказала одна из девушек (конечно же, это Пастушки, а парень в горных ботинках – бойфренд одной из них, только вот потерявший свой цейсовский бинокль). – Мы как это там увидели, сразу побежали. Мы выскочили на улицу, а те, наверное, не успели. Не смогли.

– Так что вы видели? – спросил начальник Ховринского управления полиции.

– Такое красное… жуть какая-то.

– Мы сразу побежали, я до такой степени испугалась.

– Так что это было? Человек в красном?

– Никакой не человек, – подал голос паренек с крашеными волосами (рязанский молодожен). – Уж точно на человека это не было похоже.

– И завоняло там… ты про запах скажи, – его приятель отчаянно жестикулировал. – Какая же жуткая вонь, я там чуть сознание не потерял.

– Дочь вице-губернатора вся в крови, ссадины на спине, – сказал один из сыщиков. – Кто на нее напал, парни? Кто из вас?

– Да нет же, мы же объясняем вам, сколько можно повторять, – воскликнула одна из Пастушек. – Верка как ЭТО увидела, шлепнулась на спину от страха, а ЭТО к ней бросилось, пыталось схватить, а вот они, – она ткнула пальцем в рязанских молодоженов, – подбежали к ней, ухватили за ноги и потащили. Если бы не они, ОНО бы ей глотку перегрызло.

– Мы ее тащили за собой, она на ноги никак не могла подняться, орала от страха. Спину она об пол, о камни расцарапала. Да мы сами там чуть не обоссались, когда это заревело и погналось за нами!

– Кто заревел? – спросил полковник Гущин.

– Кончайте придуриваться!

– Мы же объясняем вам, почему вы нас не слушаете, почему вы не верите нам?!

Катя стояла у двери и слушала все это. Затем тихо выскользнула из комнаты. Пока тут клубится вся эта невероятная чушь, она может пропустить что-то действительно важное. Где Август Долгов? Ее обязанность следить за спецагентом. Рядом с ним всегда самые интересные и важные факты.

Августа Долгова она увидела в конце коридора. Эту часть УВД полицейские уже очистили от журналистов. Вице-губернатор Каратузов вместе с охранниками и дочерью Верой поднялся на второй этаж. Телевизионщиков наконец-то оттеснили во двор.

Долгов стоял в окружении ховринских сотрудников полиции и допрашивал того самого паренька в бейсболке и грязном прикиде туриста.

– Десятый раз вам повторяю – я, я организовал эту экскурсию туда, – паренек выглядел испуганным, потрясенным (конечно же, это был Даня-Душечка по фамилии Клочков). – Точнее, мы с товарищем, с компаньоном организовали, но он в последний момент в гараже завис с ремонтом, я их повел в Амбреллу один.

– В Ховринскую заброшенную больницу, – уточнил один из сыщиков.

– И часто вы, Данила, водите туда экскурсии? – спросил Август Долгов.

– Не часто, когда народ с форума по Интернету набирается, в общем, группа.

– Сколько человек было в этот раз?

Даня-Душечка считал про себя, шевеля губами.

– Десять, товарищ мой не пошел, значит, со мной было всего одиннадцать.

– Одиннадцать человек? А где остальные?

– Там… четверо остались в больнице. Я слышал крики! Такой ужас.

– Говорите все начистоту, – сказал Август Долгов. – Вы организовали эту экскурсию, взяли на себя ответственность за людей. И что же, четверых бросили на старой стройке?

– Но мы испугались. Я очень испугался.

– Чего вы испугались?

– Послушайте, я вам сейчас объясню. Я прикалывался с ними сначала. Ну, они экстремалов из себя корчат, максимум кайфа хотели в Амбрелле словить, я подумал – почему нет, я это организую.

– Вам заплатили за экскурсию?

– Да, да, я не работаю бесплатно. Но дело не в этом, – Даня-Душечка обвел их взглядом лихорадочно блестевших глаз. – Я сначала придуривался, ну, пугал их. Повел сначала в обход вдоль периметра ограды, рассказывал всякие штуки про Амбреллу. Ну, легенды, что ли, чтобы они прониклись. Потом мы попали на территорию.

– Как прошли? Через забор? – спросил Август Долгов.

– Нет, низом, есть путь через один коллектор. Я их провел и опять прикалывался, снова их пугал. Внутри мы походили, побродили. Потом напоролись на каких-то неадекватов. Они на нас с ножом поперли.

– Бомжи? Они напали на вас с ножом?

– Да, и мы сделали ноги оттуда по-быстрому, забежали в другой корпус, – Даня глубоко вздохнул. – Мы там зависли, ну, привал сделали, и вдруг это возникло из темноты прямо перед нами.

– Что это? О чем вы говорите?

– Я не знаю, что это. Жуткого вида – красное такое, лоснящееся, точно кожа содрана у него. И запахло какой-то гадостью, меня чуть не вырвало там. А потом Верка упала, и оно бросилось к ней, зарычало так… Я никогда ничего подобного не слышал и не видел там, в Ховринке, я в Амбреллу столько раз ходил и один, и с группой… Это что-то невероятное!

– Что произошло потом?

– Парни из Рязани кинулись к Вере, схватили ее за ноги и потащили, я вытолкал других двух девчонок… их Пастушки у нас в Плехановском называют, потому что они однажды на Хеллоуин так вырядились, как пастушки… в общем, я их вытолкал оттуда в дверной проем, и парень их с нами был. А куда остальные делись, я в суматохе не видел. Это гналось за нами, так воняло ужасно в тоннеле! А потом я услышал дикие крики. Оно схватило там кого-то из наших. Понимаете, оно настигло там кого-то из ребят!

– Так, кто там, в больнице, остался?

– Смайлик… то есть Венька Герштейн – он парень Веры, и еще трое, этих я не знаю, мы в Интернете познакомились на форуме перед ходкой. Два парня и девчонка совсем молодая еще. Поймите, я не виноват, я просто очень испугался. Мы все там дико перетрусили.

Август Долгов оглянулся на ховринских сыщиков.

– В МЧС уже позвонили, – сказали они. – Сейчас же начнем поисковую операцию на территории стройки. Там, возможно, остались люди, пострадавшие.

Даню Клочкова по прозвищу Душечка полицейские повели куда-то в недра отдела, подальше от прессы.

Катя следом за Августом Долговым вышла во внутренний двор УВД.

– Я ничего не понимаю, – сказала она. – Ерунда какая-то. Кто на них напал?

Август Долгов ничего ей не ответил, выглядел задумчивым, чуть ли не отрешенным. Катя подумала: не медитировать ли прямо тут собирается? Коробки с пирожными в руках что-то не видно, наверное, в тот раз до чертей сладкого объелся. Но он же сказал, что ему лучше думается, когда он сладкое поглощает.

Она пошарила наугад в своей репортерской сумке. Надо же, карамелька завалялась.

– Вот, возьмите, если вам нужно.

Август Долгов смотрел, как она протягивает ему карамельку – ночью, на залитом светом прожекторов внутреннем дворе Ховринского управления полиции. Ну не дурдом ли?

– Вам лучше остаться здесь, – сказал он.

– Еще чего. А вы куда? На спасательную операцию, с ними, да?

– Там может быть опасно.

– А чего там опасаться-то?

Долгов не ответил. Тут все снова смешалось – двор наполнился сотрудниками, Катя увидела рядом с начальником Ховринского УВД полковника Гущина и Еву Ершову.

Мимо отдела промчалась машина «Скорой», воя сиреной. Кто-то из полицейских уже побеспокоился вызвать ее к воротам Амбреллы – на всякий случай.

Въезд на территорию Ховринской больницы, обычно закрытый на сто замков, как вход в проклятое королевство, в эту ночь был открыт для полицейских машин, машин МЧС и «Скорой помощи».

Катя обратила внимание на одну деталь – и Ева, и Август Долгов сели в служебную машину полковника Гущина. Ну, с Евой-то понятно, приехала она на такси, но отчего Долгов оставил свой внедорожник где-то возле УВД?

И Катя не преминула об этом спросить – там же, в машине, при Гущине, в лоб:

– Пусть пока считают, что в Ховринке только полиция работает, – словно само собой разумеющееся выдал Долгов. – И так уже такая огласка вышла – на всю страну. Завтра утром все газеты, все телеканалы, весь Интернет…

– Дочка вице-губернатора, вы думаете, наделает столько шума в эфире? – спросил Гущин.

– Они все начнут болтать, эти наши юнцы, уже начали. Им рот не заткнешь. А прессе нужна сенсация.

– Толки про чудовище в заброшенной больнице? – хмыкнул Гущин. – Коллега, я вижу, что вы тут какую-то связь пытаетесь обнаружить с нашими делами, пока еще нам неведомую. Поделитесь. Нас вот, например, в Управлении розыска по тревоге подняли, потому что кто-то на дежурном пульте счел, что погибла в ходе несчастного случая или была убита дочь большого областного начальника. Но девчонка жива. И несет какую-то околесицу. Я склонен думать, что они там, на стройке, все травы обкурились.

– Их всех проверят на наличие наркотиков в крови, – сказал Долгов. – Я об этом попросил сотрудников Ховринского УВД. А сейчас наша задача отыскать тех четверых их товарищей, кто из здания заброшенной больницы не вышел.

Охрана больницы включила прожекторы на полную мощность. Но все равно огромные корпуса и внушительная территория – темны.

Катя выбралась из машины. И сразу поняла – это не просто старая заброшенная стройка.

Странно, что прежде она слышала об этом месте лишь мельком, краем уха.

Нет, Катя не читала этой надписи на стене корпуса. Они были далеко от скрижалей Амбреллы.

Поиски охрана начала со двора, где «поймала» визжащих от ужаса Пастушек.

Катя не знала и того, что этот двор на всех форумах, посвященных Ховринке… нет, Амбрелле – царице ночи, именуется как Двор Крикуна.

Вот он и оправдал свое название.

– Тут и до утра всю территорию не обойдешь, – поделился общей мыслью один из ховринских оперативников.

Охрана доложила, что в здании уже работают их сотрудники вместе с нарядом МЧС – начали осмотр корпуса, откуда выскочили «напуганные студенты».

– Ева, у вас оборудование с собой? – спросил Долгов. – Возможно, потребуется снова брать образцы на анализ. Все, входим внутрь.

– Да тут прямо целый лабиринт, – заметил полковник Гущин.

Катя поспешила за ними, чтобы не отстать, и тут сразу же бац… это же стройка – битый кирпич, щебенка, камни… она едва не грохнулась, подвернув в горячке ногу.

Каблук новых туфель сломался.

Она не ожидала, что в этот вот момент позовет его. Но жалобный возглас вырвался сам собой.

– Что с вами? – он мигом оказался рядом.

Август Долгов включил фонарь (запасся! А вот ни у кого из них больше фонарей не имелось) и посветил ей сначала в лицо, потом вниз.

– Нет! Как же я пойду?

– Я всегда удивляюсь, как это женщины ходят на таких вот штырях, как козы на ходулях.

– Я случайно их надела, очень спешила.

– Оставайтесь здесь, во дворе.

Катя со злостью отпихнула его и заковыляла – и правда, как коза на ходулях!

– Ладно, дайте вашу ногу.

– То есть туфлю дайте, другую.

Катя оперлась на его руку и сняла целую лодочку.

Он взял ее, одно движение и – крак!

– Это не Джимми Чу, – Август Долгов отшвырнул оторванный второй каблук, – теперь сможете следовать за нами.

Миновав Двор Крикуна, они вошли в темный вестибюль. Катя, все еще занятая своими безвозвратно испорченными новыми туфлями, как-то пропустила этот момент.

Этот самый момент – когда они вчетвером вошли внутрь. Двери за ними не захлопнулись, потому что тут в заброшенном корпусе вообще отсутствовали и двери, и окна, и запоры, но… когда она наконец оторвалась от созерцания своих ног, обутых теперь в несчастное подобие балеток, и подняла голову вверх к потолку, по которому ползало желтое пятно их единственного фонаря, то почувствовала, что темнота… нет, это пространство, само помещение, зал словно засасывает их, заглатывает…

Было очень тихо. Хотя рядом во дворе более десятка людей суетились возле машин, переговаривались по рациям. Хотя сюда, в здание, до них уже вошел отряд охраны и МЧС.

Стояла мертвая тишина.

Они шли, следуя за Долговым, у которого имелся фонарь. Свернули налево в коридор, потом снова свернули.

– Сколько раз мимо проезжал, – сказал полковник Гущин. – Стоит этакая страхолюдина вот уже сколько лет, и не ломают ее.

Дошли до глухого бокса, повернули назад, опять свернули, но уже в другую сторону.

– Тут сутки можно бродить, надо покричать, мы же пропавших ищем, авось откликнутся. Эй! Есть кто?! Ответьте! Это полиция! Мы вам поможем!

Катя и не подозревала, что полковник Гущин такой голосистый.

– Тише, не ревите как мамонт, – зашипела Ева Ершова. – Замолчите сейчас же!

– Почему это я должен молчать?

– Потому что я кое-что вижу… то есть чувствую.

Они ощутили ЭТО внезапно – все разом. Холодный сквозняк принес с собой вонь.

Вонь – именно так, и никак иначе это не назовешь. Нечто тяжелое, тошнотворное, разлитое в воздухе, еще не выветрившееся.

– Чем это так пахнет? – спросила Катя.

В темноте, обступившей их со всех сторон…

Пятно света от фонаря метнулось в сторону – полустертое граффити на стене, букв уже не разобрать. И рядом – темный дверной проем.

Август Долгов направился к нему. Они, стараясь не отстать, шли за ним.

Тут тоже воняло, но не так, потому что здесь гулял сквозняк, а потом внезапно вонь усилилась. И они очутились в большом зале – то ли холле, то ли в аудитории. Потолок с ржавыми балками арматуры.

Неожиданно Август Долгов нагнулся и поднял с пола бинокль.

– Чем же это так воняет-то? – шепотом спросил Гущин. – Не кровью, и это не трупный запах, но… просто наизнанку выворачивает.

– Это аммиак, – сказала Ева Ершова. Она оглядывалась по сторонам, принюхивалась.

– Август, вы еще что-то нашли?

– Тут следы на полу, след волочения тела. – Долгов присел, светя фонарем. – Но это пока еще ничего не значит, потому что эту девочку тащили за ноги какое-то время, когда она упала.

– Вы думаете, все произошло здесь? – спросила Катя. – Ребята ведь сказали, что на них напали.

Долгов ей не ответил, а обратился к Ершовой:

– Осмотрите тут все, если что-то заинтересует, берите на анализ, позже будем разбираться.

Полковник Гущин неожиданно начал кашлять, потом поднес согнутую руку к лицу, уткнул нос в сгиб локтя, вдохнул. Полное лицо его побагровело. Казалось, полковника сейчас вырвет от этой удушающей вони.

– Я в порядке, я в порядке, – забормотал он и неожиданно для Кати достал из кобуры, спрятанной под пиджаком, табельный пистолет.

– Хорошо, – сказал Долгов. – Я думаю, это нам не помешает. Двигаемся дальше.

Они обошли весь темный зал. Возле дверного проема Ева Ершова остановилась, попросила посветить ей.

Долгов светил, а она достала из сумки пробирки, пинцет, ватные тампоны.

– Попробуем проверить вот это.

– Но я тут ничего не вижу, – сказал Август Долгов, водя фонарем.

– И я, но запах здесь сильный.

Затем они покинули зал и двинулись коридорами в глубь больничного комплекса.

Чем дальше они уходили от зала, тем слабее чувствовалась аммиачная вонь. Потом повеяло ночным ветром, запах исчез, и они очутились снова то ли в зале, то ли в холле с дырой в потолке. Посредине виднелось потухшее кострище.

Внезапно Катя краем глаза уловила какое-то движение в боковом коридоре. Она замерла. Не смогла повернуться и посмотреть туда – обычно мы ведь сразу оборачиваемся и смотрим: что там у нас за спиной. Но тут в этих переходах, полных тьмы и замогильной тишины, отравленных странным тошнотворным животным запахом, оглянуться означало…

Катя вжалась в стену и, поймав в темноте руку Евы, до боли сжала ее, шепнув одними губами:

– Там, справа, сзади.

Ева остановилась, вглядываясь в темноту сквозь свои профессорские очки.

Август Долгов, сразу же обернувшийся на звук, направил фонарь.

Они увидели дыру в стене – видно, когда-то строители не заделали тут проход между залами. В темном проеме стоял человек, он вскинул руку, предупреждая.

– Полиция, ищем пропавших. Вы кто такой?

– Наконец-то! У нас там раненый, в колодец свалился, достать никак не можем.

– Где? Ведите нас. – Полковник Гущин шагнул вперед.

– Тихо только, пожалуйста, не шумите!

Это произнес дрожащий девичий голосок. Из дыры в стене появилась вторая фигурка – маленькая. Луч фонаря осветил их – крепкий парень в камуфляжной майке и армейских брюках, без куртки, с татуировками на плечах, мокрый от пота, весь в известке и пыли, и совсем молоденькая девушка в брюках и куртке.

Даня-Душечка, окажись он тут, сразу бы узнал своих клиентов с форума Ховринки – любителя травки и его подружку.

– Вы из группы, которая через коллектор шла? – спросил Август Долгов.

– Вас что, только двое? А где остальные?

– У меня там товарищ и еще есть раненый, парень. В темноте свалился в колодец, ноги сломал. Мы его втроем пытаемся вытащить, но у нас веревка оборвалась. Где остальные, не знаю. Боюсь даже думать, что с ними.

Долгов светил фонарем им в лицо: парень, атлет, качок, старался говорить спокойно, но явно сильно нервничал. В глазах девушки метался страх. И Катя видела – это непритворное, она действительно чем-то напугана.

– Ведите нас к раненому, – сказал Гущин.

– Хорошо, только, пожалуйста, не шумите, не надо, чтобы нас слышали.

Это сказала девушка. Они протиснулись в лаз и пошли узким кирпичным коридором-кишкой. Катя касалась стен и ступала осторожно, под ногами – битый кирпич.

– Как ваш товарищ оказался в колодце? – спросил Август Долгов.

– Мы все побежали, а он, видно, не увидел эту дыру в полу, не успел перепрыгнуть.

– А почему вы все побежали?

– Вот здесь, мы пришли.

Фонарь осветил бокс – почти что бетонную ловушку с низким потолком. Но к счастью, Кате не пришлось пережить приступ клаустрофобии – в противоположной стене она заметила дверной проем. А в центре бокса зиял провал – колодец.

Август Долгов осветил дно – довольно глубоко. На дне двое – парень в туристическом снаряжении лежит на спине, а его товарищ хлопочет рядом. На краю колодца закреплен кусок оборвавшейся веревки.

– Все нормально, это мы, и с нами помощь, – тихо сказал в колодец крепыш с татуировкой.

– Вытащите меня отсюда скорее!!

Даня-Душечка и Вера Холодная, окажись они тут, сразу бы узнали голос Смайлика Герштейна. Вытащить его со дна колодца помогал спустившийся туда товарищ любителя травки.

– Парень, ты как? Держись! – ободрил его полковник Гущин и схватился за мобильный. – Вот черт, а тут нет сигнала!

– Внутри больницы телефоны не ловят, – хмуро предупредил любитель травки.

– Эге-гей! – закричал тогда полковник Гущин, оглашая тьму и тишину зычным воплем. – Мы здесь! Охрана, сюда! На помощь, тут раненый!

– Не орите вы! – прошипела девушка с форума. – Заткнитесь! ШШШШШШ!!

– Чего вы перетрусили-то так? Кого тут бояться? Эй, на помощь, сюда!

И полковника Гущина Ховринка услышала – эхом разнесла крик о помощи по своим темным недрам.

Э-э-э-э-э-э-э-ЙЙЙЙЙЙ!

Вдали, а потом все ближе, ближе послышались голоса, замелькали пятна света. И вот уже отряд охраны и спасатели МЧС вошли в бокс.

Сразу прибавилось света и суеты.

У Кати отлегло от сердца.

Пока спасатели возились, спускались в колодец с веревками и шинами доставать раненого, Август Долгов отвел в сторону парня с татуировкой.

И Катя, подойдя к ним, стала свидетелем прелюбопытнейшей беседы.

– Молодцы, что не бросили приятеля, – похвалил Август Долгов.

– Он нам не приятель, первый раз тут увиделись в группе, – парень смотрел на свет фонарей. – Спасибо, что нашли нас.

– Чего вы не разделились-то? Один мог на улицу выйти, крикнуть охрану.

– Мы не хотели разделяться, договорились – моя сестренка и мой друг – держаться все время вместе, а пацана этого тоже оставлять в колодце одного не хотели.

– Почему? Боялись заблудиться, дорогу потом к колодцу не найти?

– Дорогу-то я бы нашел. Боялись, что кое-что может вернуться. А он со сломанными ногами, не убежал бы.

– От кого? – спросил полковник Гущин, который, оказывается, тоже, как и Катя, внимательно слушал разговор.

– Что курили? – осведомился Гущин, снова принюхиваясь – однако не так, как там, когда его чуть не вывернуло наизнанку от запаха аммиака.

– Рассказывайте сказки, – Август Долгов тоже потянул носом, – трава?

– Самую малость для расслабухи.

– Кто же вам, обкуренным, поверит?

– А я вам ничего такого и не говорю.

– Зато другие экскурсанты хором твердят. Рассказы один чуднее другого.

– Значит, все они вышли, спаслись?

– Все спаслись. И вы тоже спаслись. И товарища в беде не бросили. Это что, правило подразделения – своих не бросать? – Август Долгов указал на татуировку собеседника. – Где воевал, спецназ?

– Комиссован по ранению. Недавно из госпиталя.

– Он в отпуске. Он жених моей сестры Лены.

– И что, все вы втроем решили подкачаться адреналином тут, в Ховринке?

– Но экскурсия сложилась неудачно.

– Типа того, командир.

– Я повторяю свой вопрос. Что вы видели тут, боец?

– Вы нам все равно не поверите. Не хочу психом прослыть.

– И я, – сказала Катя. Плохо вот так встревать, но уж очень хотелось, чтобы парень рассказал все.

– Почему вы так настойчиво просили нас не шуметь? – спросил Август Долгов.

– Потому что это, может, бродит поблизости.

– Я не знаю, что это было. Видел всего минуту в свете фонаря. Мы все это видели. Оно выползло из стены и поднялось.

– Как это поднялось? Куда? – хмыкнул полковник Гущин.

– Выползло из темноты и поднялось… не знаю, на ноги или на задние лапы. Такое красное, цвет гноя… раны загноившиеся такого цвета, я это видел, командир. И от него жутко воняло, как от загноившейся раны. Все обалдели, завопили. А оно попыталось схватить ту девчонку, которая упала.

– Где? В зале с арматурой?

– Да, там. Все бросились бежать. И мы тоже. А потом раздался дикий вопль, и я решил, что оно… эта тварь схватила кого-то, рвет. И я… мы с товарищем воевали, не могли же мы вот так бросить, струсить…

– И вы пошли на крики. Ясно. И что увидели?

– Колодец, а там этот пацан. Грохнулся туда, сломал ноги и орал от боли.

– А эта штука… ну, красная? – спросил полковник Гущин.

– Мы ее не видели больше, но чувствовали запах. Потом он исчез. Мы пытались поднять пацана, мой друг спустился, все шло нормально. Но у нас внезапно веревка оборвалась. А затем вы появились – я услышал ваши голоса и пошел на звук. Мы не собирались никому рассказывать о том, что видели тут. Кто поверит нам? А сумасшедшими кому охота слыть?

– Никому. Ты прав, боец, – согласился Август Долгов.

В это время спасатели МЧС достали из колодца Смайлика Герштейна. Когда его укладывали на складные носилки, он все время порывался встать.

– Нам надо убираться отсюда скорее, – убеждал он всех.

Спасатели списывали все это на лихорадку и посттравматический шок, один даже сделал парню укол успокоительного. Но это помогло мало.

– Где Вера? – Смайлик Герштейн метался на носилках. – Скажите ей, я ее не бросал… этот чертов колодец, я не смог перепрыгнуть, не увидел… Нам надо всем уходить отсюда сейчас же! Вы слышите меня? Оно все еще здесь, оно охотится за нами!

Он смотрел на Мещерского сквозь стекло, а потом спросил:

Вот так, через столько лет, через расстояния, океан и Антарктиду, без разных там «Привет, кого я вижу!».

Но Мещерский, пусть и спросонья, узнал голос дальнего родственника Ивана Лыкова.

– Я, Вань, тебя жду, – он открыл дверь машины и неловко вылез.

Порой, когда он получал от Лыкова скупые письма по электронной почте, он представлял себя полярником и… ну да, вот таким, и даже одного роста с собой. А теперь пришлось убедиться, что Ваня Лыков, как и прежде, на голову выше и намного, намного шире в плечах.

– Откуда узнал, что я в Москве?

– Я… тетя Женя мне звонила и сказала, что ты вернулся.

– Странно, я не общался с тетушкой Евгенией.

– А где ты сейчас был? Черт, как поздно…

– Утро уже, светает. Я потрахался.

Мещерский выпрямился.

– Первый раз после зимовки? – спросил он.

– Стояк замучил. Знаешь, где в Москве легче всего бабу снять, оказывается?

– На вокзале дешевле, Ваня.

– Одеваешься, бреешься, чешешь в ГУМ. Там днем бродит неприкаянное племя обеспеченных жен. Им делать нечего в загородных домах, мужья ими давно не интересуются, имеют молодых любовниц. А ведь это самый благодарный, отзывчивый возраст, Серега, в плане секса – от сорока до пятидесяти пяти. Страстные, голодные, постоянно грезящие о «настоящей большой любви», готовые на все, лишь бы парня симпатичного заполучить, переспать. Их легче всего снять, они никогда не отказывают тому, кто прилично одет и на хорошей тачке.

– Это ты все у себя на станции, на зимовье, дотумкал? – спросил Мещерский. – Весело вы там время проводили в мечтах.

– Мы там вкалывали, Сергун, шахту во льду бурили.

– Озеро Восток, – Мещерский смотрел на Лыкова и пытался, мучительно пытался разглядеть в нем того прежнего Ваньку Лыкова – безбашенного, безответно, безнадежно влюбленного идиота, которого они… нет, только лишь Катя когда-то подозревала в серийных убийствах в старом реставрируемом поместье.

– Да, озеро Восток подо льдом.

– Сколько ты уже в Москве?

– И ни разу не позвонил.

– Я был занят, Сергун. Я хотел вернуться еще прошлой весной. Даже звонил тебе летом и как раз звонил нашей тетушке Евгении, она сказала, ты в отъезде на Алтае.

– Да, мы там туры организовали. Потом пришлось все свернуть.

– Там «Прогресс» упал в тайге, слышал, наверное, про катастрофу космического аппарата. Так вот, я в этой катастрофе компаньона потерял, товарища.

– Тогда там погиб твой товарищ?

– Я не знаю до сих пор, что с ним, мы сколько потом ни искали, даже тела не нашли. Рюрик его звали, Рюрик Гнедич, он моряк, капитан бывший.

– Надо же, как интересно. А ты не против, если мы поднимемся ко мне и немного выпьем?

В тесном скрипучем лифте Мещерский не чувствовал от Лыкова запаха алкоголя. Не пил Ваня в этот вечер, ну да, наверное, не до того было… но и аромата женских духов не слышно и следов губной помады нет. Потом Мещерский подумал: вот я сколько ему уже рассказал, а он мне в ответ ничего – только все «озеро Восток».

– Я хотел в Россию из Антарктиды вернуться как раз сразу после катастрофы «Прогресса», – сказал вдруг Лыков. – Но там важный этап работы завершался на шахте с роботом-криоботом американским. Не хотелось пропустить.

Лыков открыл ключом дверь квартиры. Не зажег света. За окнами клубилась серая рассветная мгла.

– Это в традициях нашей семьи, нашего рода – встречаться вот так, – Лыков прошествовал на маленькую кухню и достал из холодильника бутылку водки. – Так что тебе от меня нужно, Сергун? Чего ты приехал?

Очень простой естественный вопрос, но Мещерский растерялся. Что ответить приятелю и дальнему родственнику? Я приехал потому, что полицию интересует, зачем ты оказался на аэродроме, возле которого в засаде расстреляли машины и людей?

Это спросить у Вани Лыкова, когда он смотрит на тебя вот так… так, как сейчас, наполняя рюмки водкой?

– Я скучал по тебе, – сказал Мещерский. – Ты все такой же болван. Но все это время я по тебе очень скучал. Ты прав – это наше семейное.

В большой беседке из сосны посреди парка правительственной подмосковной резиденции Ново-Огарево в этот ранний час ждали премьер-министра те, кто вызван был доложить ситуацию.

Шесть человек в гражданском, хотя трое из них были военные в генеральских званиях.

В беседке на столе помощники и секретари подключили ноутбук, положили кипу свежих утренних газет.

Залаяла собака, на парковой дорожке, усыпанной гравием, показался кокер-спаниель.

Премьер, в спортивном костюме, совершал свою ежедневную утреннюю пробежку. Иногда парк резиденции Ново-Огарево представлялся ему безмятежным университетским парком, в котором он бегал по утрам, еще будучи студентом, а потом преподавателем. Но не сейчас. Не в это утро.

Оно выдалось теплым, сырым и туманным. Туман висел над резиденцией Ново-Огарево – густой и плотный. И возможно, из-за тумана вся здешняя декорация казалась слегка нереальной, словно плавающей в густом бульоне, где в серой мгле – лишь зыбкие силуэты людей на фоне мокрой листвы, влажной травы, щебета проснувшихся птиц.

– Ночью об этом передали все информационные агентства. Все это уже обсуждается в Интернете. Вот, все газеты напечатали.

Премьер-министр, поздоровавшись с прибывшими на совещание, кивнул на стол беседки: на первых полосах газет аршинные заголовки: «Тайна Ховринской больницы», «Чудовище в лабиринте», «Студенты едва не съедены монстром заживо», «Ховринский монстр», «Дочь вице-губернатора Подмосковья чудом спаслась», «Что скрывают власти: это научный эксперимент или инопланетное вторжение?», «Ховринка в осаде спецназа».

– Вы послали туда части особого назначения? – спросил премьер-министр человека в штатском.

– Так точно, думаю, полиция и МЧС уже сделали все возможное. Территория Ховринской больницы блокирована.

– Эти студенты-экстремалы уже начали раздавать интервью направо и налево, – сказал второй человек в штатском. – По нашим данным, все они буквально нарасхват СМИ, один сейчас находится в институте Склифосовского с травмой ног, мы ограничили туда доступ – только родственники, никаких журналистов. Но остальные уже вчера ночью выступали в прямом эфире с рассказами о своих приключениях. ВВС интересуется, CNN уже тоже передало репортаж. Наш сотрудник работает там, на месте, в гуще событий. Им произведен первичный осмотр здания Ховринской больницы. Но помешать этим мальчишкам раздавать интервью наш сотрудник не в силах. Так что широкая огласка – это уже свершившийся факт.

– Я читал их интервью в Интернете, – сказал премьер-министр. – Но этого ведь не может быть, того, о чем они рассказывают, что они видели там.

– Группа наших специалистов сейчас как раз занята детальным сопоставлением их показаний и анализом информации.

– Но этого же не может быть в принципе. Вы же уверяли нас еще в прошлый раз.

– Мы обрабатываем информацию. Конечно, налицо значительное расстояние между местами событий – район подмосковного аэродрома «Райки» у Калужского шоссе и территория Ховрина. Чтобы преодолеть такое расстояние… Правда, надо учитывать систему подземных коммуникаций. Например, в районе аэродрома внушительная территория подземных хранилищ бывшего биокомбината. И они соединены с системами подземных коммуникаций, завязанных на систему метро, – человек в штатском докладывал, словно зачитывал меморандум. – Надо учитывать и то, что на месте нападения был обнаружен вскрытый контейнер, до сих пор не опознанный труп, следы весьма необычной ДНК. По нашим предположениям, погибший – один из нападавших, возможно, контейнер был вскрыт именно им. А затем то, что вышло из контейнера, прикончило его. И скрылось.

– Но в прошлый раз вы уверяли всех нас, что такое в принципе невозможно, что все вероятности подобного исключены, – повысил голос премьер-министр.

– На данный момент мы располагаем показаниями одиннадцати свидетелей, и многие детали в их рассказах заставляют нас отнестись к информации со всей серьезностью. В свете этих новых фактов исключить элемент присутствия TF-77 мы не можем. Но мы до сих пор не знаем, как оно… то есть он, образец, себя поведет. Как будет развиваться дальнейший симбиоз. Каких изменений нам ждать.

– На территории Ховринского больничного комплекса – полный карантин.

– Уже введен, части особого назначения под видом сотрудников МЧС и рабочих в данный момент, на 6.30 утра, заняты осмотром здания и подземных коммуникаций. Все посторонние – в том числе охрана, сотрудники полиции и МЧС – с территории Ховринской больницы удалены. Думаю, мы можем разблокировать район аэродрома «Райки» в Подмосковье. Мы организовали там поиск и прочесывание местности с привлечением специализированных армейских частей, как и тогда в Чое на месте падения «Прогресса». Но сейчас надобность в этом отпала. То, что мы ищем, перебралось в другое место, сменило дислокацию. Так что наших специалистов с территории, прилегающей к аэродрому, можно отозвать. В Ховрине нам, естественно, придется действовать более скрытно, не афишируя свою деятельность. Отряды поисковиков, например, будут исполнять роль диггеров и ремонтников. Если они что-то обнаружат вне стен Ховринского комплекса, под землей, то нам придется действовать безотлагательно – например, перекрыть под видом ремонта некоторые участки коммуникаций. Возможно, и некоторые станции метро.

– Но ведь это в принципе невозможно, чтобы ЭТО перебиралось с места на место, меняло дислокацию, нападало на людей, – повторил премьер-министр. – Я читал все отчеты. Там нет таких данных. Это за гранью реальности.

– В прошлый раз мы хотели лишь лучше изучить то, что попало к нам руки там, в Антарктиде. Использовать фактор невесомости, фактор космического пространства. В результате нам пришлось пожертвовать космическим кораблем, чтобы не допустить загрязнение станции. И ведь тогда, в условиях лаборатории, не производилось никакого воздействия на ТФ-77, но мы внезапно столкнулись с самопроизвольным неконтролируемым ростом клеточной культуры. Мы до сих пор гадаем о причинах, изучаем тот случай такой метаморфозы. А сейчас у нас образец-симбиотик и воздействие производилось – ведь было нападение, кто-то вскрыл контейнер ТФ-77. Какие изменения внесло это несанкционированное вмешательство? Кто теперь может поручиться, что глобальные изменения уже не произошли? Мы располагаем свидетельской базой, наши сотрудники работают на месте, ища то, что пригодно для анализа. Я сам был там сегодня на рассвете, я входил в здание больницы. Там до сих пор чувствуется тот специфический запах.

– О всех принимаемых мерах и о всех новостях докладывать незамедлительно, – сказал премьер-министр. – Официальный комментарий о происходящем – самый нейтральный. Я сейчас еду на совещание к президенту. Встреча с полярниками с антарктической станции «Восток» до сих пор в его рабочем расписании, не отменена.

– Во всех пробах воды, которые взяты учеными, когда бур наконец-то достиг поверхности подледного озера Восток, ничего подобного не обнаружено. То, что мы тогда нашли и подняли, находилось внутри ледового керна, вмерзшее в лед. И это наталкивает на определенные выводы, – сказал еще один человек в штатском, до этого лишь внимательно слушавший военных и представителей спецслужб.

– Возможно, ТФ-77 уже тогда, миллион лет тому назад, пыталось выбраться наружу.

Когда операция по извлечению из колодца Вениамина Герштейна, известного своим однокурсникам по Плехановскому институту как Смайлик Герштейн, завершилась, когда вслед за спасателями все двинулись к выходу, Катя отметила три обстоятельства.

Во-первых, во дворе (все тот же легендарный Двор Крикуна) множество машин, гораздо больше, чем их пропустили в ворота до начала поисковой операции. Со стороны всех больничных корпусов в Ховринку-Амбреллу входят отряды – вроде бы спасателей, потому как на них куртки с буквами МЧС и каски, но вся эта масса людей больше смахивает на военный спецназ, только вот вооружения не видно или они его так искусно прячут?

Когда пострадавшего погрузили в «Скорую помощь», новоприбывшие «спасатели» сразу окружили машину, с территории Ховринки ее сопровождал черный микроавтобус. Полицейских из Ховринского управления и тех спасателей, что были вызваны на место полицией, начали потихоньку оттеснять, вежливо выдавливая с территории больницы.

– Нам лучше уехать с ними, – сказал Август Долгов. – Наша миссия тут выполнена успешно. Теперь пусть эти сами пашут.

Катя хотела спросить: а кто «эти»? Мы «те», что ли? Но заметив, какой многозначительный взгляд бросил полковник Гущин на черные микроавтобусы, прикусила язык.

Вторая странность заключалась в том, что за воротами Ховринской больницы царил полный хаос – улицу Клинскую в этот ранний час (половина пятого утра) плотно забили припаркованные трейлеры и машины теле– и радиокомпаний. На крышах магазинов самые шустрые телевизионщики разворачивали тарелки и мобильные наблюдательные комплексы. С улицы, прямо от ворот больницы, несколько каналов уже вели прямые репортажи для первых утренних новостей. Шумная ватага корреспондентов теперь штурмовала не Ховринский УВД, а ворота больницы. Неразговорчивые, необщительные «спасатели» из черных микроавтобусов никого из журналистов, пытавшихся прорваться к зданию, не пропускали. Никаких комментариев от них тоже не исходило. Единственно, что услышала Катя: «Позже будет сделано официальное заявление пресс-службой ГУВД Москвы».

Ага, все же заявление для прессы сделают коллеги с Петровки, 38, то есть полицейский пресс-центр. Как же это понимать? А так, что столичная полиция озвучит лишь известные ей факты о «спасении пострадавшего и проверке данных о предполагаемом нападении на группу экстремалов»… ну, скажем, алкоголика-бомжа.

– Ага, начинается цирк, – прокомментировал увиденное Август Долгов. – Теперь замять уже не удастся.

Кате показалось, что он даже доволен вот таким развитием событий.

Третье необычное обстоятельство заключалось в том, что полковник Гущин по пути к машине сказал ей:

– Ты сейчас езжай домой, у тебя выходной. Поспишь, и смотри весь день телевизор, слушай, потом составишь для меня короткую информативную сводку о том, что по телевизору об этом болтают. Все зафиксируй – все слухи, все сплетни, все интервью, а лучше запиши для меня. То есть займись наконец-то своими прямыми обязанностями сотрудницы пресс-центра.

Вместе они доехали лишь до Ховринского УВД, после этого Гущин и Август Долгов пошли к местному начальнику обсудить итоги прошедшей ночи и поделиться впечатлениями.

А Ева Ершова сказала Кате:

– Кофе хочу, просто дохну без хорошей дозы кофеина.

Полковник Гущин предоставил им свою машину – домой отвезти, но Катя попросила отвезти их до ближайшего «Старбакса» или «Шоколадницы» – любого кафе, где примут в пятом часу утра измазанных известкой, ошалевших от приключений девиц, одна из которых в самодельных «балетках» – каблуки-то оторваны, а вторая хотя где-то украдкой в Ховринке и успела избавиться от своих допотопных бигуди, но все еще никак не может расстаться с косынкой-тюрбаном, съехавшим на затылок.

Водитель Гущина довез их до «Старбакса».

О, ванильный латте в пятом часу утра!

О, чашка горячего эспрессо!

Кто не пил кофе вот так после ночи страха и тьмы, тот не жил на белом свете!

– Я смотрю, вы больше не чихаете совсем, Ева, – сказала Катя, утопая в мягком старбаксовском кресле за столиком у витрины, глазеющей на только-только просыпающийся город. – И аллергия ваша закончилась.

– Сама удивляюсь. И вообще я не представляла, что это дело будет вот таким.

– Я тоже. Я и сейчас мало чего себе представляю. Что мы видели? Напуганных ребят, одного упавшего в колодец. Но на той стройке, думаю, несчастные случаи не редкость.

– Не забывайте – двое из этих ребят воевали в «горячих точках». Поправьте, если я что-то не так поняла.

– Нет, Ева, вы как раз все верно поняли. Это важная деталь.

– Вы ведь криминалистику изучали, наверное? Есть в криминалистике понятие – надежный свидетель?

– Есть. И в криминалистике, и в ходе следствия. А я вас тоже спросить хотела, как специалиста. Аммиак, ну, вонючка – это что такое?

– Азотисто-фосфорное соединение.

– Продукт жизнедеятельности, натуральная органика.

– А еще проще? Совсем просто?

– Иногда дерьмо так пахнет, гуано.

– Дерьмо, отходы жизнедеятельности биоорганизма.

Катя подавилась ванильным латте. Закашлялась – ну совсем как тогда полковник Гущин.

– Ева, вы поверили в то, что они нам рассказали? – спросила она, отдышавшись.

– Я нет, – быстро сказала Катя. – Но я… мало ли, я и ошибаться могу. Вы специалист, вы поверили?

– Я верю в то, что мы пока не знаем, с чем мы имеем дело, – сказала Ева. – Но, учитывая всю совокупность данных – показания очевидцев, материальные улики, – явно с чем-то живым.

Катя отметила тут четвертое обстоятельство: ее коллега снова изъясняется скорее как юрист, а не как биолог-ученый. «Улики», «показания очевидцев».

– Ева, вы смотрите передачу «Час суда»? – спросила Катя.

– Смотрю, просто тащусь иногда, до чего же интересно, я вообще обожаю все это – детективы запоем читаю, скачиваю в Интернете. Вот это жизнь, не то что у нас скукота. А что?

– Ничего, так просто, – Катя улыбнулась: вот и отгадка.

– Я, наверное, поэтому и дала своему научному руководителю согласие помогать в этом деле полиции. Только мне кажется, судя по тому ажиотажу, который начался, это дело за полицейские рамки уже вышло.

– Они, ну, эти ребята-экстремалы, описали то, что они видели, как нечто «красное, лоснящееся». Я сразу ваших голых землекопов вспомнила. А не может такого быть, что какой-то из ваших питомцев сбежал, вырос до больших размеров и разгуливает теперь по заброшенной стройке?

– Они у нас все на учете, вся колония, знаете, сколько этот проект стоит?

– Но когда они нам рассказывали о том, что видели…

– Я так поняла, что Август Долгов связывает это наше ночное происшествие с тем нападением у аэродрома. И с тем вскрытым контейнером, который вы там нашли.

– Это так далеко от Ховрина, – сказала Катя. – Я тоже так подумала, но постаралась как-то на этом пока не зацикливаться.

– А, ну да, вы же не поверили ребятам, – усмехнулась Ева Ершова и пошла к стойке заказать себе новую порцию крепчайшего эспрессо.

Потом они расстались – каждая поехала по своим делам. Катя, например, использовать свой выходной – спать, а затем приклеиться к телевизору, смотря репортажи о Ховринской больнице.

И она была сражена обилием этих репортажей. В каждом выпуске новостей снова и снова эта тема. Катя увидела, как по телевизору мелькают «экстремалы» – дочь вице-губернатора Вера, тот паренек, что был с ней, Данила Клочков, еще две девушки, которых она видела в Ховринском УВД (Пастушки), и бойфренд одной из них, оказавшийся сыном российского посла в Германии. У двух пареньков (рязанских молодоженов) центральные каналы брали интервью о том, как они «спасли дочку губернатора Подмосковья» – эта путаница уже несколько раз повторялась в эфире, видимо, телевизионщики считали, что так «горячее».

«Ховринский монстр – кто он, откуда?» – этот вопрос задал ведущий программы «Горячая десятка». «Правда или миф – верим ли мы?»

Катя зависла перед телевизором до глубокой ночи, скрупулезно записывая для полковника Гущина всю новостную информацию на диск.

Однако, как она ни прислушивалась к сплетням и слухам, к версиям, комментариям, догадкам и мнениям, выделить что-то интересное, полезное она так и не смогла.

Все смахивало на типичный информационный дурдом. Сенсацию, ахнувшую в эфире как бомба. Но любая сенсация – это развлечение для зрителей. Если где-то и имелась пояснительная информация для правоохранительных органов обо всем происшедшем, то явно не в телевизоре.

Совещание у начальника Ховринского УВД оказалось коротким, управление полиции до сих находилось в осаде журналистов.

Август Долгов распрощался с полковником Гущиным у машины, сказав, что приедет в главк к вечеру.

Небывалый и странный ажиотаж вокруг заброшенной больницы – все эти машины, новые люди, не афиширующие принадлежность к известному ведомству, настойчивое удаление ими с территории больницы гражданских служб и полиции, а также все увиденное и услышанное во время поискового рейда складывалось в уме полковника Гущина в некий ребус.

То есть пока еще никак не складывалось.

Потому что верить во что-то слепо за долгие годы службы полковник Гущин напрочь себя отучил. Но он все еще чувствовал, помнил тот тошнотворный запах. И это обстоятельство перетягивало на себя все.

Можно сто раз услышать, можно один раз увидеть – и все равно не поверить глазам своим. Но если хоть на мгновение учуешь носом, то…

Где-то в глубине подсознания эта вонь – вестник недавнего присутствия во тьме заброшенного корпуса чего-то живого, большого, опасного – засела занозой.

Домой – спать, завтракать, ругаться с женой – полковник Гущин не собирался. В половине девятого предстояло докладывать ситуацию насчет спасения вице-губернаторской дочери и ее товарищей-студентов начальнику главка на оперативке. Полковник Гущин отправился в спортзал и долго с наслаждением стоял под горячим душем, густо намыливая свое тучное тело и глянцевую лысину, словно страшась того, что вонь прилипла к нему, как смола, на веки вечные.

Посвежевший, побрившийся в кабинете электрической бритвой, он постарался изо всех сил начать свой рабочий день как обычно. Словно и не бродил ночью по призрачным коридорам Ховринки-Амбреллы.

После оперативки он позвонил в Райки – опросили тамошние сотрудники персонал аэродрома по поводу изъятых видеопленок или все еще с армией отношения выясняют?

– Улетучилась армия как дым, Федор Матвеевич, – сообщил начальник местного розыска.

– Как это улетучилась?

– А вот так, моментально. Колонну из бронетранспортеров и грузовиков с солдатами ГИБДД рано утром видела на проселочной дороге. Они уходят, сняли оцепление, и аэродром снова работает. В округе теперь ни одного военного. Я только что сам с аэродрома, опросил диспетчера и техников по поводу того вашего фигуранта на пленке.

– Лыков его фамилия, Иван.

– Они фамилию не знают, но помнят его отлично. Он приезжал в Райки на машине как раз перед закрытием аэродрома, ну когда они клиентов с грузом ждали – в тот день, когда те полет отменили по неизвестным для них причинам.

– Ага, точно пятница. Лыков приезжал на аэродром с тем же намерением.

– С каким намерением? Самолет зафрахтовать?

– Вертолет. У них в ангарах два вертолета старых, но на ходу, то есть на лету еще. Он показал им свое летное свидетельство, допуск к полетам. Спрашивал, сколько стоит полетать один час.

– Ну да, он хотел прямо сразу, понимаете? Сесть за штурвал и взлететь. Но они ему отказали. Вертолеты в ангарах, неподготовленные. Их, по инструкции, надо готовить за несколько часов.

– И долго он там находился на аэродроме?

– Не очень долго, но потом они видели его машину на шоссе. Она проехала сначала в одну сторону, затем обратно. Словно он кого-то ждал или искал.

Гущин поблагодарил Райки за хорошие новости.

Весь этот день он усиленно занимался другими делами – ограблением банка в Подольске со стрельбой и старым убийством финдиректора строительной фирмы, по которому в Матросской Тишине уже сидел обвиняемый.

Но все, кто в этот день заходил к нему в кабинет – сыщики, следователи, помощник прокурора, – спрашивали его, смотрел ли он телевизор. По всем каналам в новостях после «правительственного блока» шел блок сенсации – события вокруг Ховринской больницы.

А в шесть часов вечера, когда часть сотрудников главка уже спешила на выход, явился Август Долгов. В новом костюме, свежий, подтянутый, поджарый и до ужаса энергичный. Будто и не было никакой бессонной странной ночи в Ховринке. Полковник Гущин, у которого от блужданий в темноте среди битого кирпича, выбоин и ям адски болели ноги и мозжили все кости, с завистью смотрел на этого засекреченного делопута. Словно эти двужильные из Четвертого управления никогда не спят, словно у них там вместо селезенки запасная батарейка и портативный счетчик-компьютер в башке.

Ну кто мог оставаться дома в такую ночь? Никто! Кто мог спать, когда слава, громкая слава как собака уже лизала вам пятки?

Даня Клочков по прозвищу Душечка, успевший лишь принять душ на съемной своей квартире, перехватить чашку кофе и пиццу в кафе и раздавший уже пять… нет, шесть интервью разным телеканалам и радиостанциям, к одиннадцати вечера отправился в ночной клуб «Стрелок Телль», располагавшийся в одном из ближайших к Плехановскому институту переулков рядом с Садовым кольцом.

Это место, облюбованное многими поколениями студентов «Плешки», даже в дни летних каникул всегда полно под завязку. И сейчас там уйма народа – ведь клубиться летней ночью надо легко, без напряга.

Возле «Стрелка» тоже дежурили корреспонденты. Они увидели Даню-Душечку, узнали мгновенно, метнулись к нему. Но он до такой степени уже устал молоть языком, рассказывая о приключениях в Ховринке, к тому же там, в «Стрелке», у него имелось неотложное дело, так что он лишь надвинул пониже на глаза капюшон худи и нырнул мимо охранника в гостеприимно распахнутую дубовую дверь.

Едва подошел к барной стойке, как и тут его заметили сразу, окружили – приятели, однокурсники из тех, кто ошивался летом в Москве и тоже просто не мог сидеть дома в такую ночь, совершенно незнакомые пацаны. Все галдели как на пожаре, стараясь перекричать музыку на танцполе:

– Чувак, привет! Круто, чувак!

– Чувак, а что там было-то с вами?

– Чувак, жесть! Видел тебя по телику утром!

– Данька, не тяни, рассказывай!

– Душечка, братан, я тащусь, это что, все правда? Кого вы там видели? Кто на вас напал?

– Брат, подожди, я выпить хочу. Пацаны, погодите, ну выпить-то мне можно сначала?

Даня-Душечка еле пробился к стойке бара, вокруг него сразу образовалось плотное кольцо жадных слушателей.

– Старичок, ну наконец-то, я тебя тут уже целый час жду!

Даня-Душечка оглянулся – ба, приятель и компаньон Вася Азаров собственной персоной, возбужденный, красный от выпитой текилы, а может, от зависти, что не ему выпала такая шумная мгновенная популярность.

– Ты мне сначала должен все рассказать, мне! – ревниво выпалил Азаров. – Пошли все вон, чуваки, мне надо с другом поговорить.

– Это ты мне сначала скажи, почему на Клинскую не пришел? – спросил Даня громко. – Мы тебя всей группой там ждали знаешь сколько?

– Ты же видел, я тачку ремонтировал. А когда уже гараж запирал, притащились эти, ну которые «волки», срочный ремонт – у одного мотоцикл заклинило. Скажи, мог я «волкам» отказать? Это же почти пятьсот баксов сразу вслепую!

Даня лишь покачал головой: «волки» – байкеры, люди капризные, если приезжают насчет срочного ремонта, то ждут, чтобы их обслужили мгновенно, иначе так отметелят – не встанешь.

– Надо было к черту их сразу послать и к тебе гнать на Клинскую, – сказал Вася Азаров завистливо и тоже громко. – У вас там вон какие дела. Что за чушь болтают, что вас там чуть монстр не загрыз? Нет, что, правда? Дань, правда? Ну мне-то, своему компаньону, скажи – или все для интервью бережешь?

– Надо было с нами ночью идти, – ответил Даня-Душечка. – Я так тебя ждал там, чудило.

– Дак я… ясен пень… Я сам многое бы отдал, чтобы там с вами быть. Но что все-таки случилось? Можешь мне, своему другу, членораздельно объяснить?

– Членораздельно не сейчас, членораздельно позже, Васька, – Даня-Душечка вытянул шею и смотрел куда-то мимо друга в сторону танцпола.

Он узрел Веру Холодную! Тоже в шумном окружении приятелей и приятельниц Верка – ну просто прелесть в открытом без бретелек коротеньком золотом платьице со стразами, которое чуть-чуть ей маловато, но так соблазнительно обтягивает и ее пышные бедрышки, и эти умопомрачительные упругие сиськи, которые он не раз и не два ощутил там, во тьме коридоров, когда Вера так доверчиво льнула к нему.

И какой, на фиг, Смайлик Герштейн, оккупировавший койку в «Склифе», кто о нем помнил сейчас, в эту ночь славы и популярности, взлетевшей до небес на всю страну.

О, Вера, если и стоило стараться, рисковать там, во тьме Амбреллы, то только ради твоей улыбки, твоих золотистых волос, этих вот ямочек на пухлых щеках.

– Даник, иди сюда! Я знала, что ты придешь.

Она помахала ему с танцпола, и Даня-Душечка, сунув недопитую стопку с текилой Васе Азарову, ринулся к ней.

Их тут же щелкнул на камеру вынырнувший откуда-то из толпы шустрый папарацци, проникший в ночной клуб.

Вера, смеясь, поцеловала Даню-Душечку в щеку, а он, обняв ее за полные плечи, ощутил под рукой… пластырь.

– А, пустяки, ссадины заживут, – Вера, изогнувшись, попыталась посмотреть назад – спина, содранная о пол Амбреллы, вся залеплена пластырем. – Я не комплексую по этому поводу, даже специально это платье надела. Пусть видят, пусть все видят. Предки мои совсем очумели, знаешь – не верят. Папа домой меня привез утром, и они с матерью сначала все – ой, ой, дочура ты наша, да что случилось? Я им все рассказала, все без утайки, что мы видели там – пусть всего мгновение в свете фонаря, но видели же! А они как те менты из полиции – чушь, бред. Потом каждый за свою пилу взялись – папуля за свою, мать за свою: что ты там принимала, какую наркоту? Они тебя там изнасиловать хотели всей группой, да? Ну ты представляешь? Никакого воображения у них, одна пошлость на уме. Ну, я и послала их подальше – и папулю, и мамулю. Поехала на нашу с Венькой квартиру, а потом налетели эти с телевидения. И как начали меня снимать! Слушай, мы в блогах в Интернете лидируем по упоминаниям, и в Твиттере тоже, и в новостях нас показали. Это же слава, Даник, ты понимаешь, это слава. Это круче, чем конкурс красоты выиграть. И все это потому случилось, что ты и Васька Азаров позвали меня на эту ночную экскурсию туда, – глаза Веры сияли. – Это все благодаря тебе. И ты меня там спас. Эти тоже, которые из Рязани, но они бы все равно дороги не нашли назад, а ты нашел – спас меня, вывел оттуда и подарил такую вот славу. Даня, Данечка мой…

Все поплыло у Даня-Душечки перед глазами – танцпол, диджей, стойка бара, потому что подвыпившая, экзальтированная, пахнувшая духами, сияющая, счастливая Вера Холодная обняла его за шею пухлыми ручками и прижалась пухлыми сладкими губками к его враз пересохшим (у мужиков всегда во рту пересыхает в такие вот моменты) губам!

Их поцелуй заснял на камеру папарацци. А потом Вера увлекла его в сумрачную гостиную на мягкие диваны, где обнимались парочки.

Уходя за Верой в этот приют любви, Даня-Душечка оглянулся – Вася Азаров, уже тоже совсем-совсем пьяненький, смотрел ему вслед. Что ж, завидовать могут даже лучшие друзья!

– Это вторая часть документов проверки в дополнение к той, которую я привез вам вчера вечером.

Это первое, что Катя услышала, постучав и тут же открыв дверь в кабинет полковника Гущина на следующее утро.

Встала она рано и, пока завтракала и собиралась на работу, включила телевизор – как там наша сенсация? Но утренний выпуск новостей ни словом не обмолвился ни о «ховринском монстре», ни о чем-то подобном. Складывалось ощущение, что, взорвавшись как бомба, сенсация не то чтобы сошла на нет, а временно попритихла. Выжав все возможные источники информации, не получив внятных официальных комментариев, увязнув в слухах, журналисты выжидали, чтобы при малейших новостях вновь замолоть языками в эфире.

В кабинете Гущина сидел Август Долгов. Коллеги рассматривали что-то на экране ноутбука Долгова с великим вниманием. Рядом на столе лежала початая плитка шоколада. Август Долгов по-прежнему не мог «думать» без сладкого. Но Катя отметила, что полковник Гущин шоколад тоже жует – задумчиво так и меланхолично, как старый верблюд, пережевывающий верблюжью колючку.

Естественно, такой вопрос она вслух не задала. Но Август Долгов, мгновенно сориентировавшись, это ведь был его ноутбук и его наработка, пояснил:

– Я проверил полетные документы, представленные фирмой в дирекцию аэродрома «Райки», когда они нанимали самолет.

– Вы установили личность того загадочного гражданина Петрова, который приезжал с документами?

– Нет, личность я не установил, а документы наполовину подлинные, наполовину липовые.

– Как это? – спросила Катя, заглядывая в ноутбук. Но там она увидела не снимок бланка или сертификата, а какую-то электронную абракадабру.

– Подлинное разрешение на полет и допуск, а вот выдано все это на основании запросов и документов липовой, несуществующей фирмы «Фион».

– То есть вы, Август, хотите сказать… – полковник Гущин отломил от плитки новый кусок и подвинул шоколад Кате: – Налетай, угощайся.

– Я хочу сказать, что напрашивается два вывода. Либо они там в этом несуществующем «Фионе» ловко всех обманули, даже службу контроля за полетами, либо… тот, кто выдавал документы, отлично знал, кому он их выдает. А бумажки так – для прикрытия, для отчетности аэродрома «Райки».

Катя села в кресло за длинный совещательный стол в кабинете полковника Гущина.

– Значит, и эта нить для нас оборвана? – спросила она.

– Не совсем. У меня тут одна хакерская штука, правда, это не совсем законно, – Август Долгов хмыкнул. – То есть совсем незаконно – взлом компьютерной банковской системы.

– Я в этих тонкостях ничего не понимаю, – буркнул Гущин. – Вы же не сейф их в банке взломали и влезли туда, а эти финтифлюшки компьютерные… что вы узнали, тут какой-то код, цифры сплошные, буквы.

– При проверке мы попытались отследить все этапы прохождения проплаты услуг аэродрома и аренды. С какого счета деньги поступили на счет летной ассоциации. Что интересно, использована многоступенчатая система проплаты счетов. Но изначальный счет заказчика вот он, – Август Долгов забарабанил по клавиатуре ноутбука, и на экране возникли цифры и буквы. – Мы и это пробили, проверили. И оказалось, что это один из счетов корпорации «Биотехника» – Biotech.

– Никогда о такой корпорации не слышал, – сказал Гущин. – Наша или совместная фирма?

– В Интернете есть лишь краткое описание, и сайт у них имелся, но сейчас он заблокирован, – сказал Долгов. – Там никогда не было смешанного капитала. Судя по имеющейся у нас информации, корпорация начала испытывать сильные финансовые затруднения примерно год назад, мировой кризис – что вы хотите, не до инвестиций и не до глобальных инновационных разработок. На данный момент они полные банкроты, и корпорации фактически в юридическом смысле уже не существует.

– А чем они занимались? – спросила Катя.

– Из открытых проектов прошлого у них, пожалуй, самый известный и афишированный – это поставки научного оборудования для антарктической станции «Восток». Об этом в прессе писали несколько лет назад. Это их единственный открытый проект, все остальные закрытые – в этой области мы располагаем скудной информацией.

– Оборонные заказы, что ли? – прямо спросил Гущин.

– Скорее военные разработки будущего. Мне удалось узнать лишь об одной – они там в «Биотехнике» изобрели и запатентовали аудиовизуальный блок на основе термодатчиков.

– Сынок, то есть я хотел сказать… коллега, попроще говорите, – Гущин жевал шоколад.

– Аудиовизуальный блок превращает любой живой объект любых размеров, даже небольших, в живую станцию передачи информации на расстоянии. Вживляются платы слежения и камеры. В «Биотехнике», по слухам, так экспериментировали с птицами, дельфинами, собаками. Все для воздушной, наземной и водной разведки. И заметьте, такого разведчика, нашпигованного электроникой, не засечет ни один радар, ни один часовой – подумаешь, птица летит или собака бежит мимо военного объекта.

– Шпионская дрянь, – сказала Катя. – Общество защиты животных по судам бы их затаскало.

– Кого из этих господ у нас может затаскать по судам общество защиты животных? – хмыкнул Гущин.

– Судя по этому счету, заказчиком полета в Райках была именно корпорация «Биотехника», – сказал Август Долгов. – Или то, что от нее после банкротства осталось. Если мы докажем, что те машины в лесу на шоссе принадлежали им, что контейнер тоже их, то напрашивается вывод. Они что-то тайком пытались вывезти. А им кто-то помешал.

– Август, тут все у вас логично, – сказала Катя. – Но почему вы связываете инцидент в Райках с тем, что ночью случилось в Ховринской больнице?

Долгов молчал, потом выключил компьютер.

– Я так и не понял до сих пор, что там произошло. Вот, может, запись с телевизора гляну, что ты сделала, – Гущин усмехнулся. – Вообще стар я уже для таких приключений. Это как фильм «Парижские тайны», я его пацаном смотрел, там Жан Маре все по канализации шастает, кого-то там ловит. А мы вот никого в этой чертовой развалине не поймали. И не видели никого. Только учуяли.

– Да, тот запах… – Долгов достал из кармана нового щегольского пиджака бумажную салфетку и вытер липкую от шоколада руку. – Мы когда допрашивали этого паренька, ну, их вождя-заводилу…

– Клочков его фамилия, Даниил, я себе записал, – сказал пунктуальный в таких делах Гущин.

– Да, так вот он признался, что сначала просто дурил этих своих ходоков, пугал их всячески. А потом, когда они увидели объект, они все и он в том числе испугались всерьез.

– То, что они не на шутку перепугались, это прямо в глаза бросалось там, в Ховринском управлении, во время их допроса. А затем они начали давать интервью. Рассказы один чуднее другого, вы послушайте, что они говорили, я все вчера записала, – Кате хотелось, чтобы они оценили ее работу.

Но Август Долгов, кажется, думал совсем о другом.

– Надо бы повторно допросить этого Клочкова, – сказал он. – Может, он вспомнит еще какие-то детали, факты?

Кате показалось, что Гущин (неизвестно о чем размышляющий в процессе поглощения шоколадной плитки) скажет: этим вы и займитесь, коллега.

Но Гущин приказным тоном объявил:

– Поедем прямо сейчас снова туда.

– В Ховринскую больницу? – испугалась Катя.

– Нет, в Райки, на аэродром. Он снова открыт, работает. И военных там уже нет. Нитка, говоришь, оборвалась, след мы потеряли? – он обращался к Кате. – Тут такой след интересный замаячил, что же вы, молодежь, ребятки, его проворонили-то?

– О чем вы говорите, Федор Матвеевич? – спросила Катя.

– Да эти заказчики полета из «Биотехники» чем занимались, каким проектом? «Востоком» в Антарктиде. А этот парень Лыков Иван с пленки, который в ту самую пятницу, когда они полет почему-то отменили, вдруг явился в Райки немедленно вертолет зафрахтовать, он где работал? Что там твой приятель Мещерский о нем говорил? На антарктической станции «Восток». Инженер он, полярник. Это что, не нитка вам из клубка? Кстати, он помогать вроде как нам взялся, этот твой приятель Мещерский. Что он про Лыкова, родственника своего, узнал?

– А он мне еще даже не звонил, – Катя внезапно встревожилась. – И я тоже ему не звонила. Тут сразу столько событий. Я сейчас же позвоню.

Она набрала номер Мещерского. «Абонент временно недоступен». Катя сотню раз слышала такие вот операторские отговорки, но на этот раз сердце ее отчего-то сжалось.

– Он хотел его разыскать по старому адресу, – сказала она.

– Так, может, разыскал? – как-то двусмысленно спросил Август Долгов. – А что это за Лыков? Новый фигурант? Почему я о нем до сих пор не слышал?

Гущин позвонил своему водителю – мол, мы сейчас спускаемся, едем срочно в район.

Катя потом, уже после, думала обо всем этом. Вот говорят – оперативное чутье… И в этот раз оно полковника Гущина не подвело. Знали бы они, садясь в полицейский джип, какие приключения у них впереди!

Они уже подъезжали – позади шоссе, съезд в сторону поселка, синий указатель с надписью «Биокомбинат», до аэродрома «Райки» оставалось пять километров – скоро и тот самый разрушенный мост, где срочно начались восстановительные работы.

Но вдруг события приняли неожиданный оборот – включилась, захрипела рация:

– Федор Матвеевич, это Усольцев из Райков, я дежурному в главк звонил, сказали, вы к нам? А у нас новости.

– Какие? – Гущин напрягся.

– Источник на аэродроме докладывает… мы же информатора там заимели с прошлого раза, еще до того как военные все зарежимили, – Усольцев, начальник местного розыска, явно хвалился содеянным. – Так вот он только что звонил: фигурант с пленки как раз сейчас на аэродроме и снова договаривается насчет аренды вертолета – час полета с пилотом аэродрома, и у них там вертолет готов, видимо, он заранее все заказал по телефону.

– Лыков прямо сейчас на аэродроме?

– Так точно, Лыков, это вы его фамилию установили. А у нас там информатор на летном поле. Я посылаю туда наряд. Задержать его?

– Ни в коем случае, – сказал Гущин, – если там у него все на мази, пусть они с пилотом взлетают. Мы уже совсем рядом с аэродромом, но одним нам за вертолетом не уследить. Передайте всем постам ППС и ГИБДД, всем сотрудникам, я хочу знать, где появится вертолет, – пусть отмечают все места, где его видели в течение часа. – Гущин дал отбой рации, глянул на своего водителя, и тот понял без слов – прибавил скорости под сто двадцать.

Катя, сидевшая рядом с Долговым на заднем сиденье, с удовольствием отметила, что на этот раз спецагент в процесс не вмешивался, лишь закусил нижнюю губу, о чем-то напряженно раздумывая.

– Почему я слышу об этом вашем Лыкове впервые? – спросил он. – И он что, правда работал там, на «Востоке»?

Катя тут же поведала, что слышала от Мещерского. И добавила, что Иван Лыков в прошлом проходил подозреваемым по делу об убийствах в подмосковном Лесном. Но оказалось, что он ни при чем, лишь страстно, преступно влюблен в собственную старшую сестру.

– Из-за этого он в Антарктиду и уехал по контракту, замуровал себя во льдах, – сказала Катя. – Так Сережа Мещерский считает.

– А это кто такой? – спросил Долгов. – Тоже бывший фигурант?

– Это мой товарищ детства, – сказала Катя. – И с ним вечно что-то случается, – она снова и снова набирала номер Мещерского: «абонент временно недоступен». – Представляете, Август, когда «Прогресс», ну, космический грузовик шарахнулся на Алтае, так он и там оказался чуть ли не в эпицентре событий. И потерял там своего друга.

– Внимание – воздух! – внезапно зычно объявил Гущин. – Вертолет!

Они уже подъезжали к Райкам, а вертолет – небольшой, ну прямо этакая изящная стрекоза со стеклянным колпаком-кабиной, как раз взлетал и взял курс… прямо на их машину.

– Куда он? К нам? – Катя высунулась в окно.

– Нет, мимо, в сторону… к лесу летит.

Они вышли из машины. Вертолет пророкотал над ними винтами и начал удаляться, потом взял вправо. И скрылся из вида.

– И куда мы поедем? – спросила Катя.

Гущин облокотился о капот, закурил – он явно ждал. И вскоре вертолет снова появился – уже со стороны поселка. А затем, плавно развернувшись, полетел в направлении…

– Едем на место происшествия, – скомандовал Гущин.

Они сели и начали разворачиваться – дорога-то по-прежнему в объезд из-за взорванного моста, а это солидный крюк.

Где-то в стороне они слышали рокот, он то приближался, то удалялся.

– Кружит. У здешнего летчика мастерству учится или что-то тут ищет? – Гущин делился мыслями.

Но Август Долгов и на это не откликнулся, он то и дело выглядывал в окно. Катя видела – происходящее его сильно беспокоит.

Они выехали на ту же дорогу к аэродрому, но только с другого конца. Вон и то самое место, еще обрывки полицейской ленты болтаются на деревьях. Машины, покореженные выстрелом из гранатомета, уже убрали, тот контейнер тоже… кстати, а где он сейчас?

– А где тот стальной ящик? – спросила Катя.

– То есть как где? В ЭКУ, криминалисты там над ним колдуют, жду со дня на день заключения самого полного, – Гущина сейчас занимало другое – он, как и Долгов, тоже высунулся в окно.

Вертолет пролетел низко над лесом, над дорогой, почти над самыми их головами. Катя увидела, что в кабине двое: пилот и пассажир.

Вертолет снова описал небольшой круг и полетел к федеральному шоссе, почти в том самом направлении, в котором они тогда бежали следом за служебно-розыскной собакой, когда она обнаружила труп и затем вывела их на дорогу в сторону Москвы, где след и оборвался.

– Там, куда он летит, так называемое поле орошения, – Долгов следил за вертолетом-стрекозой. – Я на плане застройки района смотрел. Так вот там никакой застройки… поля орошения, недалеко отстойник-коллектор и спуск в канализацию… Слушайте, а куда он делся? Вы его видите?

– И не вижу, и не слышу. – Гущин махнул шоферу, чтобы тот остановился.

Все тихо, ни машин, ни прохожих на проселочной дороге. Лишь тот самый синий указатель «Биокомбинат» на обочине.

– А что это за биокомбинат такой? – спросила Катя. – Сколько раз мимо тут проезжали.

– Бывшее производство, сейчас там все заброшено, – сказал Август Долгов.

– Ой ли, все? – хмыкнул Гущин.

– Теоретически можно будет проверить, но где вертолет? Может, он вернулся на аэродром? – Август Долгов смотрел в небо – синее, высокое небо.

Они медленно поехали в сторону биокомбината. Вдоль шоссе ни строений, ни бензозаправок, только лес. Затем словно из земли выросли гнилые столбы с остатками сетки и колючей проволоки. Когда-то территорию окружал забор. Ржавый шлагбаум был поднят, деревья расступились, открылся огромный пустырь и низкие бетонные бараки – корпуса. Катя поняла, что Август Долгов прав – все тут заброшено уже, наверное, больше десятка лет.

И вдруг они услышали рокот. Вертолет-стрекоза снова взлетал, поднимался над крышей барака.

– Пилот теперь один, видите, он там один, – крикнула зоркая Катя. – А где пассажир? Где Лыков?!

Они домчали до бараков по разбитой, растрескавшейся от времени и непогоды бетонке.

– Вертолет садился там, позади зданий, давай туда, – скомандовал шоферу Гущин.

На большой скорости объехали бараки с тыла – действительно, тут что-то похожее на заброшенный плац или автостоянку, на которой разбросаны ржавые пустые бочки, изъеденный коррозией автомобильный кузов, и никаких следов присутствия человека.

– Пилот его высадил, возможно, здесь, это означает, что он где-то в здании, – сказал Долгов.

– Лыков, Иван! – крикнула Катя по-простому. Чего в прятки-то играть?

Заскрипела створка железных ворот цеха или бывшего склада. Но никто не вышел, не показался.

– Что он тут забыл? – спросил Гущин, озираясь. – Так, ладно, я звоню в местный отдел, пусть присылают наряд, быстро здесь все обыщут.

– Подождите, мы сначала все сами осмотрим, ваша команда только затопчет все следы. – Август Долгов кружил по плацу, как гончая (избитое выражение, Катя это признавала, но у Долгова и правда вид сейчас охотничьего пса, взявшего след!).

– На бетоне, конечно, ничего, полный аут… а вот тут мягкая почва, и что мы видим… тут след протектора грузовой машины, – объявил Август Долгов, присел на корточки, потрогал рукой грязь, – и давность, судя по состоянию грунта, не менее трех-пяти дней.

– Машину подогнали к бараку, к этим вот разбитым воротам? – спросил Гущин, тоже разглядывая след протектора.

– Я думаю, грузовик загнали внутрь, – Август Долгов поднял с бетонного пола комок глины и, постояв на свету, на пороге, скрылся в сумраке цеха или склада, или барака…

Катя готова была как угодно обозвать эти мрачные развалины, но только не входить туда внутрь (хватило с нее Ховринки, ох как хватило!).

Полковник Гущин огляделся по сторонам, тяжко вздохнул и тоже пошел к воротам. Кате хотелось, чтобы в этот момент объявился этот чертов Ванька Лыков (если он покинул вертолет во время посадки, то зачем? И чего ему прятаться? Если он ни при чем? Если он ни в чем не виновен, чего ему скрываться?!).

Шофер Гущина остался у машины. И вид имел такой, что, мол, это ваше приключение мне что-то не нравится.

Катя, собрав остатки здравого смысла и храбрости, поплелась следом за коллегами. И ничего уж такого особенно жуткого – внутри барак оказался пустым, грязным и гулким.

Как и в Ховринке – бетонные стены все в трещинах и лишаях, крыша с зияющими дырами, осколки стекла под ногами, известка. У дальней стены – какие-то огромные емкости вмонтированы в пол. Из металла, и он хоть и тронут коррозией, но еще крепок. И крышки на емкостях с вентилем-запором, как на подводных лодках.

Август Долгов снова присел на корточки, затем опустился на колени. Кате показалось – вот сейчас этот спецагент, как Шерлок Холмс, вытащит из кармана пиджака увеличительное стекло и поползет, поползет…

– Когда ваши приедут, тут надо будет все обработать составом и потом просветить, – сказал он.

– Подозрение на кровь? – Гущин сразу же подошел, низко согнулся, тяжело задышал – трудно такому толстяку. – Да, вы, кажется, правы, тут вот… бурое, похоже… но мы можем ошибаться. Обработаем все составом и просветим, сразу картина станет ясной.

– Давайте прямо сейчас попробуем открыть вот эту емкость, – Август Долгов указал на ближайший из металлических цилиндров, вмонтированных в пол.

Они с Гущиным подошли и попытались повернуть вентиль. Безрезультатно.

– Тут все заржавело давно, – Гущин побагровел от натуги. – Нам это одним не своротить. Да и если рассуждать логически, если заржавело, значит, давно никто не пользовался, не открывал.

– Попытаемся просто сдвинуть крышку, – Август Долгов уперся в железный край ладонями.

– Тут не завинчено, помогите сдвинуть крышку.

Гущин присоединился, подналег. Тяжелая металлическая крышка поддалась, и помещение наполнилось запахом смерти и разложения.

Гущин заглянул в образовавшуюся щель.

– На дне тела. То, что мы так долго искали, – голос его мгновенно охрип. – О боже, это же могила!

Катя даже не стала на ЭТО смотреть. Сразу вышла на воздух, на заброшенный плац. На улице она и провела последующие несколько часов, когда эксперты-криминалисты и сотрудники оперативно-следственной группы, вызванные Гущиным, осматривали барак. Когда же страшную находку подняли, она узнала, что жертв – четверо. И у всех без исключения смертельные пулевые ранения.

Противный, какой-то металлический привкус во рту. В полудреме Сергей Мещерский пожевал, пошлепал губами. Фу!

Потом с усилием приоткрыл один глаз. Потолок высокий, в трещинах. Выцветшие обои бог знает каких годов, когда-то зеленые, а теперь «лысого» цвета.

Место незнакомое. А сам он раскинулся на подушках софы, покрытой ковром. И чувствует, что его вот-вот стошнит.

Он сел, щурясь на белый свет за окном без штор. Комната. Ну совершенно незнакомая комната. Правда, что-то брезжит в подсознании, вроде бывал тут когда-то, очень давно.

На обоях – пятна «лысин» более темного цвета.

Мещерский оглядел комнату снова и понял, что он в гостях у Вани Лыкова до сих пор.

Ну конечно! Но это ж надо так напиться…

Тихо в квартире. Никого. Мещерский сполз с дивана и, шатаясь, почесал в ванную. Соображалось из рук вон плохо. Это ж надо допиться до таких чертей, с другом, с дальним родственником, с героем-полярником…

Он сунул голову в раковину, под струю прохладной воды. Потом начал умываться, фыркать, намыливать щеки, бороду. Вода текла ручьем, но соображалось по-прежнему туго.

А разве мы столько пили, столько квасили с Ванькой Лыковым?

Из ванной Мещерский пропутешествовал на старенькую облезлую кухню. Ремонт тут не производили давно, оно и понятно – хозяин во льдах Антарктиды.

На столе – пустая бутылка водки. Одна.

Мещерский повертел ее в руках. Потом обратил внимание на кофейные чашки.

Глянул на наручные часы и не поверил своим глазам, подошел к окну – солнце вечернее. Время почти шесть вечера!

Как же так? Неужто он проспал в отключке у Лыкова целый день?

С усилием начал припоминать – ждал вечером у дома во дворе в машине, наконец появился Лыков.

Странная встреча в четыре утра под тусклым дворовым фонарем. И вид был у Ваньки Лыкова как у вампира.

Потом они поднялись сюда, в квартиру. Для чего? Конечно, чтобы выпить за встречу. И Лыков достал эту вот бутылку водки из холодильника. Они сели, дернули по стакану и начали толковать…

Нет, перед этим Ванька предложил сварить кофе по-турецки, потому что уже начало светать и…

Мещерский понюхал чашку с остатками кофейной гущи. Чем-то тянет, какой-то приторный аромат, кроме горького, кофейного.

Чем князь Лыков опоил своего дальнего родственника князя Мещерского? Как там в летописях-то…

Мещерский прошелся по тесной квартирке. Ни записки, ничего. Везде пыль. Похоже, Лыков сюда приходит лишь ночевать, и то, может, не каждую ночь.

И где он, интересно, сейчас?

Мещерский сунулся искать свой мобильный. Темный дисплей. Сначала он подумал, что села батарея, но, когда попробовал включить, телефон заработал. А это означало, что мобильник отключили. Специально.

Чувствуя необычную слабость и головокружение, Мещерский направился к входной двери. Может, Лыков запер его на ключ? Но нет, дверной замок открылся легко, и Мещерский вышел на лестничную клетку к лифту, захлопнул за собой дверь.

Лишь на улице ему стало лучше, дурман в голове слегка рассеялся. Он подошел к своей машине, и вдруг вся картина рассветных посиделок за водкой и кофе возникла в его памяти на одно-единственное мгновение – так ясно и четко.

Лыков сообщил, что вернулся со станции «Восток» еще весной. И после этого он не говорил ничего, лишь предложил сварить кофе по-турецки. Мещерский видел всю эту сцену – как он держит чашку, как попивает горячий кофе и как у него практически сразу начинается словесный понос. И он как зомби рассказывает внимательному Ване Лыкову все, все – и про пленку на аэродроме «Райки», и про то, что Катя и полковник Гущин попросили «срочно разыскать тебя», и про тот кошмар на шоссе у аэродрома с расстрелянными машинами, лужей крови на траве и контейнером, похожим на вскрытый погребальный саркофаг.

Видение пропало. Мещерский пожалел, что не захватил с собой из квартиры чашки с кофейной гущей для экспертизы. Чем там опоил, угостил князь Лыков своего приятеля? Что добавил – кокаин или что-то более современное, продвинутое, быстро развязывающее язык?

Но дверь квартиры захлопнулась. И теперь ведь хрен докажешь.

Мещерский чувствовал злость и усталость.

Прошлые давние дела в подмосковном Лесном, видно, за все эти годы не выветрились из памяти героя-полярника. Лыков помнил, что тогда Мещерский активно помогал Кате и милиции… нет, только Кате (но она же действующий сотрудник, офицер). А ведь тогда Лыков ходил в подозреваемых.

Из прошлых событий он извлек для себя урок.

Что ж, надо отдать должное его ловкости и цинизму. Он получил для себя все ответы разом – зачем это старый приятель… бывший друг караулит его ночь напролет у дома, словно соглядатай.

Помимо того, что все жертвы имеют пулевые ранения, ставшие причиной смерти, Катя в тот день… нет, уже вечер узнала и еще два важных факта.

– Они упакованы. Завернуты в целлофановую пленку все вместе, как кокон. И сверху дыры в этой упаковке, причем пленка вертикально растянулась под тяжестью, – Гущин говорил это в машине по дороге в Москву. За окном – темная ночь. – Эксперты наши пока в недоумении – для чего все это. А вас, коллега, это ни на какие мысли не наводит? Вы же там обнаружили следы грузовика и то, что он внутрь въезжал, предположили.

Август Долгов выглядел очень усталым и мрачным. И каким-то естественным, ну, в общем, нормальный обычный опер, вымотавшийся как черт, разом растерявший все свои прежние фишки и приколы – латынь, патологическую любовь к сладкому на месте происшествия, глубокомысленные сентенции. Все эти долгие часы он работал внутри барака вместе с опергруппой наравне со всеми.

– Тот кран, рухлядь, как вы назвали, – сказал он, – возможно, потребовался не для выгрузки контейнера, раз там механизм специальный в машине, а для погрузки. Трупы упаковали так, чтобы удобно было подцепить краном, и на том погрузчике доставили сюда. В емкости же кислота еще осталась. Растворить полностью, конечно, не удалось, но тела теперь в таком состоянии, что их никто никогда не опознает.

То, что в емкостях на дне кислота, это и был второй важный факт. Вывод напрашивался сам собой – после нападения на машины, так и не доехавшие до аэродрома, трупы жертв пытались спрятать и выбрали вот этот способ. Но Катя помалкивала пока что про свои выводы. Лишь молча слушала, забившись в угол на заднем сиденье.

– Итак, что мы имеем, – полковник Гущин сунул в рот сигарету. – Многое мы имеем, как ни странно. Столько фактов уже. Вот, например, что пилот вертолета показал?

Допрашивать пилота, вернувшегося на аэродром, отрядили местных оперативников. И те постарались на славу – протокол допроса на четырех листах. И схема полета, которую во всех подробностях попросили пилота набросать на карте.

– Пилот утверждает, что это был обычный учебный полет с клиентом, уже имеющим допуск и летное удостоверение, – продолжал Гущин. – Пилот, диспетчер аэродрома и наш источник информации там, на аэродроме, опознали в клиенте человека, который уже пытался нанять вертолет, – то есть нашего фигуранта Ивана Лыкова. Однако пилот показывает, что, несмотря на то, что полет длился всего двадцать минут вместо арендованного часа, клиент показал себя знающим вертолет – конечно, управление ему пилот не доверил, но судил по его замечаниям – Лыков летал прежде и умеет это делать. Наверно, там, на станции «Восток», выучился летному делу. Маршрут выбирал он сам. Маршрут примерный его мы сами наблюдали. К территории биокомбината предложил полететь он и после попросил сесть и высадить его.

– И пилота это не удивило? Что вот так внезапно полет прервался? – спросил Долгов.

– Нет, ему Лыков деньги сунул, наличкой за посадку неплановую. Пилот настаивает, что это был типичный учебный полет. Правда, после, когда наши сотрудники стали задавать уточняющие вопросы, он признался, что ему показалось, будто Лыков что-то искал конкретно в этом квадрате.

– Мы это и без показаний пилота знаем, – Долгов вздохнул. – Куда он делся-то? Хотя тут мест много, чтобы спрятаться. Патруль его ваш так и не обнаружил. Что он искал на территории бывшего биокомбината? Логично предположить, что трупы.

– Если он в Антарктике работал и «Биотехника» проекты инвестировала, так, может, у него какие-то знакомые там? – сказал Гущин. – И он ищет кого-то в том числе и среди погибших?

– Тогда получается, что он знает о нападении на машины и о том, каков был груз, вообще много чего знает в отличие от нас. И логичнее всего предположить – не сам ли участвовал в этом преступлении? – Долгов смотрел в темное окно мимо Кати. – Но нам надо начинать не с Лыкова, Федор Матвеевич, – он впервые (так показалось Кате) назвал Гущина по имени-отчеству. – В этой ситуации, при таком раскладе нам надо срочно искать подходы к корпорации «Биотехника». Пора допрашивать кого-то из них. Если только, конечно, сумеем их найти.

– Костьми лягу – отыщу, – хмыкнул Гущин. – Как это не найти их? Целая корпорация, мало ли что сейчас банкроты. Но такими делами ворочали – разработкой разного шпионского дерьма, в Антарктиду средства вкладывали, сами говорите – про это писали даже в прессе. Какая-то хрень у них сбежала – не пойми что, на людей в Ховрине бросается, пугает насмерть…

Катя с изумлением смотрела на Гущина: значит, все это время он верил, считал, что в Ховринской больнице и правда что-то было, есть!

– От них человек на аэродром приезжал, он на пленке есть, они самолет до Саратова фрахтовали, счета проплатили, пусть и через подставную фирму. Наконец, мы сегодня тела нашли. Если это их люди, их сотрудники, они их опознать должны. Пусть то немногое опознают, что кислота не сожгла. – Гущин выдернул сигарету из пачки. – Куча информации, куча улик, и чтобы нам при этом не найти подходов к этой вашей «Биотехнике»? Я завтра этим лично займусь.

Август Долгов откинулся на спинку сиденья. И закрыл глаза.

На следующий день он в главк не приехал, видимо, работал по своим каналам.

Полковник Гущин в главке тоже не появился. Катя весь день ждала новостей, заходила в управление розыска, и каждый раз ответ один и тот же – полковник Гущин в министерстве на Житной, полковник Гущин в областной прокуратуре, полковник Гущин, прокурор области и замминистра МВД на приеме у Генерального прокурора.

Среди всех этих тщетных ожиданий и надежд Катя набрала номер телефона Сергея Мещерского – где он-то? Не пора его в федеральный розыск объявлять?

Мещерский ответил – хриплый голос, как с перепоя.

– Сереж, в чем дело? Куда ты пропал? Где тебя носит?

– Катюша, ты меня извини… ты просила, я не справился… я тут всю ночь в обнимку с унитазом…

– Ванька Лыков, дьявол, мне что-то дал, в кофе подсыпал, видимо, какой-то наркотик, никак эта дрянь из меня не выйдет.

– Да, ждал у его дома по старому адресу, он вернулся поздно, ну а потом у него в квартире… он меня кинул, понимаешь, подставил. Я там целый день в отключке у него провалялся и еще до сих пор в себя никак не приду.

– Я не знаю, когда я очнулся у него в квартире, его уже след простыл.

– Давай я с тобой в больницу съезжу? – предложила встревоженная Катя. – Как ты себя сейчас чувствуешь?

– Лучше. Ты не волнуйся. Запиши его адрес. Как совсем полегчает, я тотчас к тебе приеду.

Катя пожелала ему скорейшего выздоровления, записала домашний адрес Лыкова для Гущина.

А на следующий день с утра начались странные дела.

Утром на проходной главка она столкнулась с Евой Ершовой, та по обыкновению рассеянно рылась в своей большой сумке в поисках карточки-пропуска в главк.

– Катя, здравствуйте, что случилось? Я полковнику Гущину второй день звоню, у меня результаты анализов по больнице готовы. Никак вас никого застать не могу. Вчера по мобильному меня Долгов поймал, сказал, чтобы с результатами анализов я ехала сюда, в главк.

Катя посмотрела на часы – сейчас в управлении розыска как раз начинается оперативка, а это надолго. Она завела Ершову к себе в кабинет пресс-центра, сварила кофе в кофеварке и начала рассказывать консультантше о событиях последних дней.

От волнения у Евы аж очки запотели. А может, это от горячего кофе. Она сняла их, положила на стол рядом. А Катя подумала, что очки это так, фикция… стекла там простые, а не с диоптриями…

– У вас сколько близорукость, Ева? – спросила она, протягивая руку к очкам Ершовой. – Операцию по коррекции зрения делать не хотите?

Ева Ершова оказалась проворнее, сцапала свои очки и водрузила их на нос.

– У меня почти минус четыре, – ответила она. – Операцию делать не хочу, а линзы контактные я не ношу принципиально. А что, Катя, по-вашему, очки мне совсем-совсем не идут?

– Очки женщину не то что старят, но добавляют ей солидности, учености, а порой и меняют кардинально. – Катя подлила консультанту кофе.

– Я без них как слепой крот. – Ева вздохнула. – Ну что, не пора нам к полковнику на доклад?

Катя решила – пора. Оперативку они миновали, теперь можно спуститься в розыск.

На этаже управления у дежурного по розыску она узнала, что полковник Гущин на месте и занят – только что вместе с опергруппой и каким-то свидетелем приехал из морга с опознания жертв.

– Свидетель, кажется, чокнутый, – мрачно изрек дежурный. – Явно не в себе гражданин.

Катя осторожно постучала в дверь кабинета Гущина, потом открыла. В кабинете, кроме Гущина, еще двое оперативников, один из которых печатает на ноутбуке, и свидетель – мужчина средних лет в дорогом костюме. У ног его – кейс, а в кабинете стоит сильный запах валерьянки, которую накапывает из пузырька в чашку второй оперативник.

– Это ужасно, это до такой степени страшно… дикость какая… я и не предполагал, кто же это сделал?

Свидетель в дорогом костюме дрожащими руками тянется к чашке с валерьянкой, проглатывает содержимое одним махом.

– Ужас, ужас, какой-то ужас… зачем вы заставили меня на это смотреть? Я теперь спать не смогу полгода, мне срочно надо позвонить своему психологу… разрешите один звонок!

– Конечно, звоните, и успокойтесь, посидите тут, сейчас лекарство подействует, – Гущин говорил что-то уж слишком сердобольно. – Возьмите себя в руки, нам еще о многом надо с вами поговорить.

Он увидел Катю и направился вон из кабинета, оставив оперативников в компании нервного свидетеля.

– Федор Матвеевич, доброе утро, к вам Ершова приехала с результатами тестов по Ховринке, – сообщила Катя. – А это кто же такой?

– А это тот, единственный, кого удалось отыскать из некогда могущественной корпорации «Биотехника», – Гущин совсем не шутил. – Не узнала его?

– Нет, дерганый какой-то он.

– Тот тип на пленке, который привозил на аэродром платежные документы. Якобы Петров, а на самом деле Аркадий Греков, финансовый консультант.

Гущин сказал это уже в приемной, плотно закрыв за собой дверь кабинета. Его слышали лишь Катя, Ева Ершова да, возможно, еще дежурный по розыску.

– Пусть он оклемается немного, мы же его в морг возили на опознание. Ева, ну что у нас с Ховринкой, вы что-то нашли?

– Немногое. Опять, как и на месте происшествия, следы диметилсульфоксида. Следы аммиака и глицерина тоже присутствуют, причем в гораздо большем количестве, чем в первый раз там, на контейнере, – сказала Ева.

– Все, – она изящным жестом поправила очки. – А скажите, пожалуйста, этот человек… Греков, как вы его разыскали?

– Сначала для разъяснения сложившейся ситуации, точнее, дел весьма странных, которые тут у нас творятся, я тоже сделаю сейчас один звонок, – полковник Гущин, как фокусник, вытащил из кармана мобильный телефон. – Звоню начальнику Ховринского УВД. Алло… Гущин из областного управления уголовного розыска. Вот звоню, хочу узнать, есть у вас там какие-то новости?

– Не знаю, что и сказать. Новостей-то вагон, только мы что-то в этих новостях, Федор Матвеевич, никакого участия не принимаем, – пророкотал басом мобильный. – Запретный город, как в Пекине, завелся у нас.

– Запретная территория для полиции. Не пускают нас на территорию Ховринской больницы больше.

– Военных мы здесь не видели, это у вас в Райках, как я слышал. Тут все отряды спасателей и строителей каких-то прибывают. Оцепили всю бывшую стройку по периметру. Трейлеры телевидения до сих пор дежурили, так они их оттеснили в парк Грачевку. Я с МЧС говорил, так вот спасатели эти не оттуда, не из их ведомства. А сегодня закрыли сразу две станции метро – «Владыкино» и «Петровско-Разумовскую», автобусы пустили поверху. Не слышали?

– Я в метро и не езжу давно уже.

– Вроде бы плановый ремонт систем вентиляции. А завтра эти станции откроют и закроют станцию «Речной вокзал» – тоже вроде из-за ремонта. Ищут они там что-то или кого-то. В подвалах Ховринки, в канализации и теперь вот в метро.

Гущин поблагодарил столичного коллегу за информацию, пообещав держать в курсе.

– Ну вот, это в смысле иллюстрации. А вчера пытались мы навести мосты к корпорации «Биотехника». И где я только не был – от министерства до прокуратуры, и там помочь пытались по мере сил. Но все как в глухую стену в результате уперлось. Корпорация год назад обанкротилась. Сотрудников нет, акционеры все вроде как за границей или уж не знаю где, документация финансовая отсутствует. Счета в виртуале тогда этот наш ушлый Долгов взломал, отыскал – и на том ему спасибо. Мы и этого вчера не сумели. И когда спрашивать начинаешь, дают понять – сплошные секреты кругом. А у меня пять трупов в морге. И наших сотрудников там, в Райках, едва не покалечили взрывом. С этим мне как быть прикажете?

– Как же вы все-таки разыскали этого Грекова? – повторила свой вопрос Ева Ершова.

– А это благодаря документам Долгова, когда он у нас тут хакерствовал, – Гущин тяжко вздохнул. – «Биотехника» наняла Грекова в качестве финансового агента, когда всю эту липу с подставной фирмой затеяла для аэродрома. Он оставил в банке свои паспортные данные, по платежным документам мы на него вчера и вышли.

– Так он не сотрудник «Биотехники»? – спросила Катя разочарованно.

– Они его наняли. И он прекрасно отдавал себе отчет, что это афера с подставной фирмой. Он договаривался о полете. Он все, что у нас есть на данный момент. И я из него вытрясу сейчас все, что ему известно.

– А нам можно поприсутствовать? – спросила Ева, как бы даже извиняясь за свою неуместную настойчивость. – Возможно, у меня тоже будут к этому Грекову вопросы.

Кате уже не хотелось строить догадки, какие очки носит эта консультантша – настоящие или так, для понта. Одной фразой Ершова дала понять, что она тоже, как и все в этой истории, знает больше, чем говорит, и что не зря ее направили оказывать помощь полицейским.

По научным вопросам.

И по тем, которые на грани фантастики.

В кабинете Гущина, когда они зашли, по-прежнему пахло валерьянкой. Греков сидел в кресле с закрытыми глазами и, видимо, по совету своего психолога глубоко, со свистом дышал.

– Итак, к делу, – жестко объявил полковник Гущин, от его прежней заботливости не осталось и следа. – Будем считать, что половина пути пройдена – в морге вы побывали, все увидели. Молите бога, что не вы там сейчас лежите с биркой на ноге.

– Но я… я же говорил вам, я никогда не работал в «Биотехнике». Меня просто привлекали как консультанта по финансовым вопросам, – Греков встрепенулся как птица. – Я вообще не понимаю, какое я имею ко всему этому отношение?

– Такое, что у нас видеозапись камеры аэродрома «Райки», на который вы приезжали нанимать самолет для людей из «Биотехники». Полет в одну сторону, в Саратов, место посадки аэродром «Юг», летчик свой собственный, документы фактически подлинные, но предоставленные от лица несуществующей подставной фирмы. И вы их сотрудникам аэродрома привезли. Договорились о полете в пятницу, но потом почему-то все перенесли на воскресенье.

– Почему полет не состоялся в пятницу? – загремел Гущин.

– Они… они сказали, что они не готовы.

– Уже прогресс. Кто они? Те, кто в морге лежат? Убитые?

– Там, в этом морге, ужас, ужас… мне сказали, что это кислота их так всех изуродовала, я не смог никого толком опознать, может, только по одежде. Ну что вы хотите от меня, у меня слабые нервы, я невротик, такие стрессы эмоциональные для меня губительны.

– Сколько они вам заплатили за ваши услуги?

– Я… какое это имеет значение, ну, я запросил семь тысяч долларов. – Греков сплетал и расплетал пальцы, мял кисти рук, то поправлял галстук, то касался кончика носа, то стискивал кулаки.

– С кем конкретно из «Биотехники» имели дело? Фамилии.

– Я не знаю их фамилий.

– А вы в курсе, что существует ответственность за дачу ложных показаний? Полетные документы – вещь очень конкретная, там указываются фамилии летчика, пассажиров частного рейса и характер груза. Итак, фамилия летчика…

– Литкус Андрей, я знаю лишь то, что в прошлом он был одним из штатных пилотов корпорации, у них же самолеты имелись частные до банкротства. Такой высокий бритоголовый… он там, в морге… то есть то, что от него осталось. Я видел, видел, о ужас!

– Шекспира мне тут представлять бросьте с заламыванием рук. Кто еще с вами имел дело, кто просил организовать полет?

– Павел Веретенников, он у них был старший менеджер научно-экспериментального объединения, НЭО, что-то вроде куратора, и Сомов Евгений, он фактически занимался лишь научными исследованиями. Я имел дело непосредственно с ними и еще с Литкусом, он оформлял разрешение на полет на себя.

– Вы их опознали в морге?

– Нет… то есть да, да! Кажется, это они. Но там такой кромешный ужас.

– Но вы назвали фамилии только троих.

– Там еще были люди с ними – водители-охранники. Команда сопровождения и эвакуации, понимаете? Их фамилии я не помню, они имелись в документах.

– А где эти документы?

– То, что предназначалось аэродрому, я отвез на аэродром, остальные документы сразу же отдал Литкусу. Они же должны были лететь.

– А груз? Какой груз они сопровождали?

– Что-то по науке, я не знаю. Хотели вывезти его из столичного региона.

– Я так понял, что они раньше занимались научными исследованиями здесь, а когда корпорация обанкротилась, они потеряли как свои производственные площади, так и лаборатории. Но у них есть площади в других городах, в других НИИ, где они тоже арендовали лаборатории под свои исследования.

– Какие именно исследования?

– Я не ученый, поймите, я лишь финансовый консультант. Меня пригласили помочь, организовать, и я…

– Вас не насторожило, что они пользуются подставной фирмой?

– Как раз нет, многие так делают, когда хотят спасти свои активы. Они же в долгах, банкроты. Хотели что-то припрятать, сохранить, возможно, продолжить какой-то свой проект.

– Я не знаю, я же сказал вам – я не ученый, я занимаюсь финансами.

– Федор Матвеевич, спросите у него, что ему известно о проекте Тефида?

В кабинете, где только что как колокола гудели мужские голоса, воцарилась тишина. Все посмотрели на Еву Ершову, сидевшую в кресле и задавшую вопрос.

– О каком еще проекте Тефида? – Гущин повернулся к ней.

А Катя смотрела на нервного свидетеля Грекова. Тот стиснул свои пальцы так, что побелели костяшки.

– Так что вам известно о проекте Тефида? – громко, опережая опешившего Гущина, спросила Катя.

– Это все из-за него? Из-за него их всех убили, да? Я так и знал, я как чувствовал – темное дело, вся эта мышиная возня, столько секретов. – Греков обвел их всех взглядом, в котором плескались тревога и страх. – Они тайком перевозили объект ТF, у них не хватало денег и мощностей, чтобы контролировать его здесь, в лаборатории, потому что финансирование из-за банкротства прекратилось. Они не говорили мне, но я же не глухой, я слышал все их разговоры. После неудачи с «Прогрессом», после той катастрофы в космосе они просто панически боялись…

– При чем тут катастрофа космического аппарата? – Гущин, до этого расхаживавший по своему кабинету во время допроса, сел на стул.

– Они пытались это изучать и там, в космосе, отправляли объект для опытов в условиях невесомости, но у них ничего не вышло. А после катастрофы они получили каким-то образом уже видоизмененный образец ТF. И хотели его спасти во что бы то ни стало, когда корпорация прекратила свою деятельность из-за банкротства. Хотели сохранить для будущих исследований, которые сулят, по их словам, какой-то невиданный прорыв в науке, колоссальные прибыли.

– Я не понимаю, о чем идет речь, – сказал Гущин. – Что такое ТФ?

– Сокращение от «Те-фи-да». Имя греческой богини, – Ева Ершова произнесла это по слогам раздельно.

– А как понимать ВИДОИЗМЕНЕННЫЙ? – быстро спросила Катя.

Греков лишь затряс головой.

– Я не знаю, поймите, я лишь слышал их разговоры, у меня никогда не было допусков в лабораторию. Клянусь, теперь я сказал вам все-все. И я требую себе охрану, я категорически настаиваю, чтобы меня взял под защиту закон, эта ваша программа защиты свидетеля. Иначе меня тоже прикончат, как и всю их команду сопровождения!

Товарищ Чень Лун, уроженец Гуанчжоу, работающий в Москве по трудовому контракту в качестве аниматора и чайного сомелье в популярном ресторане «Храм Лотоса», что радует взоры москвичей окнами, оформленными в китайском стиле, украшенными настоящими антикварными китайскими фонарями и бронзовыми статуями будд, на своем пикапе отправился на Долгоруковскую улицу на встречу с оптовым поставщиком зеленого чая господином Лай Бао – уроженцем Сингапура.

По коммерческим делам они всегда встречались во время ланча в ресторане неадаптированной китайской кухни «Нефритовый Дракон» в торговом центре у метро, который с удовольствием посещали все китайцы, работающие в Москве.

Однако непосредственно перед встречей с господином Лай Бао товарищ Чень сделал солидный крюк по Третьему кольцу и попал в район Ховрино со стороны промзоны. Тут находились склады, но вот зеленый чай здесь никогда не отгружался.

В Ховрине товарища Чень интересовало совсем другое. На своем стареньком «Киа» он проехал, стараясь тщательно соблюдать все правила и не привлекать к себе внимание ГИБДД, по Зеленоградской улице параллельно железнодорожным путям и свернул на улицу Клинскую.

Иногда он сбавлял скорость и поправлял зеркало заднего вида. Кругом все казалось нормальным, обычным – остановки общественного транспорта, магазины, пешеходы, жилые дома.

Однако вдоль улицы припарковались сразу три желтые машины коммунальных служб с надписью «Аварийная помощь». На улице были огорожены открытые люки канализации, их окружали рабочие в спецовках и оранжевых касках.

На въезде в парк Грачевка товарищ Чень увидел несколько трейлеров с надписью «Телевидение», но они казались тихими, необитаемыми. Телевизионщики сидели внутри и не показывались.

Проезд к территории Ховринской больницы оказался закрыт. Улицу перегораживали бетонные блоки, а надпись на плакате гласила: «Ведутся ремонтные работы, извините за неудобство!»

Товарищ Чень очень дисциплинированно затормозил на светофоре, еще когда зажегся желтый, но некому было отметить его аккуратность – в окрестностях Ховринской больницы он не увидел ни одной машины ГИБДД. Зато насчитал восемь фургонов без всяких надписей и четыре машины с надписями МЧС.

Объехав территорию Ховринки по кругу, он не стал приближаться к воротам, а нашел тихий двор, вышел из машины и универсальным магнитным ключом, не нуждаясь ни в каких кодах, открыл домофон первого подъезда кирпичной девятиэтажки. На лифте поднялся на девятый и подошел к двери на лоджию лестничной клетки.

Дверь загораживала железная решетка, но товарищ Чень, подпрыгнув, легко подбросил свое мускулистое тренированное тело вверх и в два маха преодолел препятствие. Он проделывал и не такие чудеса акробатики во время анимационных представлений в ресторане «Храм Лотоса», демонстрируя посетителям ресторана чудеса китайской чайной церемонии, жонглируя глиняными чайниками, полными кипятка, и балансируя с шестом на лбу с установленной на его конце фарфоровой чашечкой.

Оказавшись на лоджии, он достал из сумки, висевшей у него на плече, прибор, похожий одновременно на камеру и на бинокль. И приложил его к глазам.

Территория запретного места приблизилась максимально и была как на ладони. Товарищ Чень созерцал корпуса больницы, двор, по которому сновали люди, опять же в форме строителей, фиксируя все увиденное. Затем убрал аппаратуру и тем же путем выбрался с лоджии, спустился на лифте и на машине отправился к метро «Новослободская» в ресторан «Нефритовый Дракон».

Этот ресторан особенно славился блюдами сычуаньской кухни – острыми, пряными, удивительными на вкус.

Товарищ Чень знал, что господин Лай Бао закажет себе именно сычуань, которой он «есть очень большой поклонник».

Они встретились в отдельной кабинке, отгороженной от общего зала резными деревянными ширмами.

Товарищ Чень не преминул вежливо сказать, как он рад видеть господина Лай Бао, и спросить – удачным ли был его день, надо надеяться, что очень удачным.

Уроженец Сингапура господин Лай Бао – в определенных кругах известный как третий по значимости резидент китайской разведки в Европе – вежливо покивал и выразил удовольствие, когда официантка принесла заказанные им морепродукты в остром соусе.

– Когда ожидается? – спросил он, слегка отводя назад рукав пиджака и манжету крахмальной сорочки, украшенную жемчужной запонкой, и беря в руки палочки для еды.

– Точное время пока не называется. Но очень скоро.

– Я прорабатываю путь транспортировки и вывоза груза из страны.

– Очень хорошо, – товарищ Чень вежливо поклонился и тоже взял палочки для еды. – Мне сообщат дату передачи, и в этот же день надо будет перечислить половину денег на тот счет, который я вам передал.

– Счет в Женеве? – уточнил господин Лай Бао. – Или в Лихтенштейне?

– В Женеве. Так нас попросили. Когда придет подтверждение из банка, мы получим то, что покупаем. Остаток денег переводится незамедлительно уже в Лихтенштейн.

– Вы ездили в больницу? – снова уточнил Лай Бао.

– Да, только что, вот тут полный визуальный отчет, – и товарищ Чень положил на стол рядом с чашкой для соуса мини-флешкарту.

– Руководство обеспокоено происходящим.

– Я думаю, общий порядок вещей не нарушен. Может, происходящее и лишено гармонии, но это лишь иллюзия, – ответил товарищ Чень.

Официантка принесла карпа по-сычуаньски и жареный рис.

Товарищ Чень и господин Лай ели молча: как истинные китайцы, они не обсуждали важных дел за едой. В принципе они уже все сказали друг другу. А следующая встреча резидента китайской разведки с одним из лучших своих агентов не за горами.

Полковник Гущин идею о программе защиты свидетеля воспринял со всей серьезностью и остаток дня посвятил этому. Вместе со свидетелем Грековым они отправились сначала в областную прокуратуру, а затем далее по инстанциям. Еве Ершовой он дал дежурную машину с тем, чтобы она побывала в экспертно-криминалистической лаборатории главка и пообщалась с криминалистами, сравнив результаты своих исследований с данными экспертиз.

Но день на этом не закончился.

– Встречаемся в семь в баре в Газетном переулке, – объявил Гущин неожиданно. – Вас, Ева, туда привезут, а Екатерина это место знает.

Пивной бар в Газетном переулке напротив старого здания Министерства МВД располагался в подвале и назывался «Гнездо» – уютное и тихое заведение, презирающее суету большого города.

Катя остаток дня занималась своими делами в пресс-центре и лишь гадала – никогда еще полковник Гущин не вел себя так. Видно, жажда услышать то, что им еще неизвестно, настолько сильна, что заставляет назначать вот такие свидания.

Без десяти семь она вышла из главка и отправилась, сгорая от любопытства, в соседний Газетный. Ева Ершова, которую привезли из ЭКУ, была уже в баре – сидела за самым уютным столиком в углу.

Следом за Катей в «Гнездо» по лестнице спустился и Август Долгов, ему позвонил Гущин и попросил срочно приехать.

Долгов поздоровался и отошел к стойке бара.

– Надо же какой агент Пендергаст, – хмыкнула Ева Ершова. – Костюм у него опять другой, наряжается как женщина. Он что там покупает? Может, конфеты?

– Пиво темное, – сообщила Катя. – А он и вправду похож на агента Пендергаста из книжек, тоже, наверное, читал. Между прочим, Ева, а вы ему нравитесь.

– Я? – Ева привычным жестом подтолкнула очки к переносице.

– Ну да, он сам сказал, мол, неплохо бы вам встретиться как-то вечером.

– Вот уж не замечала, что я ему нравлюсь.

– А как он смотрит на вас порой, – Катя, подзуживая эту ученую воблу, знающую, оказывается, больше всех них, испытывала редкое удовольствие. – Вот-вот, он обернулся, видите? Улыбнитесь ему.

Ева улыбнулась, и щеки ее порозовели. Она сразу похорошела. А потом взяла и сняла очки.

Август Долгов смотрел на них обеих. Подошел, сел.

– Атмосфера намного приятнее, чем в скучном главке, мне полковник звонил, рассказал о новом свидетеле по делу, хоть кого-то мы наконец-то отыскали. Ева, а что вы меня так разглядываете?

– Ничего, так. Извините.

– Просто я поведала ей о том, что вы сказали, – вмешалась Катя.

– Что она вам нравится.

Такой реакции Катя не ожидала. Спецагент Август Долгов залился краской, вспыхнул как маков цвет, как вспыхивают лишь белокожие блондины с веснушками на коже.

– А что, неправда? – не унималась Катя. Она испытывала просто адское удовольствие от этого своего маленького невинного садизма – потрошить их вот так.

– Собственно, я однажды высказал такую мысль. Sensu stricto.

– Вот именно, stricto, то есть в буквальном смысле, а латынь вам идет, добавляет вам шарма, Август. А скажите, вы женаты?

– Холост, – Август смотрел на Еву.

– А девушка у вас есть? – не отступала по репортерской привычке Катя.

– Нет, то есть теперь, возможно, да. То есть я надеюсь на будущее.

После этих слов Катя поняла, что она – третий лишний, но тут в «Гнездо» ввалился полковник Гущин, сразу заказал у стойки всем пива, и их стало четверо.

– Ну-с, уважаемые коллеги, – полковник Гущин, усаживаясь за стол, обращался и к Еве тоже, – собрал я тут нас всех, потому что назрел момент комментариев и объяснений. Сегодня вы, Ева, дали понять, что кое-что вам известно о подоплеке всего этого уж и не знаю как назвать – бардака, фантастического блокбастера, что разыгрывается на наших глазах. Люди погибли, убиты. Это вы понимаете?

– Я это понимаю, – сказала Ева.

– Так говорите, черт возьми. Расскажите, что знаете.

– Немногое. Одни лишь слухи, все на уровне слухов.

– Нам и слухи сейчас при таком раскладе сгодятся, – хмыкнул Гущин. – Фактов уже хоть отбавляй, а мы с ними не знаем что делать. Итак, что это такое, эта ваша Тефида?

– Ну, это метафора и вроде бы название некоего проекта, по поводу него в научном сообществе с некоторых пор циркулируют слухи. Тефида в греческой мифологии мать всего сущего, чернокрылая богиня Ночи, перед которой трепетал сам Зевс и титаны. Однажды она ответила на ухаживание ветра и забеременела, снесла в океан серебряное яйцо, и это изменило мир. Потому что из яйца, одни говорили, родилось ВСЁ, сама жизнь, а другие давали этому ВСЕМУ имя – двуполый Эрос, который и привел все на Земле в движение. Некий катализатор, говоря по-современному.

– Орфический миф творения, кажется, Гомер упоминал в «Илиаде», – сказал Август Долгов. – А когда впервые эти слухи насчет проекта начали циркулировать в вашем научном сообществе?

– С конца лета, точнее, после катастрофы космического аппарата «Прогресс».

– А как это все связывали?

– Ну, по-разному. Говорили, например, как странно, тридцать лет космические грузовики летали на орбиту к МКС благополучно, не падали, а тут вдруг такая авария.

– Да сейчас то и дело аварии с запусками спутников, – заметил Гущин.

– То спутник, а то «Прогресс», величины разного порядка, – Август Долгов вздохнул. – И что вы конкретно слышали, Ева? Какие слухи?

– Ой, о чем только не болтали. Потом что-то просочилось насчет этого особого секретного проекта.

– Тефида? – спросила Катя.

– Ну да, его вроде так назвали.

– Про «Прогресс» и катастрофу, по словам Грекова, эти из «Биотехники» говорили. А кто куда снес какое-то там яйцо серебряное? В какой такой океан? – Гущин выпил темного пива. – Я человек научно отсталый, просвещение меня мало коснулось, особенно последние веяния. Вы уж мне объясните по-простому.

– Понимаете, Федор Матвеевич, есть разные теории происхождения жизни на Земле. Но в одном все сходятся – жизнь зародилась в океане, в воде. И тут миф о праматери Тефиде как нельзя правдив, – Ева вертела в руках бокал с пивом. – Я специалист в иной области, я изучаю другие проблемы. Но когда слышишь о таких проектах, невольно испытываешь зависть, интерес и очень сильные чувства. Опять же существует много теорий. Например, такая – много миллионов лет тому назад, когда существовал суперматерик Пангея, океан был огромным и почти пресным. И ученые считают, что именно это сыграло роль в возникновении так называемого кембрийского взрыва жизни – множества сложных, невиданных ранее форм. Должен был быть некий катализатор… то, что завело это все как часы и начало двигать вперед и вперед. Катализатор эволюции жизни, некий праорганизм… То, возможно, что греки-орфики называли Эросом. И такие взрывы, скачки эволюции, образование новых форм жизни, мутации происходили и позже. Возможно, и мы, люди, человечество, – продукт вот такого же взрыва, причиной которого стал некий катализатор.

– Вы хотите сказать, что в ходе проекта Тефида попытались воссоздать этот самый катализатор искусственно? При помощи генной инженерии, что ли? – спросил Август Долгов.

– Да нет, сейчас эта самая бедная генная инженерия как пугало. Куда ни повернись, везде страшные сказки про продукты генной инженерии. Ну, скажите, кто когда сможет создать то, что двигает все вперед и порождает новую жизнь? Тефида и то сделать этого не смогла одним своим божественным хотением, ей, как простой женщине, пришлось пройти весь жизненный цикл – забеременеть, потом родить, то есть снести это самое яйцо, плод. Создать такое в условиях лаборатории никому не под силу. Его просто нашли, случайно отыскали. Все слухи сводятся именно к этому – к чистой случайности, к невероятной удаче.

– Где нашли? – Катя… казалось, она уже знала ответ. Да, сведя все воедино, что она слышала, что ей рассказывали все они… она знала, но все равно она впитывала все это в себя жадно. Пусть это лишь миф… но боже мой, какой миф!

– Вот, смотрите, что есть в открытом доступе, что уже опубликовано, – Ева полезла в свою бездонную сумку и достала планшетный компьютер. – Вот тут статья в Интернете, точнее, сообщение. Обнародованы результаты анализа пробы воды подледного озера Восток в Антарктиде. Образцы содержат всего десять бактерий на миллилитр. То есть кристальная чистота, почти стерильность воды озера, которое льды запечатали много миллионов лет тому назад. В пробах воды, взятых из одного из ледовых кернов… я так понимаю, что ледовые керны исследовали еще до того, как бур добрался до открытой воды…

– Ну да, об этом по телевизору говорили, это и я слыхал, – сказал Гущин.

– В пробах воды из одного ледового керна обнаружено было четыре микроорганизма. Генетический анализ показал, что три попали туда со смазкой бура, а вот четвертый пока идентифицировать не удалось. Вот, – Ева показала планшет. – Вот это все в открытом доступе, это опубликовали. Но об остальном официальные отчеты умалчивают. Что за четвертый, неидентифицированный? Где он? В какой лаборатории его изучают, вообще что там с ним происходит?

– А что может произойти? – спросила Катя.

– Помните, что Греков сказал – после катастрофы «Прогресса» в «Биотехнике», а может, и не только там, испугались, что теряют некий контроль. Возможно, это была не просто авария. Что-то могло произойти, когда некий образец проекта Тефида отправили для дальнейших исследований на МКС в условиях космоса.

– Так что, получается, этот ваш катализатор или какой-то четвертый неопознанный нашли в озере Восток, так, что ли? – уточнил Гущин.

– Если верить слухам.

– Но на МКС он не попал, грузовой корабль ведь разбился на Алтае.

– Может, он не просто так разбился, не случайно. Если там что-то пошло не так с этой научной программой.

– Ну а что могло быть? – Гущин вытер платком лысину, запотевшую то ли от пива, то ли от любопытства и важности сведений.

– Идентифицировать найденный объект не смогли, но начали активно изучать, исследовать. С катализаторами даже в химических реакциях бывают непредсказуемые вещи. И тут все, что угодно. Например… ну, неконтролируемый метаболизм, мгновенный спонтанный перенос клеток. Трансформация, метаморфоза… я не знаю, все, что угодно, может произойти с катализатором, краеугольным камнем творения. Природа которого – загадка.

Август Долгов пристально смотрел на Еву, когда она все это выдавала на гора́.

– Меня интересует то, что видели ребята в Ховринской больнице, то, что там сейчас так активно ищут федералы, то, что искали военные в окрестностях Райков, когда обнаружился вскрытый биологический бокс, тот контейнер, – сказал он. – Если студенты не врут, а они, кажется, правду говорят, мы сами это там, в Ховринке, носом почуяли, то…

– Погодите, постойте. Я одного не понимаю, – Гущин поднял руки, словно сдавался. – Вы, Ева, только что говорили о каком-то микроорганизме. Так ведь это бактерия, какой-то там микроб крохотный.

– Это вовсе не микроб.

– Но все равно его и глазом-то не увидишь, а у нас ящик на месте преступления как гроб здоровенный, и пацаны в Ховринке видели какое-то страшилище. Оно ведь напало на них, девчонку чуть не утащило. И та первая жертва, которую вы, Август, обнаружили… его же изуродовали. Свидетель Греков в морге в обморок хлопнулся, когда все это ему предъявили на опознание.

– Я записал себе фамилии, которые он назвал, когда вы мне по телефону позвонили, – некто Сомов и Павел Веретенников, а также пилот Литкус. Буду отрабатывать их по своим каналам, – сказал Август Долгов.

– Хорошо-хорошо, но я не об этом, – Гущина сейчас не интересовали никакие фамилии. – Я о том, как из того, что нашли в ледовом керне, могло возникнуть вот это, что видели студенты?

– Катя, помните, вы сегодня спрашивали, что такое видоизмененный образец? – Ева обернулась.

И Катя молча кивнула. Она вдруг подумала: надо срочно позвонить Сереге Мещерскому и спросить его… о чем же его спросить…

– После катастрофы «Прогресса» они там, в «Биотехнике», каким-то образом завладели уже видоизмененным образцом ТF. А вот как он изменился… Я не знаю, тут можно лишь строить догадки. Мутация, метаморфоза, симбиоз… или симбиоз с уже последующей мутацией.

– Симбиоз с чем? – спросила Катя.

– С чем-то живым, что вошло с катализатором в контакт.

– Ева, а вам известно, каким представляли себе Эрос, порожденный Тефидой, греки-орфики? – Август Долгов посмотрел на Еву сквозь пивной бокал. – Я вот тут подумал… надо же, мифы-то ведь не просто сказки. Вот чудеса, если не совпадения… если не великая удача… Они представляли это самое начало начал, катализатор и двигатель эволюции, в роли двуполого чудовища с крыльями, четырьмя разными головами, которые рычали как львы, шипели как змеи, ревели как быки и кричали, вопили как человек… Скажите, а орфики в те незапамятные времена знали такие понятия, как симбиоз и мутация?

Сон, что увидела Катя той ночью, запомнился ей надолго, наверное, потому, что там, в этом сне, куда ни кинь глаз, плескалась лишь вода, вода.

Огромные волны вздувались и опадали, словно живые, вставали как горы, поражая глаз зеленым и синим, черным и синим, серебряным и синим, золотым – в лучах солнца, розовым в лучах зари.

Безбрежный океан от края до края, бесконечный, бездонный.

Океан как сон. И как память.

И в этом сне Катя не ощущала себя жалкой песчинкой, крохотной каплей, чем-то невообразимо малым и слабым. Нет, во сне она была сильной…

Вокруг нее пел, кипел целый океан, и она была там, с ним.

Там, в зеленой глубине…

Там, в изумрудной глубине…

Там, на песчаном дне, которого нет…

Ветер, полный соли, лишенный стыда, ослепленный страстью, дышал в лицо.

Ветер – лучший на свете любовник.

Ветер, оплодотворяющий поля и сады, час которых еще не пробил.

На великих волнах как на качелях взлетали вверх и падали вниз великие мечты, великие надежды.

Жизнь, как всегда, надеялась на удачу, жизнь плескалась в воде, ныряла, охотилась, гонялась за другой жизнью, пожирала ее, плодилась и множилась, твердо веря в свое бессмертие.

Окрасившись розовым, как жертвенной кровью, в лучах яркой зари, вечный безбрежный океан лишился девственности.

До кембрийского взрыва оставалось всего каких-то несколько сотен миллионов лет.

Катя проснулась в пять часов утра. Села в постели и, наверное, впервые в жизни подумала о том, отчего это они с мужем, с Драгоценным В.А., так и не захотели ребенка, когда все еще у них шло хорошо.

Она пошла в ванную, наполнила почти до краев ванну и легла в горячую душистую пену.

Начало начал – вода.

И даже если антарктические льды всему преградой, их можно пробурить насквозь. А потом отправиться в космос к звездам и посмотреть на все оттуда – со стороны.

Дело о проекте Тефида (та́к ведь теперь можно было назвать ВСЕ ЭТО НЕВЕРОЯТНОЕ), обрастая удивительными подробностями и фантастическими фактами, начинало ей нравиться все больше и больше.

И она поняла, что рано или поздно они все докопаются до самой сути.

Ведь сон об океане, колыбели жизни, без сомнения – вещий.

Утром, еще до оперативки, Катя решила поговорить с полковником Гущиным о том, что не давало ей покоя. Сон все еще жил внутри нее, но речь шла не об этом.

Когда она сказала Гущину, что сейчас позвонит Сергею Мещерскому и спросит его…

– Мои дважды ездили на Автозаводскую к Лыкову на тот адрес, что он тебе дал, в квартире никого нет. Что ж, он полярник, за зимовки деньги накопил, может в любом отеле жить или квартиру снять, – сказал Гущин.

Но Катя перебила его – нет-нет, Федор Матвеевич, речь сейчас не о Лыкове, который взлетел на вертолете, а потом как в воду канул. Речь сейчас совсем о другом.

Гущин слушал ее молча. За последние несколько дней он уже ничему не удивлялся.

Когда появился Август Долгов, а за ним и Ева Ершова – она снова позвонила с КПП – не могу найти пропуск в сумке, проведите меня (Гущин сам лично спустился за ней в вестибюль)… так вот, когда они все собрались в кабинете, Гущин сказал:

– Поезжайте-ка вы, ребята, поговорить с одним свидетелем. Мещерский его фамилия. Нет-нет, не о Лыкове, его-то мы как раз ищем. Тут дела большей давности. Вот, Екатерина вас туда проводит.

– А вы, Федор Матвеевич, не с нами? – спросила Катя.

– У меня совещание у начальника главка, а потом я поеду к экспертам. В конце-то концов, надо и наше ЭКУ послушать, какие они выводы сделали по всем представленным им уликам.

Внедорожник Августа Долгова, припаркованный на углу Никитского переулка напротив Зоологического музея, Катя, когда они вышли из главка, узнала сразу.

Вот и вчера, покинув бар «Гнездо» в Газетном, Август предупредительно распахнул перед ними двери своей машины. Но Катя отказалась – нет, спасибо, я сама доберусь домой. Надо же дать шанс человеку, который только что фактически за всеми этими серьезными обсуждениями признался в сердечной симпатии к своей коллеге-очкарику.

Но Ева ехать с Долговым тоже отказалась.

– Мне надо зайти к тете, я ей обещала.

– Я вас отвезу, Ева.

– Так вот же ее дом, – Ершова указала на голубое здание, составляющее одно целое с Зоологическим музеем, как раз напротив ГУВД. – Квартиры профессоров университета на втором этаже, у нее и отец был профессор биологии, и муж тоже.

И вот сейчас по дороге на Яузу к Сереге Мещерскому Катя поглядывала на эту парочку – Август, видно, не забывший вчерашний «отлуп», с Евой почти не разговаривал, рулил молча. А она сидела рядом с ним на пассажирском сиденье, прижав свою бездонную сумку к груди. Катя поклясться была готова – за все эти дни совместной работы Ева впервые надушилась. В салоне витал аромат Шанель № 19.

Катя, устроившаяся, как барыня, сзади, снова чувствовала себя бесконечно лишней, но они все же ехали не развлекаться, а по серьезному делу, и все эти личные приколы, в общем-то такие забавные, не должны их отвлекать…

Вот только от какой такой проблемы не должны их отвлекать…

С дороги Катя позвонила Мещерскому. Оказалось – он только что проснулся, чувствует себя уже лучше.

Он открыл им дверь в майке и мятых шортах, в бороде – крошки. Эта квартирка на реке Яузе, когда-то такая славная, родная. Катя оглядывала знакомые декорации. Давно она не была в гостях у Сереги Мещерского.

С его слов известно, что, вернувшись из путешествий, он почти каждый раз перекрашивает свой коридор в новый цвет. А стены… стены все по-прежнему в обоях с географическими картами. Только если раньше лепились настоящие карты, купленные в магазине канцтоваров, то теперь – модные английские флизелиновые обои с рисунком в виде средневековых морских карт.

И еще эти африканские тамтамы на полу в роли табуреток. Катя представила себе, как по утрам, пробудившись в своей холостяцкой берлоге, Мещерский вскакивает и лупит в этот африканский барабан, отплясывая ритуальный танец вместо зарядки. С кем поведешься – от того и наберешься.

– Славная квартирка, – объявил Август Долгов.

Катя представила: а это, Сережечка, мои коллеги по тому делу, о котором ты знаешь.

– Здравствуйте, располагайтесь, я сейчас кофе сварю, – сказал Мещерский.

– Очень даже славная квартирка, – повторил Август, усаживаясь на тамтам, поджимая под себя свои длинные журавлиные ноги.

– Как ты себя чувствуешь, ты мне скажи? – Катя следом за Мещерским пошла на кухню.

– Все нормально вроде, но… что же мне Ванька такого дал… знаешь, я вчера места себе не находил, – Мещерский гремел железными банками в кухонном шкафу. – Наркотик, что ли… и даже сейчас я только об этом и думаю.

– Ну, если бы у меня это было, ну хоть немножко, мне бы сразу стало легче.

Катя с тревогой посмотрела на его осунувшееся, землистое лицо.

– Ева, пожалуйста, подойдите сюда на минутку, – попросила она.

– Вы, конечно, не врач, но все же вы биолог, пожалуйста, посмотрите… что у него со зрачками такое? Сережа, повернись к окну.

Ева смотрела на маленького Мещерского.

– Лыков ему что-то подсыпал, он до сих пор оправиться не может. – Катя бесцеремонно ухватила Мещерского за щеки, чуть ли не за бороду, повернула к свету.

– Реакция на опий, – сказала Ева.

– Настойка опия, у вас галлюцинаций не было, Сережа?

– Н-нет, но я весь какой-то отшибленный.

– У вас небольшая ломка. Дело обычное.

– Ломка?! – Катя испугалась. – Но он же…

– Ничего-ничего, это пройдет, вы ведь не наркоман, Сережа.

Мещерский затряс головой – нет!

– Интересно, где это Лыков достал настойку опия? – спросил он.

– Разве мало мест, где наркоманы отовариваются?

– Он никогда наркоманом не был.

– Ну, может, кто-то ему дал? Для вот таких целей – вырубить кого-то, когда это необходимо, – Ева оглядела кухонный стол. – Вам не надо кофе пить, лучше чай. Давайте все чаю выпьем. И постарайтесь не думать о том, что произошло, не зацикливайтесь на своем состоянии.

– Ванька, сволочь, не ожидал от него такого. Ведь были когда-то друзьями, – Мещерский мрачно сверкал глазами. – Вы по поводу него приехали?

– Нет, Сережа, мы совсем по другому вопросу, – сказала Катя.

Крепкий ароматный черный чай она разлила по чашкам сама.

– Расскажи нам, пожалуйста, о той ночи, когда в тайге упал «Прогресс», – попросила она. – Как там все происходило? Поподробнее. При каких обстоятельствах пропал твой друг?

– А зачем это вам? Вы что, его искать отправитесь? – Мещерский обернулся к Долгову. – Вы по поводу той жалобы в прокуратуру насчет того, что мер никто по его розыску так и не принял?

– Нет-нет, Сережа, это не по поводу жалобы, я тебе потом все объясню, – Катя старалась быть мягкой с ним – все же опоенный зельем друг Сережечка. – Ты нам расскажи во всех подробностях, как вы потеряли Рюрика Гнедича в ту ночь в тайге, когда упал «Прогресс».

– В общем, дело было так…

И Мещерский стал рассказывать. И долго рассказывал. И они не перебивали его – ни Август, ни Ева, ни Катя.

– …Вот, а потом нас отвезли на ту базу военную, но об этом я не могу говорить, с нас там подписку взяли о неразглашении, – Мещерский на секунду умолк. – В общем, мы заблудились в ту ночь, когда стали его искать сами, увязли в том чертовом болоте. А Рюрик… он же как ребенок, хоть и здоровый лоб, он в пришельцев верил. Бросился в одиночку сражаться с ними, когда ему померещилось, что это тарелка приземлилась, что это начало вторжения.

– И что, никаких следов? Ну, потом? Поиски ведь несколько месяцев продолжались, – сказал Август Долгов.

– Ничего. Я, Матвей, Инга – мы все старались, но первое время в тайгу даже лесников не пускали. Все военные, туда столько военных нагнали.

– Ваш друг мог в ту ночь тоже забрести в болото и утонуть. – Ева вздохнула.

– А мог и не утонуть, – сказал Август. – Что, если он не утонул, а?

– Да, – в тон ему заметила и Катя. – Что, если он не утонул в болоте, а первым нашел то место катастрофы?

– А потом что же, его обнаружили военные? – Август встал с африканского тамтама.

– Все это лишь гипотеза, – сказала Ева.

– Вы же сами предположили возможность контакта. В результате чего и возник видоизмененный образец.

– Да, но я… я как-то вовсе не думала о живом человеке.

– Вот что, надо еще раз допросить того парня-студента, – Август что-то прикидывал в уме. – Клочков его фамилия. Пусть вспомнит во всех деталях – как выглядело то, что они видели в Ховринской больнице. На что хоть это было похоже.

– А при чем тут Ховринская больница? При чем вообще тут Рюрик? – тревожно спросил Мещерский. – Вы что, считаете, что он жив?

Совещание у начальника главка полковник Гущин выдержал стоически. Сделал обстоятельный доклад по результатам дела, хотя хвалиться особо пока нечем, однако и сложа руки оперативная группа тоже не сидела и не сидит.

Когда все закончилось, он вздохнул с невероятным облегчением и сразу, боясь, как бы его опять не задержало какое-нибудь ЧП в главке, на служебной машине отправился в экспертно-криминалистическое управление.

Он давно уже хотел сам лично побеседовать с экспертами-криминалистами о тех выводах, которые сделали они.

В ЭКУ он отправился прямо к своей старой приятельнице (и в оные годы предмету сердечных мук и нежных симпатий) Лидии Борисовне Колмановской – тоже полковнику, заведующей лабораторией специальных исследований.

Об их старом романе в главке знали, но было это давно, когда Гущин только-только перешел в область с Петровки, а Лидия Борисовна, окончив аспирантуру, аттестовалась и надела форму с погонами.

Она так и не вышла замуж… А Гущина она на пике их бурного служебного романа выгнала вон, узнав, что, помимо официальной семьи и законной супруги, он имеет также вторую семью в подмосковном Новом Иордане, где его любовница только-только родила ему пацана.

Сыну теперь стукнуло двадцать пять, а значит, много воды уже утекло, но сердце… Надо признаться, что толстый, лысый, старый (в глазах Кати) полковник Гущин ехал в ЭКУ к предмету своих прежних воздыханий с опаской и душевным трепетом.

На совещаниях они, конечно, встречались с Колмановской и по делам контактировали.

И каждый раз сердце Гущина екало. Лида Колмановская… не тебя ли я пропустил в своей жизни, не ты ли могла быть той единственной, да вот не стала?

– Что кряхтишь? Спина, что ли, болит? Радикулит? – безжалостно осведомилась Лидия Борисовна – полная цветущая брюнетка в белом халате, благоухающая духами «Герлен», с крохотными алмазными сережками-гвоздиками в ушах, сверкавшими гораздо менее ярко, чем ее черные очи.

Гущин зашел в ее лабораторию, вежливо постучав, а садясь в кожаное вертящееся кресло у стола с мониторами компьютеров, и правда закряхтел.

– Сидячая работа у меня, Лида. Сутулишься, горбатишься за столом в кабинете. Вот к тебе на часок вырвался.

– Осчастливил. Спортом надо заниматься в твоем возрасте. – Лидия Борисовна окинула взглядом оплывшую фигуру своего бывшего, который, между прочим, был моложе ее на полтора года. – Я вот хожу на занятия йогой и отлично себя чувствую.

– Некогда мне по йогам, – Гущин решил заявить о своей полной капитуляции. – И зачем тебе йога? Хорошеешь с каждым днем. Глазам больно смотреть, такая красота в тебе.

Он хотел добавить «внутренняя», но испугался – нет, так все испортишь. Лидка – баба взрывная, порох.

– Ладно, к делу давай, – Лидия Борисовна включила ноутбук, в котором понимала все, а вот Гущин не понимал в этих самых компьютерах ни черта, лишь умел включать и листать файлы с картинками-фотографиями. Да и то если эти фотки для него выводили на экран.

– Какие результаты? Чем порадуешь по Райкам?

– А с каких это пор, хочу тебя спросить, ты нас дублировать начал? На сторону часть образцов и улик отдавать для исследований?

– Ты про биолога Ершову, что ли?

– Приехала к нам – надо же, какая деловая. Сразу нос стала совать во все наши заключения.

– Это я попросил, она нам помогает, прикомандирована.

– На черта она мне тут нужна? – Лидия Борисовна откинулась на спинку своего кожаного вертящегося кресла. – Оборудование наше раскритиковала, видите ли, уже устарелое все. Да я сама два года назад эту лабораторию формировала, строила, все закупала, все приборы. А ей, видите ли, это все хламом представляется.

– Лида, я к тебе приехал за результатами, видишь? Тебе я только и доверяю, на тебя надеюсь, никогда ты меня не подводила. Ну что там у тебя? Ершова эта биолог, она сказала свое слово, как смогла. Что ты скажешь?

Лидия Борисовна посмотрела на него – долго так. Ах, какие глаза… какие глаза у Лидки… Полковник Гущин на секунду перенесся на много, много лет назад.

– Старый ты черт, – Лидия Борисовна открыла в компьютере нужный файл. – В общем-то расхождений у нас с выводами этого твоего биолога нет. Это что касается химического состава изъятых образцов с места происшествия. Глицерин, диметилсульфоксид, наличие следов жидкого азота, на трупе следы ДНК земноводного – это по Райкам. А вот то, что она нам в пробирках из Ховринской больницы привезла, там все то же самое, но фрагментарно. И следов ДНК там нет.

– А по контейнеру что? Ты его осмотрела?

– Это не просто контейнер, это биологический бокс для хранения и транспортировки. Электронный замок сенсорный, кодовый, и он сломан. Но открыли его все же при помощи кода.

– Но ящик… то есть бокс был вскрыт, там вся крышка разорвана, металл деформирован.

– Знаешь, мне тут от тебя в довесок к основным вопросам экспертизы по факсу еще пришли какие-то странные вопросы, видно, ты их в общий перечень не захотел включать. Насчет того, «не могло ли какое-то животное процарапать когтями или прогрызть».

– И это хотелось бы знать тоже, – сказал Гущин. – Это очень необычное и подозрительное дело, Лида.

– Крышка бокса, бесспорно, вскрыта изнутри, но повреждения носят механический характер.

– Я предполагаю, что использовались электрические ножницы для резки металла.

– Это предположение или ты твердо уверена?

Полковник Гущин достал клетчатый носовой платок и вытер вспотевшую лысину.

– У тебя когда обеденный перерыв? – спросил он, как спрашивал, бывало, встарь. – Я на машине, поедем пообедаем где-нибудь, а?

Иван Лыков остановил свой подержанный «Форд Эксплорер» на обочине и огляделся. Он только что приехал из Москвы сюда, в местечко Восьмивраги, что в пяти километрах к востоку от аэродрома «Райки».

Сюда он приезжал не однажды – и прежде, и в тот день, когда нанял вертолет и засек машину и людей в ней, явно следивших за ним.

В расположенном неподалеку поселке Огни Маяка он для удобства даже снял квартиру на пятом этаже «хрущевки» и ночевал там, когда не возвращался домой в Москву.

Но сегодня он приехал из Москвы сюда.

С правой стороны дороги открывался вид на поля, развалины биокомбината были тут как на ладони. Иван Лыков съехал с дороги и направил машину по колдобинам к небольшому леску, загнал «Форд» в кусты, вышел, достал из багажника фонарь, сумку с инструментами и углубился в лес.

То, что он искал, возможно, располагалось именно тут, а не среди развалин. Облетая в прошлый раз на вертолете этот участок, он заметил узкую заросшую просеку. И она явно куда-то вела – в стороне от всех проезжих дорог.

Вскоре он вышел прямо на нее и, сверившись с навигатором в компьютере-планшете, сориентировавшись на местности – где аэродром, где поселок, где биокомбинат, – зашагал в нужную, как ему казалось, сторону.

Пару раз он останавливался и осматривал колею – судя по всему, несколько дней назад тут проезжали машины. Да, сразу несколько машин.

Просека уводила на север, а то, что Иван Лыков с такой настойчивостью искал, возникло там, в лесу, несколько в стороне.

Можно подумать, что это холм среди леса, бугор, заросший кустами. Иван Лыков сошел с просеки, обошел бугор – так и есть. В склоне – квадратная железная дверь. Судя по всему, вход в вентиляционную шахту подземного строения.

Он налег плечом, но запертая дверь не поддалась. Тогда он открыл сумку с инструментами. Жизнь на станции «Восток» в Антарктиде научила его многому. Например, чинить все, что только можно починить, а также удалять старые сломанные детали, вскрывать, резать самый крепкий металл, взрывать лед, управлять вертолетом, внедорожником, вездеходом, грузовиком, краном-лебедкой.

Он старался не шуметь. Пусть военных тут в округе уже не было, да и полиция смотала удочки, пусть кругом только лес, просека, незасеянные поля, он все равно старался работать тихо.

Через двадцать минут он вскрыл дверь в вентиляционную шахту.

Достал из сумки два мотка веревок, один сунул в карман куртки, другой размотал, привязал к железной двери и осторожно начал свой спуск в темноту.

Вход шел под уклон и был довольно глубоким, по идее, тут должны остаться стальные скобы в стенах, но они отсутствовали.

Через пару минут Иван Лыков достиг дна. Он посветил фонарем – туннель. Чтобы сориентироваться, он снова сверился с навигатором в планшете. Его интересовало одно – в какую сторону идти теперь, где там наверху биокомбинат.

Ага, надо идти налево по туннелю.

Лыков шел медленно, светя фонарем – кругом лишь бетонные стены. Бетон чудовищной толщины, словно в противоатомном бункере. Но это не ядерный схрон, а нечто совсем, совсем другое. Пусть снаружи там все, что можно разглядеть с дороги и с воздуха, кружа на вертолете, лишь заброшенная промзона – корпуса, развалины, гниль, предназначенная к сносу, – тут, под землей, все по-иному.

Туннель уперся в перекресток. Лыков снова попытался свериться с навигатором, но сигнал в планшете теперь отсутствовал. Сам не зная как, Лыков опустился довольно глубоко, словно в старую шахту метро.

Туннель, который он выбрал на прошлом перекрестке, уперся в новый перекресток. Куда идти теперь? Лыков побрел уже наугад, светя фонарем. Неожиданно он понял – дорогу назад, туда, где наверх поможет подняться только веревка, пожалуй, непросто будет найти.

Но ему не нужно назад, то, что он ищет, здесь, под землей, в этом лабиринте. Тут есть другой выход, точнее, вход.

Туннель окончился тупиком, и Лыков вынужден был вернуться на тот самый перекресток и выбрать другое направление.

В темноте он прислушивался к звукам. Немного звуков, но в могильной тишине они отчетливо слышны – где-то шумит вода и словно что-то гудит.

Лыков замер, весь обратившись в слух. Гудение… так работает мощный генератор. Надо идти на звук!

Шагая в темноте, он вспоминал ослепительное солнце Антарктиды, от которого болели глаза в феврале – на пике местного лета.

На станцию «Восток» он больше уже никогда не вернется. А куда поедет, когда все… да, когда все это окончится благополучно, нет, когда все окончится полным триумфом, ради которого все и затевалось, обдумывалось, взвешивалось как на весах, планировалось, исполнялось?

Они никогда не встретятся с сестрой Анной. Это решено. Она так захотела, и он подчинился. Но ведь можно жить там, где она, не показываясь ей на глаза. В Бельгии, где теперь она и ее муж, и их дети… В Бельгии много тихих городишек. Он купит дом поблизости и осядет там. У него будут деньги, много денег. Очень много денег.

И он распорядится всеми этими капиталами, но потом, после… сначала он просто тихо поживет там, в Бельгии, где сестра… где любимая обожаемая его сестра… рядом с ней и одновременно не показываясь ей…

Наслаждаясь близостью… пусть такой, если к иной путь заказан.

Иван Лыков остановился, прислонился плечом к холодной бетонной стене. Ему казалось, что все это он давно забыл, уничтожил в себе, как заразу. Уезжая в Антарктиду, бросая все, отряхивая прежний прах…

В бетонную стену прямо на уровне его глаз вбита стальная скоба, придерживающая толстый кабель.

По кабелю он и пошел дальше и снова уперся в железную дверь в стене.

Он решил вскрыть эту дверь. Не блуждать больше по подземелью в потемках.

Металл в этой двери намного толще, почти сейфовая броня.

Иван Лыков достал все необходимые для взлома инструменты. И начал работать.

С него лил градом пот. Он давно уже разделся, сбросил куртку, остался в одной футболке, потемневшей на груди и под мышками.

В воздухе стоял густой запах нагретого металла. Два сверла сломалось, Лыков поранил себе руку зубилом, наскоро замотал рану платком и продолжил работу.

Прошло еще полчаса. Возможно, профессиональный медвежатник вскрыл бы эту дверь намного быстрее. Но у Лыкова ушло на все час сорок пять минут.

Когда дверь поддалась, он в изнеможении опустился на пол, покрытый металлическими опилками.

Без отдыха такой прорыв не осилить.

Он не знал, что ждало его за дверью, но верил, что работа его не напрасна. По всем расчетам, по всей информации, которую он собирал по крупицам.

Иван Лыков выкурил сигарету, а затем распахнул вскрытую дверь.

За ней – все тот же темный коридор, но гудение генератора тут слышалось гораздо сильнее. И еще какой-то звук – ритмичный, мощный.

Это работал компрессор, нагнетавший воздух, на стене мигал алым электронный датчик – то ли сенсор движения, то ли климат-контроль.

Лыков миновал его, каждую секунду ожидая, что вот-вот сработает сирена сигнализации, но вокруг стояла полная тишина.

И он понял, что тут работают механизмы и автоматика. А людей здесь нет.

В конце коридора зажегся свет – сработали фотоэлементы, и по мере того, как Лыков продвигался дальше, он освещал то, что открывалось взору.

Зал – большой, подземный, с компьютерным терминалом.

Зал меньшего размера, с погасшими мониторами на стенах.

Стеклянные боксы с аппаратурой на столах, такой аппаратурой, которую Лыков никогда не видел на станции «Восток» и из которой мог узнать один лишь электронный микроскоп.

Стеклянные боксы аварийной блокировки.

Яркий свет ламп на диодах освещал все это, и Лыков понял, что перед ним прекрасно оборудованная, изолированная глубоко под землей лаборатория.

Бронированная дверь в стене в дальнем конце была распахнута настежь, на пульте рядом с дверью тревожно мигали алым и зеленым датчики.

Лыков осторожно приблизился – кто-то отключил в помещении сигнализацию, и произошло это не сейчас, а гораздо раньше.

Лыков зашел в глухой квадратный бокс без окон со стеклянной дверью в задней стене.

Она тоже открыта, и датчики подслеповато мигают.

За стеклянной дверью находилась еще одна лаборатория – маленькая, изолированная, как инфекционный бокс, набитая медицинской аппаратурой.

У стены стоял металлический стол под сферой из прозрачного пластика высокой плотности, к которому от всех этих приборов тянулись провода, трубки.

Но все было отключено.

А стол под прозрачным колпаком пуст.

Иван Лыков понял, что он прошел лишь половину пути. Он нашел хранилище.

Но то, что тут прятали, исчезло.

– Два вопроса мы так себе и не задали. А следовало бы за столько-то времени.

Полковник Гущин, вернувшийся из ЭКУ, словно сам с собой рассуждал. Катя не очень-то прислушивалась – чего он там себе бурчит под нос.

Она все еще мысленно возвращалась к рассказу Мещерского о событиях в Чойском районе. Они вернулись с Яузы в главк, оставив Серегу Мещерского отходить после ломки.

Неужели правда ломка?

Неужели Лыков дал ему опий?

Мамочка моя, до чего же дошло. А ведь они – родственники, в прошлом друзья. Какая у Лыкова цель, какая у него роль во всем этом?

– Мы и так достаточно загадок имеем, какие еще вопросы? – Август Долгов, облокотившийся о подоконник, созерцал внутренний двор главка, уставленный полицейскими машинами.

Ева Ершова сидела в кресле за совещательным столом и работала на своем ноутбуке. Но Катя видела – она тоже под большим впечатлением от того, что они услышали от Мещерского.

Пусть пока все это еще очень зыбко… но некая цепь совпадений, некая логическая связь есть. Случайность ли это?

– Мы так и не задали себе вопрос, чтобы получить вразумительный ответ: откуда ехали машины корпорации «Биотехника» на аэродром? – Гущин встал и подошел к карте Подмосковья, висящей на его стене.

– А откуда такие грузы везут, Федор Матвеевич, из какого-нибудь института научного, из лаборатории секретной, – Катя пожала плечами.

– А место конкретное? – Гущин смотрел на карту. – Они использовали для перевозки совершенно новые авто, еще даже не зарегистрированные, приделали к ним старые номера, видно, где-то в гараже сняли. Итак, ехали бы они из Москвы с такими номерами или из какого-то района области… ну допустим, ехали издалека, делаем скидку на ГИБДД – ну пусть их на одном посту ДПС с такими номерами не тормознули, на втором, но на третьем бы остановили, поинтересовались.

– А если им устроили зеленую волну, учитывая характер груза и всю эту секретность, на которую вы сами жалуетесь? – усмехнулся Август Долгов.

– Зеленая волна в рапортах фиксируется, я дал задание проверить по ГИБДД в тот день по всей области – никаких звонков, никаких блатных, – Гущин ткнул пальцем в карту. – Этот старый биокомбинат, я и о нем справки навел. Прежде там располагалось экспериментальное производство медико-биологического института. Ничего вроде опасного, никаких там вирусов, они синтезировали необходимые компоненты для производства лекарств. Но название-то – «экспериментальное». Где эксперимент, там и лаборатории для исследований.

– Мы же сами видели, там ничего сейчас нет, – сказала Катя. – Там все будут сносить.

– А может, и не будут, там никакого строительства никогда не велось, хотя место вроде и от Москвы недалеко, а такие места всегда на вес золота, – Гущин повернулся к карте спиной. – Но мы не задали себе и еще один вопрос.

– Какой? – спросила Ева, не отрываясь от ноутбука.

– Для чего надо было взрывать чертов мост? – спросил Гущин.

– То есть как, это же и ежу ясно, – Катя удивилась. – Вы же сами говорили. Путь отрезать, время выиграть для засады и нападения на машины.

– Так нападение-то уже было совершено. В том-то и странность. Сначала расстреляли машины, потом с помощью дистанционного оборудования и камер слежения подорвали мост.

– Правильно, отрезали полиции и вообще всем доступ на место нападения, все логично, – сказал Август Долгов.

– А зачем вообще такие сложности? Трупы в полиэтилен паковать, краном старого грузовика все это подцеплять, везти на комбинат, прятать в емкости с кислотой? И одновременно грузом заниматься, ради которого убийства были совершены. Пока с трупами возились, биологический контейнер оказался вскрытым, и что-то из него выбралось. И возможно, убило одного из нападавших. Кстати, у нас до сих пор никаких версий насчет этих самых нападавших. Самое главное – сколько их?

– И по оружию, по стреляным гильзам пока никаких подвижек, – сказал Август Долгов. – Гильзы от патронов к АК. А там ведь еще из гранатомета палили.

– Очень все сложно, слишком как-то сложно, нагромождение фактов, – Гущин раздумывал. – Я простоту люблю. И за всю свою оперативную практику вывел одну для себя аксиому – преступление вообще совершается и задумывается просто. Если слишком много сложностей вокруг, значит, кто-то путает следы.

– Для того чтобы разобраться со сложным, надо хотя бы представить себе, как выглядел тот груз, – Август Долгов поправил галстук. – Мы сегодня от этого вашего свидетеля Мещерского получили весьма любопытную информацию. Но не забывайте – у нас имеются и другие свидетели. Я лично собираюсь навестить наконец того парня Даниила Клочкова и поговорить с ним. Конечно, фоторобот мы с его слов не составим, но хотя бы уточним, что там выскочило на них в Ховринке из темноты. А потом допросим всех остальных, кто был с ним, в том числе и дочь вице-губернатора Каратузова, если понадобится. Я себе адрес в тот раз в УВД записал, паренек живет у Павелецкого вокзала. Кто со мной?

– Я, – Катя ни на секунду не забывала о своих обязанностях «следить и докладывать».

– И я поеду, возможно, получим какие-то новые сведения для идентификации образца, – Ева закрыла ноутбук.

– У меня дела, но я их отложу, – Гущин явно не собирался оставаться в стороне на этот раз. – Паренек-то тот сначала чуть в штаны не наложил с испуга, а потом по телевизору прославился. А я вот что подумал: такая ли была бы вокруг всего этого происшествия шумиха в прессе, не окажись там, в Ховринке, дочка вице-губернаторская?

Перед поездкой произошло крохотное недоразумение. Полковник Гущин и спецагент Август Долгов в вестибюле главка решали вопрос: а на какой машине поедем?

Гущин хотел ехать на своей служебной с шофером, но внедорожник Долгова, припаркованный возле Зоомузея напротив главка, тоже скучать не собирался.

Катя и Ева молча наблюдали за их вежливыми и язвительными коленцами, которыми они обменивались: зачем же на вашей? Лучше на моей. Нет, зачем же вам беспокоиться, у меня своя есть.

– Самцы, – тихо сказала Ева. – Брачное поведение самца человека. Нет, вы только на них взгляните, Катя. Они ведь, кажется, даже забыли, что едем по важному делу. Типичный случай, когда один доминантный самец пытается взять вверх над другим доминантным, но, увы, уже престарелым самцом. В нашем случае в смысле тачек. То есть по совершеннейшему пустяку. Я просто не могу, руки чешутся сделать им укол терразина. Утихомирить. Долго мы еще будем наблюдать это?

– Вы не были замужем? – спросила Катя.

– Нет. И не выйду никогда.

– Выходите, не бойтесь, – Катя улыбалась. – Они, эти самые самцы, очень даже порой милые. Станете наблюдать как ученый брачное поведение самца человека двадцать четыре часа в сутки.

Август переспорил Гущина – вся команда направилась к проходной главка, чтобы выйти в Никитский переулок, где стоял злосчастный внедорожник.

Доехали быстро и на удивление без пробок. Многоквартирный дом с множеством магазинов и кафе на первом этаже фасадом смотрел прямо на площадь Павелецкого вокзала – шумную, суетную, а торцом втискивался в узенькую улочку, по которой пилили со скрежетом и звоном переполненные трамваи.

Август Долгов свернул во двор дома, остановил машину. И в этот момент по капоту, по лобовому стеклу застучали крупные капли. Ливень хлынул как из ведра.

Полковник Гущин со страдальческой миной достал из кармана пиджака старый пухлый блокнот.

– Я адрес в Ховринском УВД записал, дом мы нашли, квартира 16.

– А у меня записана квартира 46, – Август Долгов сверялся с телефоном iРhon.

– Начеркано как курица лапой, я же в спешке там записывал, в этом дурдоме, когда журналисты наседали, нет, квартира 16, – упрямо повторил полковник Гущин.

Вылез и под дождем направился к первому подъезду, все устремились за ним. Зонтик с собой никто не догадался захватить.

Полковник Гущин набирал домофон.

– Добрый день, это полиция, я начальник управления уголовного розыска области полковник Гущин, откройте.

– Полиция? А что вам нужно? – в домофоне встревоженный женский голос.

Катя попыталась встать под маленький козырек над подъездом, она чувствовала, что начинает промокать до нитки.

– Даниил Клочков тут проживает, вы его мать? Откройте, нам надо с ним побеседовать.

– Никакого Клочкова тут нет и не было никогда. Наша фамилия Жорины, я сейчас мужа позову. Валерка, иди, здесь полиция кого-то спрашивает, да не тебя!

Август Долгов не стал ждать, махнул рукой и пошел под проливным дождем вдоль фасада дома, смотря на таблички над подъездами, ища сорок шестую квартиру.

Катя обогнала его, она прикинула – это третий подъезд, и там под козырьком можно укрыться, пока они будут сражаться с домофоном. Ева от нее не отставала, она тоже не желала мокнуть. Они вбежали по ступенькам, стараясь выбрать под козырьком место, куда дождь не доставал, но внезапно дверь подъезда с грохотом распахнулась, и оттуда вылетел как пушечное ядро молодой парень в футболке и рваных джинсах, опущенных на бедрах так низко, что казалось, они вот-вот сорвутся с его тощего зада.

Он чуть не сбил Катю с ног, даже не извинился и, шлепая по лужам, кинулся через двор к неказистой на вид черной иномарке.

– Осторожнее, ослеп, что ли? – вдогонку ему крикнула Ева, которую он обрызгал водой из лужи. – Сумасшедший.

Август Долгов набрал номер квартиры на домофоне. Звонок. Никто не отвечал.

Иномарка, визжа резиной, рванула с места. Август Долгов снова позвонил – нет ответа.

– Ну что, никого нет дома? – спросил полковник Гущин. – Зря катались?

Тут к третьему подъезду на велосипедах под дождем подкатили школьники. Один начал деловито тыкать дисплей домофона.

Дверь подъезда открылась, Август Долгов придержал ее:

– Давайте поднимемся, позвоним в квартиру, может, что-то с домофоном.

Катя спросила у мальчишек – не знают ли они Данилу из сорок шестой квартиры, которого недавно по телевизору показывали. Но мальчишки Даню не знали.

Поднявшись на лифте, они подошли к двери квартиры, позвонили. И снова никто не ответил.

Внезапно полковник Гущин потянул носом, принюхиваясь.

– Нет, – ответила Катя. – Хотя тут краской пахнет.

– Краской пахнет внизу, там ящики почтовые свежевыкрашенные, – Гущин наклонился и глубоко вдохнул, водя носом вдоль дверного косяка, – неужели не чувствуете ничего?

Катя тоже вдохнула. Или это глюки обоняния, или память о той ночи в Ховринской больнице… нет, тут запах совершенно другой…

– Надо дверь ломать, – сказал полковник Гущин.

– Но как мы можем ломать дверь, Федор Матвеевич, надо из жэка кого-то позвать, – Катя растерялась.

– Тогда беги, ищи чертов жэк, знаешь, где он? Нет? – Гущин разбежался и всем своим немалым весом ударил в дверь сорок шестой квартиры.

Буммммм! Косяк затрещал. Дверь, к счастью, не была железной – обычная, обитая старым дерматином.

– Подождите, я сам попробую, – сказал Август Долгов.

Мощным ударом ноги (и как это у него вышло с первого раза?) он вышиб дверной замок.

Бац! Дверь распахнулась внутрь, ударилась о вешалку в прихожей. И они сразу ощутили этот запах – сладковатый, тошнотворный запах тлена.

Гущин и Август Долгов прошли по темному коридору в комнату.

Катя… она медлила. Потом пошла. Снаружи дождь. А тут смерть побывала.

Она увидела перевернутое кресло, затертый ковер, залитый кровью, и торчащие из-за кресла ноги в модных разноцветных кедах.

Даня-Душечка лежал навзничь на полу, раскинув руки. И теперь его было трудно узнать.

Полковник Гущин наклонился над трупом.

– Горло перерезано. И судя по состоянию тела, он уже тут давно, не менее трех дней.

Гущин и Август Долгов остались ждать приезда опергруппы с Петровки, 38, – Гущин лично позвонил начальнику МУРа, своему старому знакомому. А Кате и Ершовой велел:

– Тут надолго, так что вы уезжайте. Чтобы у Петровки лишних ненужных вопросов к вам не возникло.

Август Долгов осматривал входную дверь:

– Следов взлома замка нет, и отмычкой не работали. Парень сам пустил убийцу к себе.

Катя и Ева Ершова спустились на лифте, вышли из подъезда. Ливень стих, но все еще с неба капало.

– Мне надо вернуться на работу в лабораторию, – сказала Ева. – Несчастный парень, за что его убили? За то, что он видел там, в Ховринской больнице, видоизмененный образец? Но ведь свидетелей много, целая группа. Значит ли это, что теперь начнут убивать их всех, устранять?

От такой версии Катя похолодела.

– Но они все уже успели всем рассказать, дали интервью, их даже по телику показывали, все получило такую широкую огласку. Кто бы ни старался держать все это в тайне, ничего не вышло. Ребята все рассказали. И что же, их за это начнут убивать? Мстить, что ли? Бессмыслица какая-то, – Ева смотрела на Катю, словно предлагая ей озвучить, что она думает.

Но Катя не торопилась с выводами. На этот раз рот на замок.

– Да, смысла мало, – она кивнула. – Я в главк, до свидания, Ева.

Они расстались в том самом дворе. Катя направилась к Садовому кольцу. Она старательно обходила лужи и размышляла.

Тот парень, что выскочил из подъезда и едва ее не сшиб. Он не шел у нее из головы. Его машина, номер которой она, да и все они там, под дождем, просто не разглядели. Так улепетывают с места происшествия лица, подозреваемые в содеянном. Тот парень – убийца? Она лоб в лоб столкнулась у подъезда с убийцей? Но Гущин сказал, что тело пролежало в квартире не менее трех дней. А если тот беглец – Иван Лыков? Но Катя тут же отбросила эту мысль. Нет, она же сразу узнала Лыкова на видеозаписи с камер, а здесь даже близко ничего нет похожего. Парень, что выскочил из подъезда, совсем молодой. Может, знакомый Данилы Клочкова? Пришел, увидел, что в квартире труп, и сбежал со страха? Но дверь, когда они звонили в квартиру, была заперта, как же этот знакомый попал туда? У него свой ключ, что ли? Тогда опять-таки подозрение на него падает, ведь дверь квартиры на момент убийства не была взломана.

Катя остановилась, зашла под прозрачный пластиковый козырек троллейбусной остановки. Направо над рекой – Дом музыки и столь памятный ей отель «Красные холмы», его башня видна с Садового кольца. Если поехать в ту сторону, то доберешься до проспекта Мира, а там институт Склифосовского. А кто у нас в институте Склифосовского?

Там лежит с переломом один из приятелей Клочкова, ходок в Ховринку, которому повезло меньше всех. Он единственный сейчас доступен для немедленного допроса. Адреса остальных ходоков она не знает, до дочки вице-губернатора Веры не добраться. А этот парень, что в «Склифе», он…

Катя подняла руку, и, на ее счастье, сразу же остановилось такси – желтое с шашечками.

– В «Склиф», – попросила Катя. – И побыстрее, если можно.

Час вечерних посещений больных еще не настал, Катя предъявила в бюро пропусков свое удостоверение – в институте Склифосовского привыкли к визитам следователей и оперативников к потерпевшим и поэтому пропустили ее на территорию без лишних вопросов.

Катя решила разузнать в справочной, в какой же палате… внезапно она поняла, что совершенно не помнит фамилии этого парня. Когда они пытались достать его там, в темноте из колодца… а он стонал от боли… Что они ему ободряюще кричали? И потом, позже, когда Данила Клочков рассказывал Августу Долгову… как он называл приятеля… кличка какая-то смешная… Смайлик, да, но у Смайлика была еще и фамилия Гер…

– Скажите, пожалуйста, в какой палате лежит молодой человек, которого несколько дней назад доставили с переломом из Ховринской больницы?

– А, это к которому телевидение приезжало? Зав отделением травмы не пустил. У нас тут не шоу, а лечебное заведение, – из окошечка справочной ответила суровая сестра. – Вы что, из газеты?

– Я следователь. В какой он палате?

– В двухсотой, отделение травматологии.

– Простите, а как его имя и фамилия?

– Вениамин Герштейн. Стойте, вы же сказали, что вы следователь!

Но Катя уже нажимала кнопку лифта.

В отделении травмы в двухсотой палате лежали трое. Смайлик Герштейн на кровати у окна играл сам с собой в «Танки» на планшете-компьютере.

– Вениамин, добрый день, я из полиции, капитан Петровская Екатерина, – Катя сразу же, чтобы не пугать и не расстраивать его, предъявила официально удостоверение. – Мне необходимо с вами поговорить.

– Я вас помню, вы были там, в Амбрелле, когда меня из провала доставали. Спасибо вам.

Паренек, худенький, кудрявый, Кате сейчас показался гораздо более симпатичным, чем тогда, когда он на носилках визжал от страха. Обе ноги – в гипсе, рядом с кроватью – костыли.

– Не за что, я об этом с тобой поговорить пришла. Что же все-таки вы там видели в больнице?

– Меня уже сто раз спрашивали. И родители, и журналистка из газеты и люди в черном. Я уже все им рассказал, – Смайлик Герштейн отложил планшетку.

– Ну, кино смотрели, прямо вылитые двое, правда, не Уилл Смит и не Томми Ли Джонс. Они меня на диктофон записали. Сразу видно – товарищи из ФСБ.

– И все-таки что ты видел в Ховринке?

– Ужас. Я посветил фонариком, и это вдруг возникло в пятне света. С него словно содрали кожу, плоть багровая, и оно все блестело, как от жира, и жутко воняло. А потом оно заревело, и мы… и я побежал, я испугался, понимаете? Что-то запредельное.

– Монстр это был, монстр настоящий. В полном реале. Было темно в том зале, и мы все там столпились, потому что до этого удирали от каких-то бомжей полоумных с финкой. А потом вдруг появилось это. Поймите, я не трус, я ничего не имею против экстрима, даже с парашютом однажды прыгал, но когда это выскочило прямо на нас и с четверенек поднялось на дыбы, заревело, как гоблин, я… Вера меня трусом теперь считает, даже не звонила ни разу с тех пор.

– Любой бы на твоем месте испугался, – сказала Катя. – Я бы там вообще в обморок хлопнулась. Как твои ноги?

– Нормально, врачи говорят – кости срастутся.

– А ты давно знаешь Клочкова?

– Кого? Даню-Душечку? Мы вместе учимся на одном курсе. Он парень с мозгами, только у него все какие-то коммерческие проекты. Ховринка – это ведь тоже коммерческий проект, он за деньги, между прочим, сталкером пашет.

– Как убили? Кто? – Смайлик Герштейн приподнялся на подушках.

– Если бы знать. И произошло это несколько дней назад, видимо, почти сразу после вашего приключения. Тело обнаружили только сегодня.

– Но кому надо его убивать?

– Он к тебе в больницу не приходил?

– А что ты о нем вообще знаешь? Кто его родители? Там, в квартире на Павелецкой, кроме него, никого.

– Родители у него давно в разводе. Он сам из Химок, а эту квартиру он снимал, так же как и мы с Верой. Чтобы близко к Плехановскому институту. Мы в Стремянном переулке, а они на Павелецкой площади у вокзала.

– Со своей девушкой?

– С Васькой Азаровым. Не подумайте чего про них. Просто они друзья и компаньоны по бизнесу. А эту хату Васька нашел через свою мать – кто-то из ее знакомых сдавал, ну они и сняли.

– Ах, Азаров, – Катя закивала. – Это такой толстый пацан, рыжий, да?

– Нет, Васька тощий, как Кощей, у него еще такие баки косые, он иногда отпускает ради прикола.

– А где Азаров живет, ты не знаешь?

– Он из Клина, у его матери дом загородный новый, мы как-то туда с ребятами ездили. У него мать – адвокат.

– А машина у него есть?

– Он все механизмы чинит, гараж ему от деда-артиста остался в наследство, и он там устроил что-то вроде автосервиса для ретротачек, ну не суперретро, а так, доступных. У него одновременно по две-три машины в ремонте. Обычно рулит он на старом черном «Субару», такое корыто.

Катя поблагодарила Смайлика Герштейна и пожелала ему скорейшего выздоровления.

На лифте спустилась в вестибюль, посмотрела на часы. Итак, судя по описанию, фигурант – это Василий Азаров. Он товарищ потерпевшего и он… убийца? Или он просто обнаружил труп? Последнее вернее. И куда же может скрыться двадцатилетний парень, внезапно вляпавшийся в нечто подобное? Да вообще куда угодно, Москва большая. Но если мать – адвокат, то самое надежное место – это под материнско-адвокатским крылом.

Надо не откладывая ехать в Клин. Возможно, Азаров что-то знает.

Катя подошла к стеклянным дверям больничного вестибюля. Нужно ехать на машине, а это значит сначала придется переться на родную Фрунзенскую набережную, открывать гараж во дворе и извлекать на свет божий свою таратайку – «Мерседес Смарт». Давно она на ней не каталась. Но на это столько времени уйдет, пока до Фрунзенской докандехаешь по пробкам. Есть другой вариант.

– Сережечка, алло, это опять я.

– Сережечка, приезжай за мной, пожалуйста, прямо сейчас. Я в «Склифе».

– В «Склифе»?! А что с тобой случилось? Ты в порядке?!

Но коварная Катя уже дала по мобильному отбой. Мещерский примчится. Ничего, ему полезно проветриться, а то он прямо завял там у себя в квартире, терзаемый ломкой.

Это его отвлечет от вредных мыслей. Но неужели и правда к наркотику вот так мгновенно привыкают?

Катя вышла во двор, чтобы не проворонить Мещерского. И через сорок минут его машина зарулила на стоянку.

Мещерский – в джинсах, в пестрой «гавайской» рубашке, привезенной из Гонконга, бородатый, маленький, выскочил и…

Катя едва его не расцеловала – приехал, дорогой ты мой друг, прилетел на зов.

– Что случилось? Я подумал… «Склиф»…

– Да все нормально, – Катя ласково смотрела на него с высоты собственного роста на каблуках. – Мы с тобой покатаемся на машине. Я подумала, тебе только польза, хватит дома сидеть, про опий думать.

– То есть как прокатимся? Куда?

– Сережа, у нас новое убийство, мне срочно надо допросить свидетеля. По некоторым данным, он сделал ноги к матери в Клин. Она у него местный адвокат. Да, по пути заедем в УВД, я справлюсь насчет их адреса.

– Катя, я давно хотел с тобой серьезно поговорить, – Мещерский выпрямился.

– Сережа, прямо сейчас? Нет времени, нам надо ехать в Клин.

– Я с тобой вот так, ничего не спрашивая, поехал на этот чертов аэродром «Райки» ночью. И что вышло из этого? Я получил от Ваньки Лыкова отраву в чашке кофе. А он, между прочим, мой троюродный брат. Наши семьи веками роднились между собой. Ты это понимаешь?

– Я понимаю. Ты только не устраивай мне сцену.

– Все. Я в эти игры больше не играю.

– Что ж, хорошо, – Катя пожала плечами. – Обойдусь без тебя. Сейчас поеду на Ленинградский вокзал, сяду в электричку до Клина.

– Я хотел сказать… Катя, ты куда?

Катя повернулась и зашагала прочь. Маленький друг Мещерский кинулся вдогонку.

– Катя, подожди… я не то хотел… да постой ты, ну извини меня. Я хотел сказать, что я в эти игры больше вслепую не играю.

Катя остановилась – хватит с него. Вот бы Еву Ершову, дипломированного биолога, сюда понаблюдать, какие финты выкидывает брачное поведение самца человека.

– Вслепую – все, баста. Я должен знать, что происходит. Зачем вы приезжали ко мне сегодня? Почему вас интересует Рюрик и то, что случилось с нами в Чое? Я же там товарища потерял, я не мог его найти, спасти. Нет мне покоя с тех пор. И если есть хоть малейший шанс найти Рюрика Гнедича, я на все готов. Если это как-то связано с тем происшествием у аэродрома… Хотя как это может быть связано, как?!

– Сереженька, мы сейчас поедем в Клин допрашивать свидетеля, Василия Азарова, – Катя взяла его за руку. – По дороге я все тебе расскажу. Все, что знаю сама. Это совершенно невероятное дело, но ты мне поверишь, потому что я… я просто теряюсь во всем этом. Ты мой самый лучший друг, ты моя надежда. И ты светлая голова, понимаешь?

После этого Мещерский вздохнул, открыл дверь машины, заботливо усадил ее рядом на пассажирское сиденье, прыгнул за руль. И они поехали через всю Москву в город Клин.

Опять на ночь глядя.

По пути Катя рассказала ему все без утайки.

Мещерский порой восклицал. Порой начинал расспрашивать, уточнять. Он слушал жадно, с любопытством.

Катя даже рассказала ему свой сон про океан.

И он выслушал. Проглотил и это.

За Зеленоградом Ленинградское шоссе, по которому они едва ползли в плотной вечерней пробке, стало чуть-чуть свободнее.

Мещерский прибавил скорость. Вдоль шоссе зажигались фонари.

– И что ты обо всем этом сама думаешь? – спросил он, когда Катя умолкла.

– Даже не знаю. Мы прежде с таким не сталкивались, Сережа.

– Ты вот говорила сейчас, а я вспомнил ту ночь в тайге, ребят, Рюрика Гнедича, моего капитана, – Мещерский крепко стиснул руль. – Этот проект назвали, по твоим словам, Тефида, и то, что вышло из океана, из того самого космического яйца творения, – этот Эрос, по сути, чудовище, мутант, совмещающий в себе разные формы жизни, разные организмы… Знаешь, в ту ночь у костра Матвей, который для туристов шамана изображает, рассказывал нам тоже о чудовище, что выходит из тайги и пожирает людей. Тоже монстр, двуполый, они там, на Алтае, называют его плод гнева Эрлика. Это местное божество, которое решило потягаться с небесными богами в акте творения. Хотел, видно, как лучше, что-то сам сотворить, а получилось чудовище-людоед.

– В проекте Тефида все произошло по-другому, никто специально никого не создавал, насколько я понимаю.

– Но все равно они решили потягаться с природой в таком деле, как эволюция, акт творения живого. Они вмешались. Понимаешь ты, они вмешались. Они извлекли это из-подо льда. А надо ли было извлекать?

– Но так получилось. Сережа, ты как маленький, честное слово. Это же наука, она сейчас постоянно во все вмешивается, изучает, меняет. Она всегда что-то ищет, новое, ответы.

– И какие ответы в результате мы получили? – спросил Мещерский. – Молчишь. Ты не знаешь. А я помню Рюрика, каким он был. Если бы только ты его видела. И если он правда тогда очутился на месте катастрофы «Прогресса» и заразился… это же заражение. А значит, он болен. Мы должны, мы обязаны ему помочь.

– Сережа, то, что видели ребята в Ховринке, мало походило уже на человека.

– Это только в фильмах монстры. И в старых легендах. А у нас конкретный случай заражения человека какой-то дрянью, которой много миллионов лет. И если он больной бродит по этому чертову ховринскому лабиринту…

– На месте преступления в Райках мы нашли изуродованный труп. Не забывай об этом. Что бы там ни выбралось из того контейнера, один раз оно уже убило.

Катя молчала. Как это трудно все… верить во все это и обсуждать… вот так, оперируя только фактами.

– На месте происшествия орудовали преступники, – сказал Мещерский. – Я сам видел расстрелянные машины, а вы тела нашли в кислоте. И это, по-твоему, тоже сделал Рюрик Гнедич?

– Нет. На машины напали с целью завладеть контейнером и тем, что в нем. Но ты вот говоришь – Рюрик… а мои коллеги именуют это «видоизмененный образец». Улавливаешь разницу?

– Мне наплевать, что говорят твои коллеги. Он человек. Он в любом случае, в любом виде останется для меня человеком. И мы с тобой должны обходиться с ним как с человеком. Я только на этом условии соглашусь тебе помогать, Катя, – Мещерский смотрел на нее. – Он мой товарищ. Я у него в долгу. Я должен был спасти его в ту ночь.

– Хорошо, твое условие принято, – серьезно сказала Катя. – А что ты мне можешь еще рассказать о той ночи в Чое, не нарушая подписки?

– Я видел много военных, они что-то искали. Мы с Матвеем решили, что это все из-за катастрофы, ведь и правда не каждый день космические корабли падают. Но видимо, они искали в тайге не только обломки. Они искали несгоревший груз. Этот самый образец TF.

– Лучше бы он сгорел в атмосфере, когда корабль падал, – вздохнула Катя. – Честное слово, проблем всем меньше.

На этой не очень оптимистичной ноте они и въехали в город Клин. Дальше оптимизма совсем поубавилось.

Уже смеркалось, когда Катя вошла в знакомое здание Клинского УВД узнать адрес адвоката Азаровой.

– Нет у нас такого адвоката в городе, – огорошил Катю дежурный.

– Вы уверены? – Катя растерялась – ну вот, ехали в такую даль, полные надежд. Неужели Смайлик Герштейн что-то перепутал? А вдруг он перепутал город, а? И мать Азарова работает, например, в Егорьевске?

– Абсолютно. Знаете, там на втором этаже дежурный следователь, спросите лучше у него, следователи с адвокатами больше контактируют.

Катя и Мещерский поднялись на второй этаж. Рабочий день давно закончился, все кабинеты заперты, лишь в одном дверь приоткрыта и видна полоска света.

Катя до такой степени устала, что без сил опустилась на стул, хотя до этого два часа дороги до Клина сидела в машине.

– Азарова… нет у нас такой адвокатессы, – подтвердил и молодой следователь – дежурный по управлению.

– Может, у нее другая фамилия? Это у сына ее фамилия Азаров, зовут Василий, он учится в Москве в Плехановском институте. Да, у них еще в семье дед был какой-то артист.

– Так это сын Рождественской Галины! – воскликнул следователь. – Это у нее отец был артист Театра сатиры, в фильмах снимался. И сынок у нее в Москве учится, точно. Она адвокат нашей городской консультации, а живут они в новом коттеджном поселке у шоссе. Я сейчас адрес уточню, – следователь взялся за мобильный. – А что случилось?

– Нам надо поговорить насчет ее сына.

– Натворил что-то? Смотрите, Галина тетка крутая. Ее даже обвиняемые побаиваются.

Уже стемнело, когда Мещерский наконец-то по навигатору и по адресу, записанному на листке блокнота, нашел этот самый коттеджный поселок у шоссе.

Лишь в некоторых домах горел свет, остальные, еще не заселенные, пустовали. Где-то далеко лаяли собаки.

Они остановились у кирпичного забора – не слишком высокого, увитого жиденьким плющом, за которым виднелась крыша двухэтажного дома. Катя нажала на кнопку звонка.

– Полиция Московской области, капитан Петровская. Откройте, пожалуйста, я по срочному делу из Москвы по поводу вашего сына Василия Азарова.

Прошло минут пять, прежде чем калитка открылась. Катя увидела полную невысокую женщину в шерстяной накидке по случаю прохладного вечера.

– Мне надо поговорить с вашим сыном. Он здесь?

Катя глянула направо – на асфальтированной площадке под навесом две машины. Одна – новая «Тойота», а вот вторая очень похожа на то самое черное «корыто».

– Он здесь. Вот же его машина.

– Хорошо, пусть так, мой сын сейчас со мной. Что дальше?

– Мне надо с ним поговорить.

Катя обратила внимание, что суровый адвокат Рождественская обе руки держит под своей накидкой и одновременно преграждает им с Мещерским путь к дому своим массивным бюстом.

– Об убийстве его товарища Данилы Клочкова. Что, мы так и будем стоять тут у калитки или, может, пройдем в дом?

– Василий! Марш сюда!

От зычного окрика адвоката Мещерский, который и так чувствовал себя в этом негостеприимном месте очень неуютно, аж подскочил, хотя звали не его.

Из-за угла дома вышел высокий тощий паренек в рваных спущенных джинсах. Тот самый, Катя его узнала. Вася Азаров собственной персоной.

– Ты все слышал? – спросила адвокат.

– Да, мама. Я его не убивал. Я же все рассказал тебе!

– Члены оперативной группы, прибывшей на место, видели вас сегодня днем, как вы убегали. Лично я вас тоже видела, – сказала Катя. – Вам нет смысла запираться.

– Он не обвиняемый, и это его право не давать показания, – мамаша Азарова застыла в боевой стойке, как статуя.

– За отказ от дачи показаний существует уголовная ответственность.

– Без адвоката, я имела в виду.

– Но вы же адвокат, и весьма квалифицированный, насколько я слышала.

Бац! Бац! Они обменивались ударами, Мещерскому, совсем приунывшему, слышался звон рапир.

– Мамочка, я его не убивал! Я сам не знаю, мы же не хотели ничего плохого, я вообще думал сначала, это такой прикол, – Вася Азаров внезапно всхлипнул. – Данька… как я теперь без него…

– Заткнись, мы же договорились, говорю только я, – цыкнула на него мать.

– Но мы приехали, чтобы допросить вашего сына, – не сдавалась и Катя. – И так просто мы… я отсюда не уеду, даже не надейтесь. Вася, слушай, что я тебе скажу – в твоих интересах сказать всю правду!

– Да я не лгу, я его не убивал!

– Василий, прекрати истерику и заткнись, – мать Азарова повысила голос. – Мой сын все мне рассказал. Он не убийца, он просто идиот. Он всегда шел на поводу у своего приятеля, вечно делал все, что тот хотел. Не мог ни в чем ему отказать. И в результате вот, пожалуйста, – хлебает все это дерьмо по полной. Насколько я представляю ситуацию, моему сыну теперь тоже угрожает опасность. Васька, помолчи, говорю я!

– Но, мама… ой, кто это там?! – Василий Азаров внезапно отпрянул назад. – Я кого-то видел только что там, у калитки.

Катя обернулась – темный сад, темная дорога, час поздний – пока ехали, пока искали адрес, пока тут вот пререкались.

И тут мамаша Азарова сразила их буквально наповал – она наконец-то выпростала руки из-под широкой накидки и вскинула короткоствольное помповое ружье, целясь в кусты у забора.

– Кто здесь? Считаю до трех, если не выйдете с поднятыми руками, снесу башку к черту! Я сумею защитить своего сына. Ну?! Выходите, раз, два…

– Три. Опустите ружье, адвокат Рождественская, вы в своем уме?

К забору шагнул Август Долгов.

– Федеральный спецагент Август Долгов. Опустите ружье.

Катя… у нее отлегло от сердца. Кто знает, что там могло выскочить из тьмы секунду назад…

– Это наш коллега из ФСБ, – сказала она мамаше Азарова. – Опустите ружье, не то он гарантирует вам крупные неприятности. Не чините препятствий служителям закона, адвокат.

Мещерский поражался втихомолку – как Катя порой может изъясняться, на каком-то совершенно инопланетном языке.

– Как вы здесь оказались? – спросила Катя Долгова.

– Нет, это вы как тут оказались, да еще на пару с одним из наших свидетелей, – Август глянул на Мещерского.

– Я же видела, как он убегал, – Катя кивнула на Азарова. – И решила его разыскать. Но это целая история, я потом вам рапорт напишу, если нужно.

– А мы с полковником нашли в той квартире ноутбук. А там полно фоток, полно счетов по платежкам и адреса, даже паспортные данные, даже номера зачетных книжек. – Август хмыкнул, повернулся к Азарову. – Когда сбегаешь с места убийства, парень, что ж столько хвостов за собой оставлять?

– Я Даньку не убивал, я клянусь вам. Я был тут дома с мамой эти дни, у нас ремонт наверху начинается, мама хотела, чтобы я взял на себя переговоры с работягами, поэтому я приехал. А Данька не возражал, он… мне показалось, даже рад был, что услал меня, – Азаров смотрел то на мать, то на Катю, то на Долгова. – Я сам не знаю теперь, что происходит. За что его убили. Мы же не хотели ничего плохого. Я вообще думал, будто мы просто прикалываемся, все это из-за Верки… А теперь я даже не знаю, что думать. И я боюсь, когда я увидел его там, в квартире, мертвого, я…

– Вася, пожалуйста, расскажи нам все, – попросила тихо Катя. – Это очень важно.

– Конечно… мама, я им тоже все расскажу, как и тебе, хорошо?

Адвокат-мамаша опустила помповое ружье дулом вниз.

– Не распускай нюни, ты же мужик, – бросила она сыну. – И не ври по мелочам, ты это любишь, я знаю. Все пошли в дом. Переговоры продолжим там.

– А я вас недооценил, Катя, – усмехнулся Август Долгов. – Ловко вы его вычислили. Нам с Гущиным больше времени понадобилось.

– А где Гущин? – спросила Катя.

– Он со своим приятелем начальником МУРа поехал на Петровку, мы договорились, что я допрошу Азарова и вызову потом опергруппу из УВД, чтобы они забрали его.

– Вы решили задержать парня? Вне зависимости от того, что он нам сейчас расскажет?

– Мы все его видели на месте убийства, – сказал Долгов. – Так просто это уже не отбросишь. И потом, вам не кажется, что в вашей полицейской камере он будет в большей безопасности, чем на свободе?

– У вас есть конфеты с собой?

– Барбариски только, хотите?

– Дайте, пожалуйста, спасибо. – Катя развернула фантик. – Мне от сладкого тоже как-то стало думаться лучше.

– Это потому, что у вас, как и у меня, дефицит глюкозы в стрессовых ситуациях.

Мещерский взирал на них, как на ненормальных. От конфеты, предложенной Долговым, он отказался.

– Итак, – сказал Август Долгов, когда все они очутились в доме, в просторном холле, где и правда пахло ремонтом. – Когда ты, парень, видел Данилу Клочкова в последний раз?

– Мертвым в нашей квартире, которую мы снимаем. Сегодня, – Вася Азаров, едва сдерживая слезы, посмотрел на мать, на Мещерского. – Пахло, но я думал, что он просто упился на радостях вдребадан. Подошел, сказал – ну что, старичок? А потом увидел кровь и эти ужасные пятна у него на лице, он там пролежал все эти дни на полу. А я… и зачем я только уехал? Какого черта, мама, ты затеяла этот ремонт?!

– Не кричи на мать, – велел Август Долгов. – С какой такой радости твоему приятелю было упиваться?

Катя слушала, как он ведет допрос. И отметила, что допрашивает он сейчас по-иному, не так, как разговаривал со свидетелями раньше – с Мещерским, например. Сейчас более агрессивно и жестко. И еще она видела под его расстегнутым пиджаком кобуру. Ясно, что он отправился в Клин задерживать подозреваемого не с голыми руками. Оружие, видимо, всегда было при нем. Но если прежде под пиджаком этого не было заметно, то сейчас Август Долгов хотел показать этому парню, что люди к нему приехали крутые и по серьезному вопросу.

– Ну он же… слушайте, мы не хотели ничего плохого. Я сначала вообще думал, что это все из-за Верки Холодной, он же в нее втрескался вроде как. А потом, уже после всего этого шухера, когда его вдруг по телику показали, он мне сказал – нам причитается крупный гонорар. Тебе и мне.

– Какой еще гонорар? Я ничего не понимаю, – Август Долгов встал и оперся руками на спинку кресла. – Когда ты видел своего приятеля живым в последний раз?

– В клубе, где все наши тусуются. В тот вечер. Он был с Веркой, и я… я вообще обалдел от того, что все так громко получилось. А он уже под утро сказал мне – все путем, старичок, нам причитаются хорошие деньги. Прости, что не сказал тебе раньше. Но это вовсе не моя идея, понимаешь? Мне… то есть нам все это заказали. А теперь заказчик рассчитается с нами.

– За что рассчитается?

– За тот наш перформанс в Амбрелле.

– За ночной поход, что ли, когда Клочков повел в больницу группу?

– За перформанс, – повторил Вася Азаров и облизнул сухие губы. – Честное слово, лично я не хотел ничего плохого. И я понятия не имел, что все это Даньке кто-то заказал. Я думал, что это все из-за Верки. Из-за нее он все это затеял. Она же с другим гуляла, они даже жили вместе на съемной хате, ну, я думал, что Данька хочет ее таким способом отбить. У нее же отец невозможная шишка, и богатые они, и со связями. Такая невеста была бы для Даньки. Я не завидовал. Когда он предложил ее непременно позвать в группу экстремалов, я из кожи вон лез, старался для него. Потому что он настаивал, чтобы Верка с ним обязательно пошла в Амбреллу.

– И что произошло там, в больнице, ночью, ты знаешь?

– Я думал, это шутка, что все это ради Верки, они там все обоссутся со страху, этот ее Смайлик тоже. А Данька героем себя перед ней покажет. Мы с ним план разработали. Начертили схему, ну, где я буду их ждать, где покажусь им.

– То есть? – не выдержала Катя. – Ты тоже был в Ховринке в ту ночь?

– Ага, я весь путь за ними шел, старался не отставать. Данька их долго мурыжил, водил кругами, одним словом, готовил, пугал. Но потом у них там всерьез конфликт вышел с какими-то бродягами, и они побежали. Вот тут я их чуть не потерял. Сразу понял, как во всей этой фигне бегать неудобно.

– В какой еще фигне? – спросил Август Долгов. – Что ты плетешь, парень?

– Я думал, что он ради Верки все это затеял, – в который уже раз повторил Вася Азаров упрямо. – Этот чертов перформанс с переодеванием. Костюм откуда-то приволок, костюм монстра из латекса. Клевый такой, прямо мороз по коже. Это, я думал, из хеллоуинского магазина – половина костюма Пришельца, Чужого и половина костюма Человека-Мухи. И еще этого монстра, у которого шипы в башку натыканы. И там была искусственная кровь в наборе, воск, накладные раны – в общем, я когда загримировался, оделся, раскрасился – такая жуть, такой класс. А еще в наборе был глицерин с какой-то дрянью, я весь намазался, шкура так и залоснилась. Но все равно при свете это бы фиг сработало. Но там же темно – вот в чем вся фишка. Там темно, как в жопе у слона. А у них были лишь карманные фонари. И потом они уже до кондиции дошли с этим походом, нервы как струны, потому что там страшно, реально страшно ночью в этой чертовой больнице. И когда я в этом прикиде возник перед ними, когда врубил на всю громкость ту запись в плеере – рев, он тоже в наборе прилагался. Они все поверили, заорали и бросились наутек!

Катя замерла. Она слышала, как Август Долгов тихонько охнул – от удивления. А мать Азарова зашипела:

– Болван, какой же ты болван, вечно тебя, дурака, используют в своих интересах.

Но сама Катя не смогла в этот миг произнести ни слова.

Все рассыпалось в прах.

Все, во что они не верили, отрицали, и тем не менее верили в глубине души, и обсуждали, и боялись, и возводили на этом версии.

– О боже, значит, в Ховринке была мистификация? – спросил Мещерский, который про события в больнице вообще услышал только два часа назад по дороге в Клин.

– Все равно ты что-то недоговариваешь, парень, – сказал Август Долгов. – Где этот костюм?

Азаров поднялся с дивана.

Он повел их во двор, к машине под навесом. Сад был темен и тих, лишь очень далеко где-то в лесу ухала сова.

Он открыл багажник «корыта».

В нос ударила вонь – не так сильно, как там, в Амбрелле, в темных залах с бетонными стенами. Тот же самый тошнотворный запах аммиака, тень его, призрак.

Катя увидела в багажнике какую-то грязную кучу резины – багровую, словно коркой покрытую цементной пылью и жиром, глицерином и искусственной кровью.

– Что за вонь? – спросил Долгов.

– А, это… Это тоже в наборе прилагалось, – Азаров смотрел в багажник. – Такая капсула, Данька велел ее открыть – пробку отвинтить перед тем, как я появлюсь. Меня самого там чуть не стошнило – так вонять стало ужасно. Данька особо настаивал, чтобы я именно развинтил капсулу, не дай бог не разбил, чтобы осколки не остались. Я сделал все аккуратно. А их эта вонь в шок повергла. Они сразу поверили, что монстр не картонный, не из латекса, а живой.

– Мы тоже поверили, – прошептала Катя. – Как же вы могли? Из-за тебя Смайлик покалечился.

– Да я думал, что это прикол ради Верки! – Азаров всплеснул руками. – Я думал, это Данькина идея, что он на все это раскошелился – прикид купил, запись сделал с этим воем. Что я их там напугаю, а он сделает вид, что спасает Верку, и у них роман закрутится. А вышло-то все совсем по-другому. Они к ментам попали, а потом понаехала вдруг туча корреспондентов. Я из этой чертовой больницы по уговору должен был сразу смотаться, что я и сделал. В боксе одном переоделся. Слышал, как там народ ходит, охрана, видно, они заблудившихся искали. А потом наутро по телику стали трубить. Черт его знает что говорили. И Данька… честное слово, он сам не ожидал такого шухера, который вдруг поднялся. И нам как-то стало не по себе. Я вдруг понял – какая там, к дьяволу, Верка, это все намного круче. И когда Данька сказал, что нам деньги за это заплатят, что это чужая идея, что его и меня фактически наняли, чтобы мы там все разыграли, я… не знаю, я ощутил, что мы куда-то вляпались. А потом мама позвонила насчет ремонта, и я рад был уехать, а Данька сказал, что деньги, когда он их получит, мы разделим поровну.

– От кого он должен был получить деньги? – спросил Август Долгов.

– Не знаю, клянусь вам. Ему по телефону звонили. Но с кем и как он договаривался, я не знаю.

– Телефона его сотового мы в квартире не нашли, только ваш комп. Ты все рассказал, больше нечего добавить?

– Честное слово, все, я все вам рассказал. И я его не убивал. Я думал, он на Верке жениться хочет, поэтому так старается.

– Имени не знаю, некое лицо. Неизвестный, – Август Долгов брезгливо вытянул из багажника латексную маску.

Катя так и не поняла, чья это часть «прикида» – Чужого или Человека-Мухи.

Ее начало тошнить от запаха, который источала эта жуть.

– А зачем ты приехал на Павелецкую сегодня? – спросила она. – За деньгами? Трудно поверить, что все эти дни ты даже не пытался связаться с Даней по мобильному. Вы же такие друзья.

– Я думал, он с Веркой амурничает, не хотел мешать. Думал, он сам мне позвонит. Но он не звонил. И я поехал. Хотел нагрянуть: мол, сюрприз – хватит кувыркаться, трахаться, пора и честь знать. И потом, мне надо было забрать из гаража этот вот костюм, – Азаров ткнул в маску. – Данька в клубе сразу приказал мне от всего избавиться. Сжечь. Я заехал в свой гараж, там все провоняло уже, забрал, потом поехал на «Павелецкую».

– За деньгами? – повторила Катя.

– Ну а если и так? Я же так старался. Я все сделал так натурально. Они испугались, словно самого дьявола увидели.

– Nomen nescio… имени которого ты не знаешь… заказчик, дьявол пришел за твоим другом, – сказал Август Долгов. – Твое счастье, парень, что ты не встретился с ним. Катя, звоните в Клинский УВД, вызывайте дежурную группу, эту пакость надо осмотреть и приобщить к делу, как вещественное доказательство, – он швырнул маску монстра назад в багажник. – А тебя, парень, они заберут в УВД.

– Меня что, арестуют?

– Ты дашь там показания, расскажешь все, как нам.

– Но я же уже… нет, я в тюрьму не хочу! Мама…

– Я поеду с тобой, не трусь, – адвокатесса поднялась с дивана. – Коллега, не давайте ход тому обстоятельству, что я встретила вас с ружьем. Оно хоть и зарегистрировано, но хлопот и так с сыном полно.

– Ружье можете оставить у себя, это мелочи, – разрешил Август Долгов. – Вы меня там у калитки ловко на прицел взяли. Я не ожидал такого от женщины-адвоката.

Они все что-то говорили, говорили, спорили, доказывали друг другу – и в том чужом ночном саду в Клину, и в УВД, куда прибывшая в дом адвоката дежурная оперативная группа доставила для допроса Василия Азарова, которого мать теперь не отпускала от себя ни на шаг.

Катя и этот ее коллега, Август, Мещерскому в тот момент напомнили лису и журавля из сказки, которые никак не могли договориться.

Сам он был далеко от них. О происшествии в Ховринской больнице он узнал этим вечером, и для него ВСЕ ЭТО слишком быстро превратилось в черепки.

По пути в Москву, управляя машиной, он смотрел на черную стену леса вдоль шоссе.

Это случается после долгой и лютой зимы…

И об этом долго потом помнят тайга и горы.

Но тут Подмосковье, Ленинградское шоссе. Вот и Солнечногорск уже проехали, и поворот на Истру…

Но все равно здесь и там, там и здесь ОНО… нет, ОН – плод гнева уже созрел.

Плод гнева Эрлика, решившего потягаться с богами в акте творения, уже созрел во чреве Тефиды.

Его вынянчили морские волны, скрыла непроходимая первобытная чаща, закупорили льды.

Но он выбрался наружу.

И тень его – в темном лесу. И там, в мрачных переходах заброшенной стройки.

Вопль его в гуле и грохоте падающего на землю космического корабля.

Эрос двуполый… Плод гнева, тот, кто все еще жив. И в облике жуткого зверя кричит от боли, как человек, одной из своих ненасытных глоток.

Нет, нет, это не огни светофора там впереди.

Не нужно к ним приближаться.

Но мы уже приблизились вплотную.

Встали. Мотор затих.

– Сереженька, ты за всю дорогу мне ни словечка не молвил.

Катя, которую Мещерский вез домой на Фрунзенскую набережную, тревожно заглядывала ему в лицо.

– О чем ты все думаешь?

– О Рюрике, – ответил Мещерский. – Что бы там с ним ни случилось, я не могу его бросить во второй раз.

Проводив Катю в этот поздний час до лифта, он вернулся в машину и поехал к себе домой – с Фрунзенской набережной на реку Яузу.

Тень, которую он так боялся увидеть и тогда, в чойской тайге, сейчас, во тьме ночи уже поджидала его.

Но Сергей Мещерский пока этого еще не знал.

Дом на Яузе, старый купеческий особняк, поделенный на квартиры, встретил Мещерского тьмой.

Светильник над дверью подъезда угас, автостоянка во дворе не освещается, и в окнах квартир ни огонька.

Мещерский подумал, может, пробки перегорели или с кабелем что-то, но лишь потом, позже понял, что эта тьма служила лишь укрытием для…

Он вышел из машины и сразу получил удар по голове сзади.

И провалился в эту чернильную тьму.

Много или мало прошло времени, но очнулся он от того, что сполохи яркого света полосовали его как ножи. Затылок пульсировал тупой болью. Мещерский с трудом приоткрыл глаза.

Он куда-то мчится на высокой скорости. Скованный по рукам и ногам. Он попробовал пошевелиться, потом скосил глаза и увидел, что полулежит на заднем сиденье машины и руки его плотно примотаны к туловищу широким скотчем. Рот тоже залепляла полоска скотча. Было трудно дышать через нос.

Кто-то вез его, связанного и немого. Кто-то, чей крепкий затылок, мощную шею, русые волосы он видел… видел… узнал.

Иван Лыков, сидевший за рулем, спросил это будничным тоном, как встарь, когда они встречались в баре на Автозаводской раздавить по кружке пива.

– Какого черта?! – Мещерский в мыслях своих буквально прорычал это как тигр, но из залепленного скотчем рта вышло какое-то жалкое мычание: мммммммм!

– Знаешь, а я рад, что ты со мной, – Лыков прикурил от зажигалки. – Когда ты приперся, я подумал – ну вот Сергун снова через столько лет явился шпионить за мной, как в тот раз в Лесном. И все наверняка из-за своей девки-ментовки, в которую втюрился.

– Какого черта?! МММММММММ!!

– Тихо, тихо. Не бузи. Там в Лесном все искали золото и бриллианты. А я хотел свою сестру. Дурак, правда? Но на этот раз я умный. Теперь уж я возьму себе все. Я заберу это. А это стоит миллионы. Если ты хоть немного в теме, как я понял, а ты в теме, раз приехал шпионить за мной, ты понимаешь, что это стоит миллионы. И есть люди, готовые эти миллионы платить. Потому что ставка очень высокая, ты не представляешь себе, насколько высока ставка – единственный пока имеющийся в мире образец, сулящий невероятные перспективы.

– Там дома я тебя отпустил. Но с тех пор кое-что изменилось, – Лыков говорил все это, словно читал некий отчет своему бывшему приятелю и кузену. – Я так долго торчал на проклятом Крайнем Юге во льдах на этой станции, что думал – вот она, моя судьба. И другой я не хочу. Но там кое-что нашли. Ты знаешь, раз ты в теме, ты знаешь. И это стоит миллионы. Я хотел все сделать сам. Но видишь ли, вот незадача – я понял, что без заложника мне в таком деле не обойтись. А где я возьму лучшего заложника, чем ты? Надеюсь, они сделают все, как я скажу, когда настанет время, и мне не придется тебя убивать. Потому что я совсем не хочу тебя убивать. Но это бизнес. А в бизнесе всегда риски. Может, ты согласен рискнуть?

– МММММММ! – Мещерский забился на заднем сиденье, пытаясь ослабить скотч.

– А может, я даже заплачу тебе гонорар потом, – усмехнулся Лыков. – Если они сделают, как я хочу, и мне не придется мочить тебя. Много, конечно, не дам, но компенсирую по-родственному причиненный моральный ущерб. Я не думал, что ты окажешься мне полезен, поэтому дал кое-что тебе, ты уж меня прости – тошнило небось сильно. Но теперь я вижу – ты можешь оказаться полезным в самый решающий момент.

– Ванька, черт! Что ты опять затеял?! Опомнись! Я ищу своего друга. Я не позволю тебе… – Мещерский языком отлепил наконец с губ постылый скотч и заорал как ненормальный. Но скотч снова налип, и он зашелся кашлем.

Лыков остановил машину. Где, в каком месте – в ночи, оставив позади свет дорожных фонарей.

Вышел, открыл заднюю дверь. Шлепнул на лицо Мещерского еще несколько полос скотча крест-накрест, крест-накрест.

– Не шуми. Сделаешь только хуже. Я не хочу тебя калечить, беби.

Он ударил Мещерского кулаком по залепленным губам. Хороший такой нокаут, когда жертва и так лежит, распластавшись на сиденье как рыба.

Васю Азарова на следующее утро привезли в главк на Никитский. Его сопровождала мать и нанятый ею адвокат – коллега по юрконсультации и одновременно друг сердца.

Полковник Гущин сам лично долго беседовал с Азаровым, затем позвонил в Ховринский УВД, и оттуда спешно приехала бригада во главе с начальником. Затем в главк вообще нагрянули «чужие».

Как их там описал незабвенный Смайлик Герштейн – не совсем люди в черном, но очень близко.

Видимо-невидимо налетело их, как бабочек на огонь. Из Ховринского УВД, как с поста наблюдения, докладывали: все якобы «строительные» работы вокруг Ховринской больницы в одну минуту свернуты. Территория разблокирована, но охрана местного ЧОПа дежурит там в полном составе. В метро, как докладывали из подразделений метрополитена, «ремонтные» работы тоже разом прекратились.

Вся эта команда взяла бедного Васю Азарова в плотный оборот. Потом его вместе с матерью и адвокатом вообще куда-то увезли. Его машину с главным вещдоком – частями костюма «монстра» – гости больших ведомств тщательно осмотрели, взяли образцы для исследований, но вещдок вместе с машиной оставили в главке.

Наверное, потому, что вся эта жуткая резина до сих пор невыносимо воняла аммиаком. Машина Васи Азарова так и осталась стоять на приколе во внутреннем дворе главка.

Вокруг нее все и собрались – полковник Гущин, Катя, Август Долгов и Ева Ершова.

Ева явилась в главк утром, как обычно. А вот Долгов припозднился. Выглядел он усталым, хмурился. Видно, рейд в Клин, вся эта карусель бессонной ночи на него сильно подействовала.

Полковник Гущин, брезгливо морщась, ворошил пальцами, затянутыми в резиновую перчатку, кучу латекса в багажнике. При свете дня гнойно-розово-багровая куча и правда смахивала на шкуру, содранную с неизвестного науке чудовища.

– Значит, парень говорит, что все это уже было собрано в комплект. Эта вот пакость, плеер с записью рева. Кстати, где он?

– Вон плеер, на дне багажника, – сказала Ева. На этот раз она не брала ничего для своих исследований. – Он тоже весь запахом пропитался.

Она нагнулась над багажником, включила плеер. Тишина. Может, батарейки сели?

Но тут раздался рев такой жуткий, громкий, яростный, что из окон служебных кабинетов, выходящих во внутренний двор, начали выглядывать сотрудники.

– Даже тут в дрожь кидает, – сказала Ева. – Днем при солнечном свете. Представляю, какое впечатление произвело это ночью в том подземелье в больнице. Неудивительно, что все они бросились сразу бежать.

– С фильма какого-нибудь скачали, потом обработали на компьютере, максимально усилили, – Август Долгов выключил плеер. – Колбы я тут не вижу. Откуда эта вонь взялась? Парень сказал, что утопил ее в канализации где-то в районе Грачевки, когда шел назад. А гениальный ход был придуман, вы не находите, а? Одно дело увидеть, услышать, а другое – носом почувствовать. Так вы, кажется, говорили? – он спросил у Гущина. – И ребята, и мы потом, и поисковики, все, кто вошел в Амбреллу, сразу ведь на это купились. Воняет как в зоопарке, значит, тут что-то было.

– Ничего не было, – Кате хотелось захлопнуть вонючий багажник. – Это мистификация. Гениальная комбинация, которую кто-то задумал и воплотил в жизнь при помощи Клочкова и Азарова, а потом убил Клочкова. Единственное, чего я никак понять не могу, раз все это мистификация, то кого же или что искали там, в Ховрине, все эти спецслужбы под видом спасателей? Кого искали военные в окрестностях аэродрома? Наконец, кто или что выбралось из контейнера? Раз монстр Ховринский ненастоящий, это миф. Тогда что же не миф? Кто выбрался из контейнера?

– Угу, самый интересный вопрос, – хмыкнул Гущин. – Кто выбрался при помощи электроножниц для резки металла?

Они воззрились на него. А он стащил перчатку, швырнул ее в урну и достал из кармана пиджака сложенные ксерокопии – как фокусник.

– Вот заключение наших экспертов по находке на месте нападения.

Август Долгов внимательно прочел. За ним Ева и Катя.

– Раз пользуется электроножницами, значит, это человек, – заявила Катя. – Пусть он как-то видоизменился… но это человек. Сережа мне об этом все время твердил. Рюрик Гнедич…

– По химическому составу изъятых мною с контейнера образцов ваши эксперты со мной согласны, – сказала Ева. – Но не забывайте, фрагментарные следы мной были обнаружены и в Ховринской больнице. А там мы ведь вот с этим имели дело, – она ткнула на кучу латекса. – Парень этот Азаров, видно, к стене прислонился. Надо, чтобы ваши эксперты проверили костюм монстра.

– Уже проверяют, – сказал Гущин.

– Азаров сказал, что в комплекте была какая-то смесь на глицерине, он ею натерся, и весь этот ужас стал лосниться, блестеть, – вспомнила Катя.

– Состав для обработки, – констатировал Долгов. – Мистификацию, как и нападение на машины, как подрыв моста, как и этот фокус с камерами, готовили капитально.

– Но для чего? – не выдержала Катя.

Ей никто не ответил. Если все в тупике? Если версия, которой на словах старались не верить, но верили в душе как в невозможное чудо, лопнула? Если все сейчас ощущали лишь досаду от своей наивности и некое необъяснимое смутное разочарование… Вот надо же… сочинили такой классный, такой пугающий жуткий миф и отнеслись к нему как к возможной реальности. А потом поняли – все это только мистификация…

– Что с проверкой тех фамилий, которые этот делопут финансовый Греков называл? Команда из «Биотехники»? – спросил после паузы Гущин Долгова.

– Я только начал проверять. Евгений Сомов в научных кругах был скандально известен несколько лет назад своими экспериментами. Даже в Интернете писали. Ева, вам ничего о нем не попадалось? – спросил Август Долгов.

– Он опубликовал результаты исследований, а затем оказалось, что все сфальсифицировано. Но это еще в бытность его работы в институте в Гааге. Потом он вообще пропал, никто о нем ничего не слышал. О том, что он вернулся, работал в России, я не знала.

Катя отметила: ну вот биологиня снова приоткрывается, словно устрица приоткрывает створку раковины. В прошлый раз она про этого ученого вообще молчала.

– А какую науку он изучал? – спросил Гущин.

– Молекулярную биологию, – ответил Долгов. – Я только начал по нему и Павлу Веретенникову и пилоту Литкусу собирать информацию. А тут мы отвлеклись на этих ребят Клочкова и Азарова. Я сегодня же дальше займусь проверкой по своим каналам.

– У нас трупы в морге, пусть их Греков опознал, но надо же каких-то родственников искать. Разве у этих потерпевших никого не было? Ни семей, ни родителей, ни жен?

– Сомов много лет работал в разных лабораториях за границей, – сказала Ева. – Там, возможно, и жены, и дети после разводов. Но на то, чтобы такие сведения собрать, нужно время.

– Я соберу сведения, – сказал Август Долгов. – Нам ничего больше не остается, раз мы в таком ауте.

– А меня Лыков сильно тревожит, – сказала Катя.

Нет, это не было предчувствием. О том, что произошло с Мещерским, она даже не подозревала.

– За мистификацией кто-то стоит. Кто-то ведь нанял Клочкова, кто-то всучил ему и костюм, и колбу, дал все инструкции, как пугать ребят в Ховринке. А потом убил Клочкова, – Катя вздохнула. – Насколько я помню по старому делу, Иван Лыков очень сложный по характеру человек.

– Способный на убийство? – спросил Долгов.

– Он человек крайностей. Нам надо в конце концов разыскать его и допросить. Что или кого он искал во время полета над заброшенным биокомбинатом?

Товарищ Чень Лун удобно устроился ничком на ложе из струганой сосны в кабинете доктора восточной медицины Чу Фэ в косметическом салоне «Река света», что на улице Пятницкой.

Сегодня в ресторане он работал только вечером – «Храм Лотоса» сняли под многолюдную корпоративную вечеринку. И анимационная программа с элементами чайной церемонии, акробатики и китайских фокусов, которыми так славился товарищ Чень Лун, должна была начаться ровно в восемь и продолжаться допоздна до последнего клиента.

В итоге день товарищ Чень Лун решил посвятить собственному здоровью и записался на сеанс иглоукалывания к мастеру Чу, которого он знал еще по Гуанчжоу.

Мастер Чу работал в Москве вот уже двенадцать лет и о диаспоре столичных китайцев мог бы порассказать много, потому что почти все они приходили на прием к нему, не доверяя русским врачам.

Товарищ Чень Лун ходил на сеансы всегда со своими иголками. Золотыми, что заботливо хранились в коробочке вместе с материнским благословением.

Сейчас он растянулся на ложе из сосны и после продолжительного лечебного массажа был готов к сеансу иглоукалывания.

Мастер Чу вогнал первую золотую иглу в третью чакру. Он всегда начинал с третьей, а затем шел сначала по восходящей – пятая, седьмая, а потом по нисходящей – шестая, четвертая.

Вторая игла вошла без боли, третья.

Товарищ Чень Лун ощущал, как на него накатывает волна блаженства. Когда-то давно, еще совсем юнцом, он тайком пробовал опий в порту. Хотя за это грозил немалый тюремный срок, а в худшем случае и смертная казнь, опием все равно торговали.

На опии он и попался, честно сказать, его, совсем юного парня, подающего надежды спортсмена, не то чтобы завербовали товарищи из Пекина, но положили на него глаз.

Сначала, правда, пришлось отсидеть в колонии для несовершеннолетних преступников, а затем пройти долгий курс перевоспитания и перековки в трудовом лагере для молодежи.

Это время он вспоминал с трепетом и благодарностью. Там товарищи сделали из него человека. А иначе бы он пропал, сгинул от наркотиков, как пропадают тысячи молодых.

Мастер Чу легко трудился над его чакрами, концентрируя в них при помощи золотых игл свежую энергию ян.

Тренированное мускулистое тело товарища Чень Луна наливалось силой. В кабинете доктора Чу царили аккуратность и стерильная чистота. Пахло благовониями. И этот аромат напомнил товарищу Чень Луну о доме.

И тут в кармане его куртки пискнул iРhon.

Товарищ Чень осторожно потянулся и достал телефон. Мастер Чу недовольно покачал головой: во время сеансов иглоукалывания он требовал, чтобы его клиенты мобильные отключали. Это нарушало гармонию, мешало медитации.

Товарищ Чень, обычно предельно вежливый, в этот раз даже не извинился.

Пришло сообщение, которое он так нетерпеливо ждал.

Товарищ Чень приподнялся на локтях и, не обращая внимания на ощетинившиеся в его позвоночнике и ягодицах иглы, начал набивать ответ.

– Принято. Будьте осторожны. Договор в силе.

– Банковский перевод?

– Сегодня до конца дня.

Его собеседник вышел из онлайна. И товарищ Чень немедленно послал сообщение господину Лай Бао.

Он любил свой мобильный телефон. На вид поддельный, китайский, он был оснащен самыми современными средствами защиты от взлома кодов и паролей. Китайская разведка, где он служил, разработала несколько экспериментальных моделей, и этот был самым продвинутым.

К тому же там все было на китайском языке. И это грело сердце товарищу Чень Луну, работающему под прикрытием вдали от своей великой родины.

Он послал господину Лай Бао короткое сообщение на китайском:

– Переводите деньги. Операция входит в завершающую стадию.

Мастер Чу с недовольным видом вынимал золотые иглы из тела своего непокорного пациента. Сеанс не удался по его вине. Мастер Чу удивился, заметив легкую улыбку на всегда бесстрастном лице товарища Чень Луна. Никогда прежде он не оставлял за сеанс таких щедрых, царских чаевых.

– Идем вперед семимильными шагами и одновременно топчемся на месте, – полковник Гущин расхаживал по кабинету и дымил как паровоз.

Датчик пожарной сигнализации в его кабинете давным-давно спекся. «Приданные силы» в лице Августа Долгова и Евы Ершовой после осмотра вещдока и короткого совещания убыли каждый по своим делам.

Гущин попросил Катю «оформить единой папкой» в своем компьютере все материалы по делу о проекте Тефида. Все, что загрузил туда Долгов со своих флешек, все, что пришло от экспертов-криминалистов по электронной почте. Сам полковник с компьютером не дружил и обычно такую работу поручал своим подчиненным.

Но по проекту Тефида он попросил сделать это Катю. Вовсе не из-за какой-то там секретности, а просто потому, что ему хотелось выговориться. Обсудить последние события – убийство Дани Клочкова и ошеломляющее признание Василия Азарова.

Катя «перетаскивала» файлы в ноутбуке в единую папку (непыльная работенка) и слушала, слушала, что он там бурчит себе под нос:

– А на месте топчемся вовсе не потому, что мы такие тупые. Хотя… много мы дел о большой науке расследовали? Нет и не было таких дел у нас в практике. Даже и не представляем себе, какая она сейчас большая, наука. А этот проект, как его там…

– Проект Тефида, Тефида – это греческая богиня-прародительница, – Катины пальцы летали над клавиатурой.

– Во-во, я все путаю с Фемидой.

– То богиня правосудия, Федор Матвеевич.

– Этот проект на миллионы долларов, а может, больше, – Гущин крепко закусил сигарету. – Судя по тому, как в высших инстанциях, куда мы с прокурором обращались, сразу все воды в рот набирают, этот проект тот еще проект. Нам, правоохранительным органам, не то что многого не говорят, а вообще ничего не говорят по поводу него. А ведь мы дело расследуем об убийстве пяти человек!

– И пропаже еще одного без вести. Рюрика Гнедича в тайге.

– И при таком раскладе нам никто никакой информации официальной так до сих пор по этому проекту и по корпорации «Биотехника» не представил. Это спасибо парню этому, особисту Долгову, он подсуетился, что-то там нарыл, они умеют информацию добывать. И это все, чем мы располагаем. Плюс догадки. Плюс разрозненные данные из разных источников. Расследуйте, мол, как можете. Но выше потолка не суйтесь. А потому так все скрытно, что они там все лажанулись по-крупному с этим проектом Тефида. Помнишь, что Греков-финансист говорил? Доверили разработку частной корпорации, потому что у государства денег нет на финансирование. А корпорация лопнула как мыльный пузырь. И концов не сыщешь, и ответственных не найдешь. Во как! То, что они увезти пытались, сохранить, спрятать, у них же с боем и отбили. Помнишь, я говорил, что мы много вопросов еще себе не задавали?

– Да. Только мы постоянно спрашиваем и…

– Мы еще не задавали себе вопроса, а для чего вообще в большой науке люди что-то друг у друга воруют? Для того, чтобы продать тому, кто больше заплатит.

Катя закончила работу с файлами.

– В оперативном плане, – рассуждал Гущин, – если не получается выйти на сбытчика, тянут нить с другого конца – отрабатывают возможных приобретателей.

– И кого вы собираетесь отрабатывать? – спросила Катя.

– Об этом надо с Долговым потолковать и их конторой. Экономический шпионаж… это не наша подследственность. А их Четвертое управление в этом разбирается. Думаю, они уже пытаются что-то делать в этом направлении. Но как видишь, пока все глухо. Долгов нас ни во что не посвящает. Он вообще парень себе на уме. Умный, с оперативной хваткой – этого у него не отнимешь. Но уж больно себе на уме, скрытный. Хотя они все там такие. Чего это он конфеты постоянно жует?

– У него нехватка глюкозы в стрессовых ситуациях, – сказала Катя. – Вы вот курите, хотя это смертельно опасно для здоровья. А он сладкое предпочитает. А знаете, Ева тоже себе на уме. И вообще мне порой кажется, что она не та, за кого себя выдает.

– Ну, с виду такая тихоня, рассеянный ученый. Знаете, как та докторша в фильме «Весна», ее Любовь Орлова играла. Причем сразу две роли. Так вот мне порой, когда я на Еву гляжу, кажется, что та вторая роль вот-вот возникнет, как и там на экране. Может, это интуиция моя… хотя у меня ее нет, – Катя закрыла ноутбук. – Вот тут все теперь у вас в одной папке. Ева ведь сначала нам вообще ничего не говорила, только все свои тесты проводила, анализы. А потом вдруг начала выдавать интересные вещи. Вот и про того ученого из «Биотехники» она, оказывается, знает.

– Ты же у нее на работе побывала, в этом ее НИИ.

– Это не НИИ, Федор Матвеевич, это тоже корпорация, почище «Биотехники». И я вот что подумала, может, это она и есть, только видоизмененная?

– То есть? – снова повторил Гущин. – Ты как-то загадками стала изъясняться.

– Ну, просто корпорация поглотила эту самую «Биотехнику», слияние и смена вывески. И они теперь там с нашей помощью, прислав нам Еву, ищут то, что у них украли.

Гущин прошелся по кабинету. Катя ждала, что он что-то скажет, но он молчал.

И Катя вернулась к себе в пресс-центр, занялась текущими делами, благо их было немного. А затем позвонила на мобильный Мещерскому. Как он там после путешествия в Клин?

«Абонент временно недоступен».

Катя посмотрела на дисплей. Странно, она совсем забыла, а ведь Мещерский ей с самого утра не звонил. А должен был, он всегда так делает. Она набрала номер его квартиры.

Сердце Кати сжалось. Конечно, ничего в этом такого нет. И он мог куда-то пойти… и мобильный отключить. Но после того случая с Лыковым… Сколько раз уже она про этого Лыкова твердила, но они им так и не занялись вплотную, все время что-то мешало…

Катя снова лихорадочно набрала номер мобильного Мещерского.

«Абонент временно недоступен».

Тогда она собрала сумку и снова пошла в Управление розыска к Гущину.

У того – полный кабинет подчиненных.

– Федор Матвеевич, Сергей пропал! Мещерский. Телефоны не отвечают. Я не знаю, я что-то боюсь… Я поеду к нему домой, проверю.

Гущин посмотрел на нее и кивнул двум оперативникам:

– Берите машину и прямо сейчас по адресу, который она скажет. Проверите вместе.

По пути на Яузу через чертовы пробки Катя то и дело звонила, звонила. Нет ответа.

Но во дворе дома на Яузе, куда они зарулили, она увидела на стоянке машину Мещерского. И от сердца сразу отлегло.

– Ой, кажется, он дома. Все в порядке. Вот его машина. Вы подождите меня, я сейчас поднимусь к нему на минуту.

Оперативники остались во дворе. А Катя птицей взлетела на второй этаж. Чувствовала она и радость, и досаду, и легкую злость – что у него там опять, ломка? Я что, девчонка, за ним бегать? Может, он там с любовницей резвится?! На звонки отвечать некогда.

Катя позвонила, потом постучала в дверь – медведь, открывай, сова пришла!

Может, в магазин вышел?

Она спустилась во двор. Оперативники внимательно осматривали машину. И по их лицам Катя поняла… одной секунды хватило…

– Машина открыта. И тут возле заднего колеса пятна на асфальте. Похоже на кровь.

Катя оперлась на капот. Колени ее дрожали.

Семимильными шагами…

Она и не подозревала, какие грозные, пугающие, невероятные события у них всех еще впереди.

Только в кабинете Гущина, вернувшись, Катя дала волю слезам. Она ненавидела себя, что вот так беспомощно и глупо плачет, не в силах сама ничего ни придумать, ни предпринять для спасения друга.

Когда мы бессильны… Вот о чем твердил Мещерский, имея в виду своего товарища Рюрика. Это чувство как воспаленная рана… Катя всхлипывала, а слезы все текли, и она не могла их унять, презирая себя за эту слабость.

Полковник Гущин сразу, как только происшествие на Яузе стало ему известно, связался с МУРом, позвонил начальнику, своему давнему приятелю, позвонил в УВД Центрального округа. К дому Мещерского приехала оперативная группа с Петровки, 38.

– Когда вы расстались с ним?

– Мы вернулись из Клина поздно, он довез меня до дома и сам поехал домой, сказал, что позвонит, – Катя всхлипывала как ребенок. – Федор Матвеевич, это я во всем виновата, я его в это дело втянула.

– Раз машина во дворе, значит, до дома он добрался, а уж там на него кто-то налетел. Пленку камеры видеонаблюдения, что во дворе, коллеги из МУРа изъяли, будем смотреть вместе, ты только не реви и успокойся.

Но Катя все никак, никак успокоиться не могла.

Гущин позвонил Августу Долгову на мобильный и поставил его в известность – у нас ЧП. Пропал свидетель по делу, Мещерский.

– Вот черт, этого еще только не хватало. – Долгов на том конце на секунду задумался. – Принимайте меры к розыску, я тоже, в свою очередь, задействую все возможные каналы, что имеются у нас в распоряжении. Я сейчас работаю по проверке фигурантов «Биотехники» – пилота Литкуса и остальных, так вот есть кое-какие подвижки. Но мне нужно сначала все хорошенько проверить. Проинформирую вас позже.

– Ну вот, видишь, и Четвертое управление подключается, – тоном Деда Мороза, достающего из мешка подарок, оповестил Катю Гущин. – А у них возможности мама не горюй, нам и не снились такие. Найдем твоего Сергея. Ты мне честно скажи – он жених, что ли, твой?

– Нет, просто друг детства. Точнее, друг детства моего мужа, – Катя шарила в сумке в поисках пачки бумажных салфеток. – Он самый близкий и родной мне человек.

– Он на тебя нет-нет и глянет, – сообщил Гущин. – Думает, что не замечают люди. Уголовный розыск все замечает. Самые что ни на есть тайные помыслы души и сердца. А он парень хороший, умный, смелый. Только вот ростом не вышел. Да ты на это не смотри.

– Я и не смотрю, – Катя сморкалась. – Федор Матвеевич, пожалуйста, помогите найти его! Я боюсь, что-то плохое с ним случилось.

Привезли пленку камеры видеонаблюдения из двора. Оперативники, что ездили вместе с Катей на Яузу, сотрудник МУРа, Гущин – все сгрудились вокруг ноутбука смотреть.

У Кати от слез все плыло перед глазами.

Темнота, ничего не видно на пленке. Вот вспышка света.

– Он во двор заехал на машине, это фары, – комментировал Гущин. – Да, хреновая запись. Отчего так темно?

– Мы проверили: светильник над подъездом дома кем-то намеренно выведен из строя, – доложил посланец МУРа.

На мониторе ноутбука серая мгла. Снова вспышка света.

– Фары, видимо, он вышел, сигнализацию хотел включить, но не успел, машина-то не заперта. Вот момент нападения… только не видно ни зги.

Запись продолжалась. В темноте, в серой мгле…

– Стоп. Это уже фары другой машины. Ну-ка медленнее, и укрупните как можно сильнее и отрегулируйте резкость, контраст.

На мониторе на сером фоне возникла согнутая фигура, она пятилась и тащила что-то за собой к машине.

– Тащит, тело тащит. Вот грузит в салон. Судя по фигуре – здоровый лоб, лица не видно. А машина внедорожник. Ну-ка, еще четче можно сделать? Попытаемся номер прочесть, – Гущин прямо прилип к монитору. – Нет, не видно, не разобрать. В тот раз у парня с кем инцидент приключился? С Лыковым? Ну допустим, этот напавший тоже Лыков. Какая у него машина?

– Я не знаю, Сережа мне не сказал.

– И я у него, дурак, не узнал, хотя Лыкова мы почти в розыск уже объявили. Как его зовут?

– Я не знаю… Федор Матвеевич, он проходил по делу об убийствах в Лесном, в ОРД и в банке данных должна храниться информация по нему.

– На отработку день уйдет, не меньше, – Гущин смотрел на экран. – Запросить нашу базу данных по раскрытым делам и банк данных ГИБДД на всех Лыковых насчет зарегистрированного автотранспорта.

– А если это не Лыков? – спросила Катя.

Гущин поднялся, отошел к окну.

На столе зазвонил его мобильный. Но он не торопился отвечать. А телефон все звонил, звонил так настойчиво.

– Да, Гущин слушает. А, это ты… спасибо за звонок. Да дела неважнецкие. Камеры? А мы как раз сейчас пленку с камеры смотрели. Там ничего понять нельзя. То есть? Подожди, ты про какие камеры мне говоришь? Ну?

Катя смотрела на Гущина. Выражение его лица менялось на глазах.

– Ну? Сейчас приехать? Понятно. Сейчас будем, – он отключился. – Едем в экспертно-криминалистическое управление.

– Сейчас?! – Катя не верила своим ушам.

– Да, сейчас. Это Лидия Колмановская звонила, начальник экспертной лаборатории. У них там кое-что по камерам, что с места нападения на машины Долговым были изъяты. Говорит – важное и сама приехать не может, потому как по ее просьбе к ним в ЭКУ прибыли спецы из отдела «К». Уже работают.

Отдел компьютерных технологий.

И на это сейчас надо переключаться, бросая Мещерского на произвол судьбы?

Катя хотела возразить, нет – взорваться, накричать. Да вы что?!

Гущин прочел это в ее глазах и…

– Поедешь со мной. Это приказ. Это лучше, чем сидеть тут и реветь как баба. Ты офицер, не забывай об этом. Валерьянки налить? У меня есть.

– Спасибо, не надо, – Катя выпрямилась.

По частям, по кусочкам, по осколочкам собирая себя, зажимая себя в кулак.

– А пять капель? У меня и это в сейфе найдется.

– Обойдусь, – Катя в последний раз всхлипнула. – Я через минуту буду готова, только умоюсь.

Когда Мещерский очнулся, было уже светло. Утро… день… Тело затекло, он лежал все там же, на заднем сиденье машины, с неуклюже согнутыми ногами. Замотанный в скотч, с заклеенным ртом. В окно он видел зеленую листву и солнечные блики. Машина стояла, но где? Они никуда не ехали, видимо, чего-то ждали. Чего?

Иван Лыков появлялся несколько раз, отлеплял скотч с губ Мещерского и щедро поил его минеральной водой из бутылки. Но есть не давал. И на любые попытки заговорить тут же снова крест-накрест залеплял рот клейкой дрянью.

Мещерский сначала пробовал освободиться, елозил на сиденье, пытаясь ослабить обмотавший его скотч, но его связали умело и жестоко.

И скоро он совсем выбился из сил.

Потом солнце начало припекать, и в салоне стало нестерпимо душно. Кондиционер отключен, окна и двери задраены.

От духоты и слабости Мещерский снова впал в забытье.

Ему снилось… нет, ему представилось бескрайнее клюквенное болото. Как они все тогда барахтались в той грязи, увязая все глубже, глубже. А где-то там, в чаще леса, бродил тот, кого они так хотели спасти, но вместе с тем и смертельно боялись его.

Потому что он уже видоизменился до неузнаваемости.

Капитан Рюрик Гнедич…

Если это ты… если это все же ты, что осталось в тебе от капитана Рюрика Гнедича?

Плод гнева, что уже созрел…

Видоизмененный образец, за которым все охотятся, из-за которого погибло столько людей.

Эрос – дитя проекта Тефида.

Плавая в забытьи, как в болотной тине, Мещерский лишь одно знал твердо – недолго уже осталось. Скоро он встретится с ним. Скоро он все узнает. Увидит своими глазами.

И если такова его плата за знание, что ж…

Нет, тысячу раз нет!

День тянулся медленно и страшно. Кровь с трудом пульсировала в перетянутых скотчем руках.

Потом пришли сумерки. Иван Лыков открыл в машине окно. Сразу посвежело. Мещерский очнулся. В салоне сильно пахло бензином.

Лыков сидел за рулем. Порой Мещерский видел в зеркале его глаза. Казалось, что Лыков тоже болен, так он был бледен и отрешен.

Он вытащил пистолет и вставил обойму.

Стемнело. Лыков подождал еще немного, завел мотор, и машина тихо двинулась с места, вырулила на дорогу, сразу набрав скорость.

Снова куда-то мчимся в ночь…

Мещерский закрыл глаза.

Они во что-то врезались, снесли что-то на полной скорости передним бампером. И на полной скорости влетели…

Лыков выскочил, открыл заднюю дверь машины, одним рывком выволок спутанного Мещерского наружу и поставил его на ноги.

Мещерский воспринимал все смутно – колени его подгибались. Прожектор… низкое здание, крытое черепицей. Вроде он уже был здесь однажды.

Взлетная полоса… огни…

Внезапно он понял – Лыков привез его на аэродром «Райки».

Из здания диспетчерской высыпали диспетчер, дежурный техник и охранник.

Второй охранник бежал со стороны въездных ворот, снесенных машиной Лыкова.

Но Лыков не дал никому из них опомниться. В руке его – пистолет.

– Быстро! Вертолет к взлету! Делайте, что говорю!

Обалдевшие от неожиданности, испуганные диспетчер, охранник и техник не двинулись с места.

Тогда Лыков схватил с пола переднего сиденья канистру с бензином, приготовленную им, и окатил Мещерского бензином с ног до головы. Отскочил от него – с пистолетом в руке. Канистра упала на землю, в руке Лыкова появилась зажигалка.

– Ну! Делайте, что сказал, вертолет к взлету! Иначе я его заживо спалю!! А у вас тут все взорву к чертовой матери!!

Кто-то когда-то говорил, что Лыков похож на пирата, кто-то когда-то держал его за славного парня и любил, и жалел… Мещерский знал такого человека, потому что… потому что он сам был им… и любил и жалел Ваньку Лыкова, и считал его немного пиратом по жизни…

Но сейчас, видя его бледное, искаженное судорогой лицо, он понимал, что перед ним… видоизмененный образец. Пусть не тот, не Главный… Но все равно уже видоизмененный безвозвратно.

Персонал аэродрома, где кругом – баки с горючим, в панике засуетился. Техник, охранник бросились к ангару, где стоял вертолет.

Мещерский, мокрый от бензина, понял, что все лишь только начинается.

Воздушные пираты вот-вот воспарят в небеса. И куда-то полетят.

Лабораторию специальных исследований, которой руководила Лидия Колмановская, Катя посещала и прежде по разным делам. Слыхала она и досужие сплетни о давних романтических взаимоотношениях полковника Гущина и полковника Колмановской.

Порой ее это даже забавляло – такие солидные оба, а на совещаниях стараются друг на друга не смотреть, но все равно садятся часто поближе друг к другу.

Но сейчас ей на все это было плевать. ГДЕ МЕЩЕРСКИЙ? ЧТО С НИМ?!

В лаборатории специальных исследований полно народа. И все молодые сотрудники, по виду смахивающие на младших лейтенантов, а то и вообще на курсантов Высшей школы. Полковник Колмановская смотрелась в этом окружении словно воспитательница детского сада. Но Катя уже встречалась со спецами из управления «К» – компьютерных технологий, где средний возраст ведущих сотрудников едва перевалил за двадцать.

Спецы из отдела «К» очистили себе несколько столов и развернули, настроили ноутбуки. Они работали молча и сосредоточенно. Почти все при этом усиленно пили – кто кока-колу из бутылок, кто кофе из кружек, а кто соки-смузи из пластиковых коробочек с соломинкой.

– Лидия Борисовна, – Гущин держался при посторонних со своей «бывшей» официального тона, – что случилось? У нас времени мало.

– А быстро тут не получится, – сказала Колмановская. – У тебя-то что за беда?

– Свидетель пропал по делу, ищем. Вот ее товарищ, – Гущин кивнул на Катю.

– Быстро тут не выйдет, – повторила Колмановская. – И к вам в главк я не могла приехать сама, потому что тут сейчас самая работа. Я их вызвала, они приехали, подключились, и у них процесс пошел.

– Камеры, что были изъяты на месте происшествия, мы их потихоньку начали исследовать, разбирать по частям. Проверять по коммерческим каталогам, – Колмановская открыла на своем ноутбуке файл. – Мы пытались найти аналоги и нашли. Оказалось, что часть камер…

– Японские, не наши, я это знаю.

– Китайские, – сказала Колмановская. – Производства Тайвань.

– Китайские? А остальные?

– Проверили по каталогам специального оборудования. Оптика импортная, а вот начинку электронную производила наша фирма. Некая «Биотехника». Это военные разработки.

– «Биотехника»? Интересно. Ты только ради этого меня сюда вызвала? – Гущин сел рядом с Колмановской и забыл про свой официальный тон.

– Нет, не только. Мы эти камеры осматривали, и оказалось, что одна из них все еще в рабочем состоянии. Правда, сел аккумулятор, мы его заменили другим. Там внутри датчик, и он работает, все еще отсылает информацию.

– То есть? Куда он отсылает информацию?

– Мы это обнаружили только сегодня, пока очередь до этой штуки дошла. И я сразу же вызвала ребят из «К». Они пытаются определить. До сих пор в рабочем состоянии канал, по которому камерами управляли на расстоянии. А делалось это, возможно, с чьего-то компьютера, мобильного телефона, планшета.

– И можно установить владельца?

– Можно нащупать канал и, как говорят эти юноши из управления «К», хакнуть информацию.

– Они работают, пробуют варианты. Там стоит мощная блокировка, защита. Я неважно во всем этом разбираюсь, – Колмановская посмотрела на Катю. – На мгновенный результат рассчитывать не приходится. Но процесс идет. Слушайте, Екатерина, на вас просто лица нет. Я сейчас сварю вам кофе. У меня тут кофеварка целый день не выключается.

Катя смотрела на юношей из «К». На мониторы их ноутбуков. Там все время что-то менялось – ряды цифр, файлы, снова ряды цифр. Коды доступа, тысячи, десятки тысяч вариантов.

Кофе, крепкий, в большой керамической кружке, был превосходен и горек.

На Москву опустились сумерки.

О том, что рабочий день давно закончен, в лаборатории специальных исследований никто не вспомнил.

Гущину очень часто звонили подчиненные, докладывали результаты проверки банка данных ГИБДД по поиску машины Ивана Лыкова, результаты поездки к нему на квартиру на «Автозаводскую».

Катя допила свой кофе до дна.

И ей показалось, что все потеряно безвозвратно.

Вместо того чтобы искать Серегу, она просто сидит и ждет.

– Доступ частично открыт, – будничным тоном вдруг объявил один из юношей «К», работавший тихо как мышка в самом дальнем углу за ноутбуком.

Они вскочили на ноги. Но ничего не произошло. Лишь заработал принтер, из него поползли распечатки – снова ряды непонятных цифр.

– Доступ открыт, канал разблокирован, теоретически мы подключились к чату и электронной почте. Но там опять же стоит блокировка. Нам ее не обойти.

– И это все? – разочарованно спросил Гущин.

– Нет, – пареньки за ноутбуками замотали головами. – Все пока еще в работе.

И снова все замерло. Потом снова заработал принтер.

– Мы считываем информацию, но из-за блокировки на расшифровку может уйти не один день. Но вот тут цифры – это дата, завтрашнее число.

Гущин взял распечатку. На листе – длинная лента цифр и красным фломастером обведен овал посредине этой абракадабры.

Принтер снова ожил. Поползла новая порция распечаток.

– Смотрите, тут какая-то схема. Текст блокирован, а вот схема чистая.

На распечатке чертеж – линии, прямые углы, стрелка, точка пересечения.

– Это фрагмент городской планировки, – сказал спец отдела «К». – Прочесть, что это и где, мы не можем, мы можем лишь сравнить, подобрать варианты. Прогнать варианты – возьмем за основу карту… Москва и Подмосковье, например.

– Начинайте с подмосковных городов, – велел Гущин, – у нас все события в области, пробуйте этот вариант первым. Район Райки.

Они начали пробовать. Все напряженно ждали.

– Совпадений не обнаружено.

Область большая, городов в Подмосковье много.

– Вот черт… тогда загружайте вариант Москвы. Начните с Ховрина, – Гущин сам заглядывал в экраны мониторов. В руке он держал распечатку со схемой, точно на глаз пытаясь определить место.

– Ховрино… карта… Нет, совпадений нет.

– Проверяйте все подряд.

Они ждали. За окном темно.

Катя подошла к тому юноше «К», кто это сказал, – на мониторе мигала схема городской планировки.

– Район Москва-Сити.

– Где? – Гущин не верил своим ушам.

– Сейчас проверим точнее. Да, район Москва-Сити. Это участок стройки. Высотные здания.

– Стройка? Кто строит? Установить застройщика, владельца можно?

Спецы отдела «К» пожали плечами. Точно двое, трое, семеро из ларца – и только-то? Это мы мигом.

Подключились, «хакнули» сайт плана генеральной застройки столицы, планы Кутузовского проспекта, официальный сайт Москва-Сити, подземных коммуникаций.

– Прежний застройщик корпорация «Биотехника». Строительство вот уже восемь месяцев как законсервировано из-за нехватки финансирования. Башня «Био» – близнец башни «Эволюция», обе недостроены.

Гущин достал платок и вытер разом вспотевшую лысину.

Корпорация «Биотехника»… Башня «Био» – близнец «Эволюции». Начало начал и конец… конец?

– Тут на схеме отмечено, возможно, это указатель, – сказал спец управления «К». – Я сейчас обработаю схему и дам вам подробный план места.

– Мы поедем туда прямо сейчас, – сказал Гущин решительно. – Все проверим прямо там.

– Но, Федор Матвеевич, там ведь завтрашняя дата указана, – возразила Катя. – Если что-то и намечается, то лишь завтра.

– Завтра начинается уже сейчас в двенадцать ноль-ноль, полночь, – ответил Гущин. – Нет, мы поедем туда не откладывая. Так мы ничего не теряем. Установим наблюдение с полуночи на все сутки.

Вертолет оторвался от земли.

Внизу суетились люди, наверное, сразу же бросились звонить, призывать помощь.

Но вертолет взлетел, сделал круг над аэродромом, над лесом и взял курс на запад в сторону города.

Мещерский, обмотанный скотчем, мокрый от бензина, сидел рядом с Лыковым в кабине вертолета.

Лыков управлял вертолетом отлично, словно он всегда был пилотом, а не инженером-механиком на антарктической станции.

– Ты моя живая бомба, ты мой живой факел, видел, как они там все сразу обоссались? Поверили! – Лыков ликовал. – Если все так и дальше пойдет, то управимся быстро. Ты моя радость!

Он повернулся к Мещерскому и, не отпуская управления, содрал с его рта клейкую ленту.

– Вот теперь ори, кричи сколько влезет.

Вертолет летел над темным лесом, над шоссе – в ночь, все дальше, дальше.

– Сволочь, ублюдок, гад, отпусти меня!

Мещерский орал, пока не выдохся. В гуле винтов… там, высоко над землей.

– Опомнись, что ты делаешь, что ты затеял? У тебя все равно ничего не выйдет.

Пилот Лыков смотрел на панель приборов.

– Ты сказал, что это стоит миллионы, хочешь сбыть это кому-то… Но ведь это живой человек, возможно, это мой друг, я хотел его спасти!

– Что ты несешь? Что за бред ты несешь?

– Проект Тефида, – Мещерский хватал ртом воздух.

– Теперь это мой проект.

– У тебя ничего не получится!

Вертолет изменил курс. Внизу Мещерский видел огни, огни – огненные ленты освещенных шоссе, автобанов, они извивались как змеи.

– Но как ты обо всем узнал?

– Я работал на станции, а там это нашли. Я же тебе сказал. Это может изменить все, это сулит огромные перспективы и фантастические деньги. Или наоборот, как тебе нравится. Когда упал «Прогресс», я сразу понял… Я столько разговоров слышал там, на станции, они всегда хотели запустить эту штуку в космос, посмотреть, что выйдет, как она поведет себя там. Я вернулся домой и долгие месяцы по крупицам собирал информацию.

– Но что ты делал у аэродрома?

– Что? Что ты искал?

– Там хранилище. Подземная лаборатория. И потом…

– Что? Ты совсем спятил…

– Я там кое-кого узнал, остальное было делом техники, проследить, поставить маяк-изотоп. Радиационная сигнатура никогда нас не подводила в Антарктиде. – Лыков смотрел на огни большого города, что расстилался внизу, и не знал, какие события его ждут.

– Какая еще радиационная сигнатура? Кого ты узнал? Куда мы летим?

Лыков кивком указал вперед.

Далеко впереди Мещерский увидел освещенные огнями и светом прожекторов громады. Небоскребы Москва-Сити вырастали из тьмы прямо по курсу.

Частенько проезжая мимо по Третьему кольцу или по мосту, Мещерский лишь усмехался – этот остров из стекла, стали и бетона всегда казался ему пародией… Что-то недоделанное… незаконченное… замах на рубль, результат на копейку, как и все, все в нашем прекрасном отечестве.

Но сейчас то ли от волнения и страха, то ли от терзавшей его великой тревоги у него захватило дух – зрелище показалось ему великолепным и грозным.

Они вырастали, как стеклянные горы и как утесы, лишенные стекол, темные и сияющие огнями, – Северная башня, «Афимолл», Башня-2000 «Миллениум», залитый огнями мост Багратиона, Кутузовский проспект, что не спит никогда.

Вертолет сделал круг, как оса, готовая вот-вот ужалить.

Облетел башню «Эволюция» и начал медленно и плавно опускаться в темное ущелье стройплощадки между законсервированными на уровне двадцать шестого этажа гигантами.

– Федор Матвеевич, надо немедленно позвонить Августу.

Катя произнесла это настойчиво, когда они уже вышли из здания ЭКУ и направлялись к машине.

За рулем – водитель, троих дежурных оперативников из главка Гущин послал в район моста Багратиона. Вот пока и вся команда – это как в рейд сходить, на разведку.

– Федор Матвеевич, надо сообщить Августу, что мы с вами отправляемся…

– Ночь на дворе. Он там все файлы-бумажки свои проверяет, совсем закопался. Пусть спит парень.

– Какая еще ночь? Федор Матвеевич, я не понимаю, вы что, сами хотите, без него?

– Это наша операция, – Гущин рявкнул на Катю так, что она оторопела. – С самого начала была наша, с Райков, как там наши парни из ДПС чуть не гробанулись у моста. И нашей же остается.

– Но, Федор Матвеевич, Август Долгов столько всего сделал, нашел, так нам помог!

Лучше бы Катя этого не говорила. Гущин вспыхнул.

– Вот именно. Пора и нам самим что-то сделать. А не по указке из Четвертого управления. Достали уже… крутые они там, мы сами тут круче некуда. Это моя операция. Ясно тебе? Не нравится – можешь оставаться. Уголовный розыск никогда ни у кого помощи не просил. Нам ее сверху все навязывали, вечно. Эти из Четвертого пусть завтра утром утрутся, когда все будет кончено, когда наша операция закончится.

– Но вы же даже не представляете, что вас… нас там ждет… тогда в лесу две машины расстреляли, пятерых убили, а вы хотите один…

– И я с опергруппой, я с вами, – Катя убрала телефон, которым размахивала, в сумку.

Гущин засопел, застегнул пиджак на все пуговицы, поправил галстук и полез в машину.

Катя юркнула на заднее сиденье. Ну что ж, как там биологиня Ева говорила про доминантных самцов? Вот она когда, эта самая доминантность, боком вылезла. «ЭТО МОЯ ОПЕРАЦИЯ!» – эх, слышал бы старик Гущин себя со стороны сейчас. И смех и грех. И страх.

С Варшавского шоссе, где лаборатория ЭКУ, до Москва-Сити добираться через весь город, путь неблизкий.

И в этот момент в машине ожила рация.

– Товарищ полковник, только что звонили из Райков, там ЧП, – докладывал дежурный. – Угон вертолета на аэродроме и захват заложника.

Тут же зазвонил мобильный – Райки, местный ОВД.

– Товарищ полковник, мы уже на месте. Угон вертолета с аэродрома. Тот, кого мы по пленкам искали, – Лыков, а с ним заложник, молодой мужчина, борода, примерно тридцати лет, судя по описанию очевидцев…

– Это Мещерский? – Катя буквально закричала, хотя ее и так слышали все.

– Очень похоже по описаниям свидетелей. Вертолет задержать не удалось. Они в воздухе. Мы уже созвонились с наземными службами и доложили. Но знаете, – начальник ОВД «Райки» на секунду запнулся, – странная ситуация. Там, куда мы доложили, ну вы понимаете, нам сказали, чтобы мы пока сами ничего не предпринимали. Ситуация, мол, у них под контролем.

– Слыхала? – спросил Гущин. – Федералы, Август твой и так без наших звонков в курсе. Ладно, посмотрим, кто кого опередит.

И он приказал своему водителю ехать в район Москва-Сити как можно быстрее.

Время – без малого полночь, улицы опустели. И машина неслась по Третьему транспортному кольцу. Гущин на переднем сиденье вертел в руках распечатки плана, полученного от сотрудников управления «К».

Катя думала о том, как там Мещерский… если это он – заложник… как там он в вертолете… боже, пусть захват заложника, но лишь бы они не разбились в горячке.

По указанию Гущина съехали с Третьего транспортного и повернули в сторону набережной, затем описали круг, и тут их нагнал джип управления уголовного розыска – дежурные оперативники, которых Гущин вызвал из главка. Джип поехал по набережной наперехват, а машина Гущина свернула в сторону Мантулинской улицы.

Они въехали на гигантскую стройплощадку согласно плану-схеме не с «парадного подъезда», а с черного хода, предназначенного для строительной техники.

Стеклянные высотки и «Афимолл-Сити» – где-то там, дальше. А тут недостроенные громады небоскребов.

Машина Гущина остановилась в тени башни «Эволюция». Впереди – башенные краны, стройплощадка, вагончики для рабочих. Все закрыто, законсервировано, заморожено. Прожекторы погашены. И из тьмы на фоне дальних огней выступает, словно гора, двадцатишестиэтажный огрызок – близнец башни «Эволюция» – башня «Био».

Катя осторожно вышла из машины. Нет, тут вам не Ховринка-Амбрелла, тут аура почище. Мурашки по коже от этих недостроенных гигантов. Половину башни «Био» успели застеклить. И пыльные стекла сейчас отливают серебром, как чешуя дракона, словно панцирь.

Над головой зияют сотни темных провалов – гигантские соты будущих офисов и контор – этажи, этажи…

А мы – как муравьи перед титанами.

И тут Гущин, вышедший следом, приложил палец к губам и оттеснил Катю к бетонному коробу.

Они услышали негромкое урчание мотора. И на стройплощадку въехал неказистый пикап.

Мотор заглох, а водитель выскочил наружу. Кате показалось… она напрягла зрение… низенький, темноволосый человечек… кажется, это таджик-рабочий. Наверное, что-то привез или скорее, наоборот, явился под покровом ночи на стройку чем-то поживиться.

– Это рабочий-таджик, – шепнула Катя Гущину.

– Это не таджик и не рабочий, – полковник Гущин достал из кобуры табельный пистолет.

Послышалось шуршание шин по бетону, и откуда-то снизу, словно из-под земли… нет, конечно, из подземного гаража, оборудованного под башнями-близнецами, показался маленький автокар-погрузчик.

Впереди на захвате он вез необычного вида груз – прямоугольный контейнер из прозрачного сверхпрочного пластика. Не такой огромный, как тот «саркофаг» в лесу у Райков, но достаточно большой. Катя сначала смотрела лишь на этот контейнер и…

«…Во тьме печальной гроб качается хрустальный…»

Эта штука действительно напоминала хрустальный гроб, а сбоку на панели в темноте мигали, светились электронные датчики.

Автокар с грузом подъехал к пикапу и его темноволосому шоферу и остановился.

Из автокара вылез Август Долгов.

«Ну вот, он опередил нас, он тут тоже на задании. Сейчас он все сделает сам, задержит этого… кого?!»

Мысли в голове Кати пронеслись вихрем, запутались и…

Полковник Гущин с пистолетом в руках шагнул из темноты.

– Ты что это тут делаешь, сынок?

Только однажды прежде Гущин назвал его вот так – свойски, просто.

Август и водитель пикапа – это был Чень Лун – резко обернулись.

Их лица… Катя долго потом помнила их лица… тот китаец и он, Август… как в мгновение ока может измениться в человеческом лице все. Все!

В следующую секунду в руках Августа оказался автомат. И сразу прогремела автоматная очередь.

Гущин толкнул Катю к стене, и они упали на землю за ржавую бочку. Сверху на них посыпалась штукатурка.

Еще одна автоматная очередь. Пули выбили искры из бетона почти у самого Катиного лица.

Она видела, что водитель пикапа засуетился, начал освобождать контейнер из захватов, чтобы перегрузить его в машину.

Гущин выстрелил из пистолета и попал в автокар.

– Не стреляйте, вы его повредите… то есть убьете, а ведь он там живой!

Август крикнул это громко. Он прятался за автокаром.

– Ты что это задумал, сынок? – крикнул Гущин. – С каких пор ты стал в эти игры играть?

В ответ – автоматная очередь. Гущин уткнулся в землю.

– Он… оно там внутри живое. Видоизмененный образец. Полковник, коллега, слышите меня? Один неловкий ваш выстрел, и вы его прикончите, – голос Августа из темноты звучал странно. – Этот парень, что нашел в тайге первым контейнер с образцом после катастрофы… Я был там, я видел его спустя тридцать шесть часов, и перемены только начали происходить. Его обнаружили военные там, на месте, но ничего уже нельзя было исправить. Вы знаете, что случилось?

Гущин поднял пистолет, но стрелять медлил. Катя вжалась в землю. Она лихорадочно думала, как помочь Гущину, но что она могла придумать?

– То, что запрещают все эти конвенции по клонированию, по генной инженерии, по опытам с людьми. Парень… это ваш Рюрик Гнедич, да, так его звали. Он мне сам это сказал, когда еще мог говорить. Он вошел в непосредственный контакт с образцом, а тот пережил такую встряску во время катастрофы космического аппарата, что повел себя весьма агрессивно. Субстанция не только влияет на жизненный цикл, она защищается. Там, на месте, волей случая произошло то, что запрещают все эти глупые конвенции, – прививка ДНК на живой субъект, на живого человека. Я видел его, я был там… и после я тоже видел его. Мы думали, что парень умрет, и он… он фактически умер, но потом возродился как феникс из пепла уже видоизмененным образцом. ДНК TF… Тефида сожрала его клетки за несколько часов, но она же и создала новые. И это новое живое образование сулит невероятное – новые лекарства, новые возможности. И это существует в единственном экземпляре – уникальный, бесценный образец. Драгоценный симбиоз двух ДНК – человеческой и той, что, возможно, двигает, творит эволюцию. Это очень, очень, очень дорого стоит, и на это нашлись покупатели.

В это мгновение Чень Лун, водитель пикапа, снова ринулся к автокару, чтобы начать погрузку. Гущин стал стрелять – он стрелял в бетон рядом с китайцем, стараясь не задеть контейнер.

Грохнула автоматная очередь, потом еще, еще. Катя подумала – все, следующая пуля попадет уже не в стену, не в ржавую бочку, не в лестницу, а прямо ей в сердце.

Но все изменилось в мгновение ока: визжа тормозами, на стройплощадку ворвались черные бронированные внедорожники. Автоматная очередь… Пули прошили пикап, автокар.

– Бросайте оружие! ФСБ! Вы окружены, сопротивление бесполезно!

Голос в мегафоне, прозвучавший из темноты, показался Кате удивительно знакомым и одновременно совершенно фантастическим.

Катя, вжавшись щекой в холодный бетон, подумала о Тефиде. Так бывает лишь в мифах. Чуть приподняв голову, увидела ЕЕ в штурмовом комбинезоне, бронежилете, в распахнутой куртке с надписью ФСБ.

Ева Ершова с пистолетом «Стечкин» – «длинноносым», как называли его сыщики… Ева с пистолетом.

– Все, все, моя сдавайся! Моя китайский коммерсант, моя ничего не знает! Моя сдается властям, и требует немедленно встречи с китайский консул… Моя ничего не знает о проекте Тефи…

Товарищ Чень Лун, с мгновенной точностью профессионала оценивший в сложившейся ситуации все «за» и «против» по совершению сделки, решивший, что лучше сдаться и быть выдворенным из страны, чем сесть в тюрьму за шпионаж, не закончил фразы.

Август Долгов выстрелил ему в голову, и китаец рухнул прямо на хрустальный гроб-контейнер, задев при этом панель с датчиками.

В горячке никто, кроме Кати, не заметил, что несколько мигающих кнопок на панели сразу погасли.

– Долгов, бросайте оружие!

– Не вынуждайте нас…

– Не заставляйте меня…

– Убить? Убить меня хочешь? Ты?! – крикнул Август Еве, которая кричала ему уже без мегафона. – Что ж, давай, попробуй… а я ведь так и не успел сказать тебе, что мы одного поля ягоды. Неужели ты не поняла, что я не сдамся? Я не для этого все это делал, чтобы бросить вот так… незаконченным на середине…

Выстрел. Еще выстрел. Ева стреляла навскидку. И она попала ему точно туда, куда целилась, – в плечо и в ногу, в верхнюю часть бедра.

Август выронил автомат.

Группа захвата бросилась в сторону автокара, но внезапно…

Мощная упругая воздушная волна ударила сверху в узкое ущелье между высотными башнями. Катя подумала, что это взрыв, что-то взорвалось, а потом уши заложило от рева и грохота вертолетных винтов.

Сверху прямо на них на стройплощадку опускался вертолет!

Август Долгов заполз за машину, прихватив свой автомат, фээсбэшники кинулись врассыпную.

Катя помогла подняться полковнику Гущину – как он признался ей потом, от всех этих передряг и перестрелок у него внезапно жестоко схватило поясницу.

Вертолет на мгновение завис, потом опустился.

Из кабины кто-то вытолкнул связанного Мещерского. Рядом упали две канистры с бензином.

– Все назад, никому не стрелять! – скомандовала своим Ева.

Винты вертолета продолжали вращаться. Катя хотела было броситься к Мещерскому, вытащить его, но Гущин крепко схватил ее за руку.

– Так ты ему не поможешь. Знаешь, кто за пилота?

Иван Лыков в шлеме с наушниками высунулся из кабины. Поднял руку, словно приветствовал их, но нет, показывал – в руке зажигалка. В другой руке пистолет.

– Грузите ящик в мой вертолет, и я его заживо не сожгу! Ну!

– Лыков, Иван! – крикнула Катя.

Он лишь на секунду повернул голову в ее сторону, казалось, он искал тут на площадке в неверном свете кого-то другого.

– Если кто двинется, я брошу зажигалку. Веретенников, ты ведь здесь, ты слышишь меня? Грузи ящик в мой вертолет!

КАКОЙ ЕЩЕ ВЕРЕТЕННИКОВ???

Катя подумала, что Лыков сошел с ума. Но тут, опершись на капот пикапа, поднялся Август Долгов. Кровь хлестала из его ран, но он цепко держал автомат в левой руке.

– Улечу с грузом, который ты пытался украсть у своей же корпорации. Эй вы, что застыли? – Иван Лыков, высунувшись из кабины вертолета, с пистолетом и зажигалкой издевался над всеми. – Он такой же федерал, как я нобелевский лауреат. Это Пашка Веретенников, менеджер «Биотехники», старший группы эвакуации. Мы встречались на станции «Восток». И тут я его узнал, когда он тот старый грузовик, которым воспользовался, в карьер сбросил с обрыва, следы заметал. Кто ко мне сунется, того пристрелю, а этот сгорит, – он кивнул в сторону лежащего Мещерского. – Видели живой факел? Хотите увидеть? Не хотите? Тогда живо грузите ящик в мой вертолет.

– Долгов… Веретенников! – Ева крикнула это громко. – Стоять на месте, не двигаться. Шаг – и от меня тебе пуля в лоб. Эй, ты! Мы согласны на все условия! Только не трогай заложника! Грузите контейнер в вертолет!

Двое федералов начали снимать контейнер с автокара. Катя уже не обращала внимания, что там мигает на панели сбоку, а какие светодиоды погасли. Она думала лишь об одном – как оттащить Мещерского подальше от проклятых канистр.

Тихонько по стеночке она начала продвигаться вперед. От Лыкова ее закрывал бетонный короб, лестница.

Федералы понесли контейнер к вертолету. Он был тяжелый, они шли медленно, согнувшись. Начали грузить. Лыков настороженно наблюдал за ними.

И Катя подумала: вот, если не сейчас, то когда же?!

Она никогда еще не бегала так, как в эти пять секунд. Ева закричала: «Стой!» Гущин заорал: «Берегись!»

Катя нырнула под хвост вертолета, вынырнула и сразу поняла – если тянуть Мещерского, то они оба сразу – легкие мишени. Тогда она что есть силы пнула одну канистру, отшвыривая ее как можно дальше.

Выстрел! Она не поняла, кто стреляет, наклонилась, подняла вторую полную канистру и бросила ее.

Взревели винты, поток воздуха сбил Катю с ног, и она упала на Мещерского, закрывая его собой.

Вертолет с грузом начал подниматься.

– Вытаскивайте их оттуда обоих!

И в этот момент произошло то, что они меньше всего ожидали, – Август Долгов… нет, Павел Веретенников, хотя к этому новому-старому имени его еще никто не успел привыкнуть, раненный, окровавленный, в три прыжка достиг вертолета и запрыгнул в кабину.

Его автомат вывалился, ударился о бетон, и… автоматная очередь заставила всех вжаться в землю.

А вертолет с грузом поднимался все выше, выше между башнями. В кабине дрались насмерть. Лыков ударил Веретенникова, пытаясь вытолкнуть его наружу. Но противник его оказался сильнее, вцепившись Лыкову в горло, он начал выпихивать его вон.

Вертолет накренился, и Лыков с воплем выпал из кабины, грохнулся на крышу строительных вагончиков, нагроможденных друг на друга.

Вертолет выровнялся, Веретенников взял управление и начал быстро подниматься – еще минута, и он взмоет над башнями в ночное небо.

С воплем боли Лыков, у которого были сломаны обе ноги, перевернулся, прицелился – пистолет все еще был у него в руке, и…

– Нет, не надо, не стреляй!!

Вертолет накренился, контейнер, который не был закреплен, сила тяжести вынесла наружу, увлекая за собой и Веретенникова, пытавшегося контейнер удержать. А вертолет на скорости врезался прямо в башню «Эволюция».

Взрыв, сполох пламени.

И в багровых отсветах пожара они все, оставшиеся внизу и пытавшиеся укрыться от падающих им на голову осколков стекла и горящих частей вертолета, увидели, как контейнер и Веретенников упали на строительные леса на уровне двенадцатого этажа башни «Био».

От удара его крышка, которую удерживали электронные запоры, отскочила.

Крышка отскочила. Прозрачный пластик треснул.

Гроб хрустальный не рассыпался миллионом брызг, он все еще был крепок.

Но то, что там было скрыто, хранимо, украдено, похищено, теперь освободилось.

Ни дым, ни гарь не могли заглушить густой, мощный запах, что мгновенно окутал все, распространяясь с ветром. Запах жизни и ее отходов.

Катя с помощью подоспевшего Гущина поставила Мещерского на ноги и пыталась распутать обвивавший его скотч. Но она ощутила тошноту и ужас.

Все смотрели вверх, позабыв обо всем.

А там, на лесах, на уровне двенадцатого этажа двигалось, ползло НЕЧТО.

Лишь отдаленно оно напоминало человеческую фигуру. Торс… плечи… руки, хватавшиеся за леса.

И все это было красно-багрового гнойного цвета, словно старая прежняя человеческая кожа стала этому созданию давно мала и лопнула и теперь висела заскорузлыми клоками, как бахрома.

На леса упали горящие обломки, и на башне «Био» начался пожар.

Искры обожгли видоизмененный образец. И по телу цвета гноя прошли судороги. А потом…

– О боже, – прошептал потрясенный Мещерский, – это Рюрик?

На месте багрового пузыря, венчавшего торс, лишь на мгновение показалось человеческое лицо – словно сквозь оболочку кокона. Они увидели в отблеске пламени, как рот распялился в крике – то ли боли, то ли предупреждения – уходите, не оставайтесь здесь, рядом со мной!

А затем багровый пузырь лопнул и тут же снова раздулся, увеличиваясь, увеличиваясь, увеличиваясь до невероятных размеров.

Субстанция не только влияла на жизненный цикл, она защищалась – корчась и страдая от ожогов, она мгновенно приспосабливалась к новой среде.

Розовый чудовищного вида отросток выпростался из самой середины и оплел конструкцию лесов, багровые языки вытянулись и прилипли к стеклам башни «Био».

В пламени пожара словно расцвел невиданный цветок. На какое-то мгновение можно было даже различить тычинки и пестик, лепестки, стебель, а потом все превратилось в гигантского вида хрящ, сочленение мышц, и вот снова изменилось – покрылось волдырями, пошло рябью, задрожало и свернулось в спираль, как раковина, и тут же опять распрямилось, выстрелило вверх новыми отростками, похожими на щупальца с присосками на концах, ощетинилось рыбьим плавником, выпростало наружу голую кость крыла, тут же обросло перепонкой, пупырчатой кожей, покрылось чешуей, оплетая леса, стекла, пожирая, вбирая в себя и дерево, и бетон, и стекло.

Павел Веретенников – Август Долгов, еще живой, все пытался подняться наверху, но тело его сломалось, расплющилось от удара.

И Тефида накрыла его своей видоизмененной сущностью, как великая океанская волна, не знающая жалости, воняющая аммиаком, сеющая споры новой жизни.

Они видели, как в багровых складках кожи, в чешуе и хрящах мелькнули его ноги, руки. Послышался вопль, и колесо жизни смололо его в пыль, забирая его плоть, его клетки, его ДНК.

В багровой мантии возникла пасть, усеянная острыми как бритва клыками мегалодона, давно вымершего в наших морях, и тут же обернулась розовыми крыльями огромной стрекозы.

– Я вызываю военные вертолеты. Нам надо уходить отсюда всем, всем! – Ева Ершова махала рацией. – Все уходим, уезжаем немедленно!

А потом все снова изменилось – проросло сквозь кожу и хрящ, сквозь жабры, легкие, панцирь, стекло и бетон. И лишь сдавленный хрип…

Так не похожий на любой из голосов этого мира…

Как эхо – над ночной Москвой.

Вертолеты прилетели через четверть часа.

Катя, Гущин, Мещерский, Ева, спецназ, водители машин, зеваки, жильцы близлежащих многоэтажек, пожарные, полиция, врачи «Скорых», представители городской администрации, люди из правительства, дети, взрослые, собаки, кошки, военные, рядовые и генералы, советники, дипломаты, офисные клерки, рабочие коммунальных служб, студенты, профессора, министры, корреспонденты новостей, москвичи и гости столицы – потрясенные, не верящие глазам своим, наблюдали с безопасного расстояния до самого утра.

И никто не расходился по домам.

Военные спасатели, спустившись с вертолета на тросе, сначала подняли Ивана Лыкова – обезумевшего от ужаса, охрипшего от воплей.

А потом на вертолетах пустили в ход огнеметы.

Башня «Био» вспыхнула, как факел.

Но этого показалось недостаточно.

На рассвете вертолеты сделали несколько новых заходов уже с запасом химических препаратов.

Пена хлынула из брандспойтов, мгновенно застывая, обволакивая собой обугленные конструкции небоскреба, обеззараживая и стерилизуя, застывая толстой коркой на лопнувших от жара стеклах, закопченных стенах, усеянных запекшимися багровыми брызгами.

Прошло семнадцать дней. И за эти семнадцать дней пережитый Москвой шок и трепет… и любопытство, и ужас, и восторг… стали прошлым.

Не то чтобы все устаканилось, нет.

Обугленный небоскреб «Био» и весь комплекс Москва-Сити, оцепленный войсками и полицией, каждый день, каждую ночь привлекал тучи зевак. Возникло новое «место силы», и какой силы!

Но канул в Лету день восемнадцатый, девятнадцатый, и все постепенно стало стихать, как после грозы.

Все возвращалось на круги своя. Ведь даже после выхода в открытый космос и полета на Луну люди занимались своими обычными делами.

Даже библейский Иона, проглоченный китом, непереваренный и выплюнутый, немного оправившись от пережитого шока и увиденного в брюхе чудовища, вернулся к нормальной жизни – ел, пил, пировал с друзьями, копил деньги, проповедовал и сочинял.

Вот так и полковник Гущин, так же и Катя, и Сергей Мещерский. Полковник Гущин за эти дни написал столько рапортов, сколько не писал их никогда прежде.

Больше всего его убивало, сражало наповал то, что и в министерстве, и в прокуратуре, и в комиссии по служебной этике с него требовали объяснений, как такое было возможно, что под видом федерального спецагента к нему в доверие, в секретный для посторонних процесс расследования втерся преступник!

– Я ж ему сам своими руками пропуск – карточку электронную – в главк выдал, – Гущин на глазах Кати комкал и рвал очередной рапорт, который «не получался как надо». – А как я его должен был проверять? В Четвертое управление, что ли, звонить – спрашивать, кого прислали? Туда, пожалуй, в «четверку» позвонишь, как же. И не проверяем мы их никогда, у нас полномочий на это нет. Из ФСБ ведь приехали тогда в Райки на место нападения на машины, сказали четко – пришлем завтра своего сотрудника. И наутро является этот Август… Павел Веретенников – Долгов, показывает мне удостоверение. Я что, с лупой проверять должен? А потом я ему сам же своими руками карточку-пропуск в главк оформляю. И он с нами под нашим прикрытием, в составе нашей опергруппы под видом прикомандированного сотрудника везде, везде ходит, получает доступ ко всей информации. Правильно, если меня за такое головотяпство уволят, я даже апелляцию подавать не стану.

– Неправильно, – возражала Катя. – Он нас всех обманул. Их тоже – федералов. И Еву. Это ведь ее ФСБ нам прислало, и она тоже выдавала себя совсем за другого человека.

– Консультанта от науки, комедию тут перед нами ломала. Они там совсем в ФСБ на конспирации помешались. Думают, что под прикрытием работать сподручнее. А ловкач Август этим и воспользовался. В «четверку» справки наводить, кого прислали, даже ФСБ не суется, у них конкуренция ведомств. Вот что такое переизбыток секретности в таком деле.

– Насчет Евы у меня закрадывались… не сомнения, нет, так, тени сомнений… Она порой из роли выпадала. Как-то уж слишком нарочито все. А он… Август… Веретенников… Я думала… он такой умный, настоящий профи. Так нам помогает во всем. Я ему всецело доверяла, до самого конца.

Катя как в зеркало смотрела на полированную гладь стола для совещаний в кабинете Гущина.

А видела лес и шоссе. И как Август Долгов… Веретенников без пиджака шагает своим журавлиным долгим шагом, наклоняется, что-то показывает в траве – след.

А вот он у дерева. Снимает с развилки ветвей замаскированную камеру.

Вот он в прозекторской вместе с патологоанатомом, идет вскрытие.

Вот он в баре смотрит на Еву сквозь полный бокал.

И в машине, когда они едут, он тоже смотрит на Еву, не на Катю…

Вот он у емкости с кислотой, его лицо, когда он «нашел» трупы.

Его лицо там, в квартире у Павелецкого вокзала, где зарезанный мальчик, куда он сам же и привел их…

– Он нам помогает… Да он притворялся, что расследует преступление, которое сам же и задумал и совершил почти что гениально! – Гущин швырнул скомканный рапорт в корзину для бумаг. – Видишь, какие подробности теперь вскрываются – он вошел в контакт с китайской разведкой, предложил им на продажу главное научное достояние, главное сокровище корпорации «Биотехника», то, что было вверено ему же для хранения и эвакуации, как старшему менеджеру. Он выбрал момент накануне перелета. Эту жуть… то есть, я хотел сказать, этот видоизмененный образец Тефида, они хранили в подземной лаборатории на территории биокомбината у аэродрома. Мы ведь даже этого выяснить не смогли своими силами, что там до сих пор функционирует секретная подземная лаборатория, хранилище! Вот как все от нас, от правоохранительных органов, в тайне держали. Развалины, мол, одни, старый биокомбинат… А там вокруг и не строили все это время по этой причине, и аэродром поблизости. Только его-то в 90-х продали, биокомбинат обанкротился, а лабораторию-хранилище приобрела и переоборудовала для своих нужд корпорация «Биотехника». Емкости-то с кислотой помнишь? Так вот, они там как раз над самой лабораторией и помещены еще с 70-х годов. Раньше-то не было особо средств защиты, блокировки, так если что, кислоту сразу туда вниз по трубам спускали. Ею и стерилизовали хранилище.

– Видоизмененный образец… то, что было когда-то Рюриком Гнедичем, попал к ним сразу после катастрофы, когда Рюрик, на свою беду, обнаружил первым место падения «Прогресса». Спасти его после контакта с Тефидой они уже не смогли. По сути, Август… то есть Веретенников все время находился при нем, как старший группы вместе с остальными. А потом решил всех предать, всех убить, завладеть образцом и продать. Знаете, Федор Матвеевич, я с Серегой Мещерским…

– Как он, кстати, оправился?

– Он в порядке, – сказала Катя. – У него, как у кошки, девять жизней. Только об этом говорить он не может. О том, что Рюрик, его товарищ, нашел вот так свой конец. Знаете, он ведь и против Лыкова, своего бывшего друга, не хочет ни показаний давать, ни обвинений выдвигать.

– Тот же его похитил, чуть не угробил, чуть не сжег!

– Я Сереже говорила сто раз. Но он стоит на своем. Сказал, что Лыков бы не сделал того, о чем кричал. И что он свое и так получил.

– Ему еще в тюремной больнице долго валяться. А потом все равно судить его будут.

– Я и это Сереже говорила, – Катя смотрела на полированную крышку стола для совещаний. И видела там…

Что же она видела? Горящий вертолет, застрявший в боку небоскреба.

– Все мы в этом деле виноватые, – Гущин, сопя, писал рапорт заново. – Все пять жертв теперь опознаны – ученый, пилот, двое водителей-охранников – все сотрудники «Биотехники». Август… то есть Веретенников сам же их всех и прикончил. Во время следования на аэродром расстрелял их из автомата, пальнул по машинам из гранатомета для полной иллюзии масштабного нападения. А позже на твоих глазах он труп обнаружил и сыграл всю комедию с осмотром места, с собакой по следу, для которой сам же с помощью химических препаратов тот след и проложил заранее… А вот пятый потерпевший – он даже отношения никакого к корпорации не имел. Это Миняев – сторож стоянки строительной техники. Той самой стоянки, с которой Веретенников забрал погрузчик. Сторож – пьяница, к тому же в отпуск собирался, они в лесничестве даже и не хватились его, когда он пропал. Веретенников использовал ножницы для резки металла, изуродовал его, чтобы раны выглядели как можно страшнее, а труп, как и след, обработал веществами из лаборатории, да еще подкинул взятые в лаборатории препараты с ДНК лягушки, что под рукой было, тем и пользовался, чтобы максимально запутать экспертов. Чтобы создать иллюзию того, что из бокса-контейнера что-то вырвалось. Он старался инсценировать гибель всей группы эвакуации – и себя в том числе. Чтобы создалось впечатление, что на них во время следования на аэродром напали и всех прикончили разом. А на самом деле он все проделал сам – и место выбрал, и камер загодя на деревьях понатыкал, и взрывчатку под мост заложил, и оружие припас, и погрузчик.

– Но ведь Веретенникова среди погибших в морге опознал этот Греков, финансовый консультант!

– Ты бы видела это опознание. Трупы несколько дней в кислоте плавали. Он как их увидел… Ему там сразу плохо стало. Не чаял, как выскочить из морга. Он просто назвал их фамилии. Если бы он потом тут у нас Веретенникова под видом спецагента встретил, он бы его, конечно, узнал. Но ведь Веретенников умный, он мастерски тогда от встречи с Грековым уклонился. Как угорь скользкий.

– Он сильно рисковал. Он по лезвию бритвы ходил все это время.

– Не то слово. Но ему надо было выиграть всего несколько дней, понимаешь? Сколько наше расследование шло?

– Ему и нужно было выиграть для себя шесть дней. Я все думал, прямо голову сломал – почему все так сложно в этом деле? И трупы с места увезены, и погрузчик с обрыва сброшен, и мост рванули, доступ отрезали. А ведь сделал он все это для чего? Чтобы создать иллюзию, что это нападение со стороны, а не корпоративные разборки, – раз. И второе – самое главное. Взрывом моста он выиграл у нас около часа. И за этот час он все инсценировал на месте преступления. И оттуда, из леса, при помощи погрузчика привез и трупы, и контейнер снова на прежнее место – в подземное хранилище! Вернул туда, откуда они образец везли на аэродром, где до этого держали. Там ведь специальные условия, все подготовлено, а он вел переговоры с покупателями, ждал перечисления денег, торговался – на это время нужно. У него был доступ в лабораторию, все коды, все замки – он же старший группы эвакуации. Но с другой стороны – мы тут все начали проверять, подключилось ФСБ, потом нагнали военных, они все обложили. Они начали отрабатывать версию нападения и версию того, что эта жуть выбралась из контейнера и сбежала. В лаборатории же, которая после отъезда группы эвакуации официально числилась законсервированной, никто не искал! Потому что наверху, в больших кабинетах, и Еве этой, и ее конторе даже в голову не пришло, что то, что похитили, фактически снова вернули на прежнее место – тут рядышком. Это был первый гениальный ход в этой сложной комбинации. Военные прочесывали лес, окрестности, проверяли на дорогах, искали Тефиду. Но долго так продолжаться не могло. Когда-нибудь и в законсервированную лабораторию все равно бы нагрянули. Вывезти образец Тефида из-за того, что местность военные взяли под контроль, Август… то есть Веретенников боялся, не хотел рисковать. И вот тогда он пустил в ход свой план номер два, который тоже подготовил заранее. Ему надо было отвлечь внимание от Райков, переключить все поиски, все версии на Москву. Эта его инсценировка с Ховринским монстром просто гениальная задумка под номеров вторым. Он нанял этого паренька Данилу Клочкова, посулил деньги, все подготовил – костюм этот чертов, не забыл про химические препараты, чтобы анализы свидетельствовали, что в больнице действительно кто-то есть. И эта колба с аммиаком… Он над нами издевался тогда, когда говорил, что «одно дело услышать, а другое – носом учуять».

Катя вспомнила ЕГО лицо, когда он это говорил. Нет, он не издевался тогда и не торжествовал. Он сделал очередной ход в своей игре и ждал реакции.

– Особо он Клочкову приказал, чтобы в Ховринку они непременно взяли с собой в поход дочку вице-губернатора, – продолжал Гущин. – Это же сразу такая огласка. А он ее и добивался в тот момент. Максимальной огласки, максимального шума. Он сам ведь и в информационные агентства сразу в ту ночь позвонил, и на телевидение. Это не был слив информации из дежурной части. Это он сам все организовал, как и было задумано по его плану. И он своего добился. Ховринка оказалась в центре внимания, спецназ полез в подземелье, даже метро закрыли. Потому что, по свидетельствам этих ребят, чудовище выглядело и воняло так, что те, кто знал о проекте Тефида больше, чем мы, окончательно убедились, – образец и правда вырвался на свободу. С окрестностей аэродрома и биокомбината сразу убрали и оцепление, и войска, и поисковые отряды. Что Веретенникову и было нужно. Он забрал образец Тефида из хранилища и перевез его в бокс под их недостроенным небоскребом, где корпорация «Биотехника» планировала сделать банковское хранилище, так что мест, куда можно спрятать похищенное, там предостаточно.

– А саркофаг в лесу? – спросила Катя.

– Как видишь, там было два контейнера – один в другом. Внешний после убийства своих коллег там, на дороге, Веретенников открыл. Он ведь знал код замка. Помнишь, электронный замок был открыт. А потом он его вывел из строя, и при помощи электроножниц, когда крышка уже была открыта, он взрезал ее как бы изнутри, создавая иллюзию, что НЕЧТО вскрыло эту крышку именно изнутри, понимаешь? Другое дело, что те, кто знал об этом проекте больше нашего, – Гущин хмыкнул, – не обратили внимания на отсутствие там на месте вскрытого второго контейнера. Но возможно, они просто были не в курсе того, как именно хранили образец… то есть тело этого несчастного парня Рюрика… и то, во что оно потом превратилось под влиянием Тефиды.

Катя вспомнила гроб хрустальный. И как крышка отлетела…

– За образцом Тефида охотился также и Лыков, – сказала она.

– Этот знал больше нашего и о проекте, и о том, что нашли. Он же работал на станции, слышал все разговоры. Парень понял: дело сулит огромные деньги. Он ведь догадался о том, чего мы не знали, – что после нападения образец снова вернули в ту же самую лабораторию. Он знал, что она у аэродрома. Говорит сейчас во время допросов, будто засек там машины корпорации. Но не знал, как туда внутрь попасть. Нанял вертолет, чтобы осмотреть местность и прорепетировать, как организовать угон.

– Он говорит, что узнал Веретенникова.

– Они встречались на станции «Восток», и Лыков его знал. А потом, уже после нападения, когда он понял, что образец Тефида кем-то похищен, он вдруг увидел его случайно у карьера. В тот самый день, когда Веретенников… Август сначала избавился от погрузчика, а потом явился к нам с вопросом, «что это горит там в карьере?». Так вот Лыков и тут смекнул и сумел тайком прилепить ему под днище внедорожника сигнальный маяк. Он отслеживал его передвижения. И быстро понял, что Веретенников выдает себя перед нами за другого. Вор у вора хотел дубинку украсть. Но у Веретенникова не так-то было легко выиграть эту многоходовую комбинацию, – Гущин как-то отчаянно взмахнул рукой. – Я тридцать лет в розыске, но таких, как он… таких преступников я еще не встречал. Это такая феноменальная наглость, такая дерзость… чтобы явиться к нам под видом федерала и быть в самой гуще событий, держать все нити и нас же и дурить… И ведь сколько он всего сделал один – убил, забрал образец, срежиссировал ховринские события, взорвал мост, камеры эти чертовы расположил так, что слышал, как мы тут суетились на месте происшествия и как ФСБ своего человека обещало прислать. Он был в курсе и решил рискнуть. Но думаю, все же имелся у него помощник, ведь поддерживать жизнеобеспечение контейнера Тефида кто-то должен был в отсутствие Веретенникова. И потом надо было проконтролировать поступление денег на заграничные счета. И, кажется, помощника этого мы не найдем уже никогда, наверняка где-нибудь за границей он, поближе к тому банку, где деньги уплаченные лежат. Эх, та́ еще корпорация эта «Биотехника»… Сотрудников службы безопасности своей они готовили как элитный спецназ на собственной тренировочной базе. Павел Веретенников потому такой и сведущий и в нашей оперативной кухне, и в криминалистике. И эта его латынь… Такая дерзость, такая отвага, такая энергия… Если бы на что-то хорошее все эти свои качества он направил, сколько бы пользы принес такой человек!

– Он убил Даню Клочкова, он его зарезал, – сказала Катя. – Убрал как опасного свидетеля.

Она видела сейчас Августа там, в квартире на Павелецкой, куда он сам же их и привел…

– Он мне нравился, – сказал Гущин печально. – Я ему почти простил, что он из «четверки». Думал – вот она, наша смена, молодые… Умные, образованные, компьютеры эти свои знают, храбрые как черти. Он мне нравился. И тебе, кажется, тоже.

– Нет, – возразила как-то даже слишком поспешно Катя. – Он нравился Еве, а она ему. Он, конечно, наглый и отважный человек был, но он злодей, Федор Матвеевич. И неправда, что он нас не боялся. Еще как боялся. Он у нас тут все время был в постоянном стрессе. Сам же признавался – нехватка глюкозы при стрессе. Отсюда его пирожные, конфеты. Только страх и нечистую совесть сладким не заешь. И при всей своей наглости и уме он споткнулся на одной маленькой детали. Камера, которую он сам же поставил в лесу, сам же и нашел и нам вручил на экспертизу. Он забыл ее отключить, когда якобы обнаружил.

Гущин сел к столу и взял чистый лист бумаги для нового рапорта набело. Катя подумала, что ему в трудном деле сочинительства не стоит мешать.

– Даже не верится, что это было.

Сергей Мещерский и Катя стояли на мосту. Все эти дни Кутузовский проспект, участок Третьего транспортного кольца и набережная – все было закрыто для движения, перегорожено блоками. Москва замерла в одной глобальной пробке, но никто не роптал. Многие просто оставили машины в гаражах и на стоянках и путешествовали пешком. Днем, вечером, ночью на мосту и Кутузовском проспекте собирались целые толпы зевак с биноклями, камерами и мощной оптикой и часами наблюдали за тем, что творится там – в Запретном городе Москва-Сити.

Тысячи машин встали на прикол, и небо над городом очистилось от смога, стало голубым и ярким.

– Не верится, что мы видели это.

Мещерский смотрел в сторону высотных зданий. Внизу у их подножий копошились десятки людей в костюмах химзащиты, возле закрытого «Афимолл-Сити» были развернуты полевые лаборатории и исследовательские станции.

Но нечего было исследовать. От Тефиды остался лишь пепел.

Обугленная громада небоскреба «Био» – как гнилой зуб.

Башня «Эволюция» сверкает на солнце, подобно айсбергу, осколками стекла.

– У Рюрика не будет могилы, – сказал Мещерский. – Вот его мавзолей.

Катя смотрела на великую гарь, и ей тоже не верилось, что она – свидетель всему. Но ведь следствие по делу продолжалось, а протоколы и результаты экспертиз имеют особенность убеждать в том, что все случившееся – реальность. Не сон.

Когда подошла Ева Ершова, они просто почувствовали – вот она тут, в толпе, и оглянулись.

Не в деловом костюме училки-биологини, не в бронежилете и куртке с логотипом ФСБ, а в джинсах и худи из фиолетовой фланели с капюшоном… без пистолета, без очков, без своей сумки Ева выглядела как обычная любопытная молодая горожанка, пришедшая глянуть на место небывалых происшествий.

Она вела за собой велосипед. И Катя подумала – и нам пора пересаживаться на велики!

Ева подошла и кивнула им, как старым знакомым, и тоже молча стала смотреть на Запретный город.

Кате хотелось спросить у нее тысячи вещей: как, что, почему, откуда.

Но спросила она ее лишь об одном – и не сейчас, а раньше, в кабинете Гущина:

– Когда вы узнали, что Август Долгов вовсе не Август Долгов?

– Тогда же, когда и вы, там, когда Лыков крикнул.

– Но откуда же вы узнали, где он встречается с покупателем-китайцем?

– А мы и не знали про китайца и про встречу. Просто после угона вертолета мы отслеживали его маршрут. И поняли, что Лыков летит к Москва-Сити, в самый центр города. А о нем… об Августе тогда речь не шла.

Ева не звала его настоящим именем Павел Веретенников. Возможно, они и правда там, в своей конторе, помешались на конспирации, на работе под прикрытием и даже у врагов, противников воспринимали это как должное. Профессия входит в плоть и кровь. Врастает в ДНК.

Кате чудился аромат духов «Шанель» № 19, которыми Ева однажды надушилась для него.

И сейчас этот аромат тоже…

Нет, это лишь кажется…

Где-то там, далеко, в лабораторном зале за стеклом, рыли свои бесконечные туннели неутомимые голые землекопы.

Вася Азаров, Смайлик Герштейн на костылях и Вера на кладбище в Химках стояли у ограды, за которой появилась свежая могила с крестом, закрытая цветами, венками. «Даня, светлая память!». «Даня, царствие небесное тебе, чувак!».

В исследовательском центре новосибирского Академгородка в боксе-хранилище за стеклом из пуленепробиваемого пластика при соблюдении строжайших мер безопасности в специальной среде хранилась та часть образца Тефида, которая избежала отправки в космос на грузовом аппарате «Прогресс».

За истекшее время со дня запуска каких-то новых изменений не произошло.

Но в лаборатории все были начеку.

На мосту Катя, Мещерский и Ева Ершова (Катя так и не спросила, кто она по должности и званию в своей «конторе») не могли оторвать глаз от привычного городского пейзажа, в который так властно и безжалостно вмешалась природа.

Чуть погодя Ева достала из кармана-кенгурушки сложенный листок бумаги – компьютерную распечатку. И протянула Кате.

– Вот это есть в открытом доступе, весь Интернет гудит, обсуждают, что такого потрясающего нашел марсоход «Curiosity» на Марсе. Сначала говорили о молекулах органики, потом вообще заглохли. Вот тут написано – якобы марсоход притащил с собой бур, возможно, загрязненный земными… Помнишь, о находке в озере Восток тоже писали вот так – и про бур, и про возможное биологическое загрязнение. И про образец, природа которого пока неизвестна, но изучается. Они опять хотят удержать все в секрете. Но Тефида… она ведь сама жизнь, разве жизнь можно скрыть? Она и здесь, и там. И в нас. Она везде.

Крыло стрекозы, рог быка, сок алоэ, лепесток розы, зуб акулы, капля росы, капля крови – все смешать, но не взбалтывать.

© Степанова Т.Ю., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Лишь песок и сухая трава, нагретая вечерним солнцем…

Песок, песок, песок, трава, трава, трава, обломки гранита, древние камни, остовы колонн.

Все, что осталось… И уже невосстановимо.

Там, в деревне за холмом, громко играет радио в магазине для туристов. Автобусная остановка с надписью на арабском и английском «Добро пожаловать в Загазиг!» пуста.

Туристические автобусы в деревушку Загазиг давно уже не приезжают ни из Хургады, ни из Каира. Путь неблизкий, да и дороги стали опасны.

Стреляют на дорогах. Война на всех границах – в Сирии, в Ливии, да и тут в Нижнем царстве о покое забыли.

Но холм, поросший травой, засыпанный песком, усеянный обломками гранитных колонн великого храма, зияющий, как ранами, ямами старых археологических раскопов, знать ничего не хочет ни о войне на границах, ни о том, что на проселочных дорогах все чаще появляются банды и грабят грузовики и фуры, нападают на полицейских.

Холм Телль-Баста наблюдает за солнцем, опускающимся за линию горизонта, наблюдает сотней глаз, прекрасных и древних.

Жук скарабей катит неутомимо и шустро вонючий шарик. Катит шарик, пятится задом, суча лапками – по песку, по склону холма, среди травы и по небу, лавируя меж редкими облаками.

Кому-то ведь пришло в голову сравнить ярчайшее ослепительное солнце с этим вот комочком навоза, что так быстро катит жук – скарабей священный!

Солнце – лишь комочек навоза. И Око Ра…

Сегодня оно на закате пугающе великолепно – не замутнено никакими сомнениями, тускло-багрово, исполнено ярости, решимости, тоски и ожидания.

Вот-вот что-то произойдет.

И солнце – комочек навоза – всевидящий глаз – это предвкушает и ждет.

На холме Телль-Баста, заброшенном и безлюдном, когда-то в незапамятные времена располагался город, славившийся великим храмом богини-кошки Бастет, которой поклонялся весь Египет.

От него ничего не осталось. Лишь прах, пыль, песок.

Но кошки… ах да, деревенские и просто бродячие… боже, сколько же их здесь? Одна, вторая, седьмая, десятая… более двадцати двух особей.

Кошки приходят сюда на закате, вспрыгивают на обломки колонн. И сидят. Долго сидят. Пережидают закат, краткие сумерки и словно растворяются в темноте ночи.

Но нет, они все еще здесь. Глаза горят, посверкивают в темноте, как угольки.

Кошки бдят. Сидят, не издавая ни звука – не мурлычат, не мяукают, не орут.

Кажется, что и друг на друга они не обращают внимания. Но зорко, зорко следят каждая за каждой. И за всем происходящим вокруг. Как жук – священный скарабей – катит свой навозный шарик, словно солнце по небосклону. Как шуршит сухая трава, как цикада поет, как падают капли со стен храмового колодца.

Девять жизней у кошек.

И они длинные, порой растягиваются на века, на тысячелетия, складываясь, продолжаясь.

Поэтому кошки помнят все.

И они не питаются падалью.

Вон там за холмом в песке валяется обглоданный, выбеленный солнцем скелет. Уже и не поймешь сразу, чей – человека или животного.

Но кошки и ухом не ведут. Им до старых костей нет дела. Но память у них длинная, как все их девять бесконечных жизней. Они помнят причиненную боль. И мстят.

Когда-то давным-давно, когда еще храм Бастет существовал, кошек тут лелеяли и ублажали.

Может, поэтому через столько веков их тянет сюда, на старое место?

Но, возможно, есть и какая-то иная причина. Этот вот багрово-тусклый, исполненный ярости и боли закат, например…

В глуши пустыни, где только радио играет в деревенском магазине, и где-то далеко, очень далеко слышна орудийная канонада, закат сулит что-то важное, что вот-вот произойдет.

Одна из кошек молниеносно протягивает лапу к священному скарабею, неосторожно подкатившему свой навозный шарик слишком близко. Выпустив когти, кошка переворачивает жука на спину и разрывает его пополам.

– Боже мой, я не могу на это смотреть! Кто это сделал? Это такой ужас… чья-то чудовищная злоба… Кто это сделал с ними?! За что?!

Женский вопль разнесся по всей гостинице, по всему «Приюту Любви». Но кричать уже бесполезно, как и взывать о помощи.

Все было кончено. Да, с этой удивительной «Планетой» разделались разом.

Скорченные труппы валялись всюду, словно после газовой атаки.

Пахло смертью. Воняло экскрементами. Агония несчастных, видно, была страшной.

– Кто-нибудь, ради бога, позвоните в полицию! И помогите мне, я… я, кажется, сейчас упаду!

Веру Вадимовну Суркову – бессменного президента «Планеты кошек» – еле успели подхватить коллеги, иначе, хлопнувшись в обморок, она разбила бы себе лицо об угол железной клетки.

А ведь начиналось все прекрасно. Эти два майских дня – суббота и воскресенье – стали апогеем славной истории «Планеты кошек» – клуба любителей элитных пород – абиссинской, бурманской, бенгальской, персидской.

Две недели по всему подмосковному Красногорску радовали глаз красочные рекламные щиты «Добро пожаловать на Международную выставку кошек! Выставка-продажа элитных котят! Лучшие представители пород из двенадцати стран!».

С рекламных щитов на прохожих и уличную суету глазели котята с умильными улыбчивыми мордашками. И от одного взгляда на этих крохотных пушистых малышей становилось тепло и радостно на душе.

Хотелось завести себе вот такого же котенка! Черт возьми, да! Ну конечно же – котенок, и дети всегда просили «мам, ну мам! котеночка», и свекровь, обалдевшая от одиночества и больной щитовидки, всегда намекала, что «если бы вот ей кошечку подарили, то сразу бы стало не так тоскливо дома одной». И муж… он хоть всегда и заявлял безапелляционно, что он «против животных в доме», а тоже при виде такого вот мохнатого клубочка с ушками не устоял бы.

И, рассудив так, прохожий… точнее, прохожая, спешащая по своим делам женщина останавливалась на секунду у рекламного щита, смотрела на котенка и умилялась.

А в первый день выставки, в субботу, городской Дворец культуры просто не вместил всех желающих посетить международную выставку кошек. К кассам выстроились хвосты очередей.

Приходили семьями, с детьми, приходили женщины, подруги, пенсионерки, студентки, приходили школьники, приходили отставные военные, домохозяйки, офисные клерки, продавщицы, парикмахеры, приезжали на автобусах и своих машинах из Москвы – провести отличный день на выставке, посмотреть на кошек со всего света. И, быть может, купить себе во-он того махонького, рыжего, что безмятежно спит в демонстрационной клетке, раскинувшись всеми лапками, показывая миру упитанное пузцо.

И, естественно, клуб «Планета кошек», вот уже почти десять лет базировавшийся именно здесь в подмосковном Красногорске, построивший под одной крышей ветеринарную клинику и гостиницу для кошек с нежным названием «Приют любви», оказался в самом эпицентре выставочной лихорадки.

Именно усилиями клуба международная выставка и была организована. Приехали не только члены клуба, владельцы клубных производителей, но и многочисленные участники выставки со всех концов страны – из Питера, из Ростова, из Нижнего Новгорода, с Урала, из Белоруссии и Украины, из Литвы, Польши и Азербайджана.

И словно населения в эти выходные в подмосковном городе прибавилось. Кафе и рестораны были забиты, две местные гостиницы написали на своих сайтах в Интернете, что «свободных номеров нет». Многие из участников выставки остановились в Москве и в соседних районах Подмосковья – кто у родственников и знакомых, кто в гостинице, кто на съемной квартире. Но своих питомцев многие были вынуждены на время выставки поместить в кошачий «Приют любви», потому что въезжать на съемную квартиру или в номер отеля с кошками категорически воспрещалось.

Владельцы кошек, заявившие об участии в выставке, вместе с программой получали пухлую пачку отксеренных листов, обязательных для ознакомления. Постороннему человеку и разобраться-то не просто, что там написано:

Читая всю эту восхитительную специфическую ахинею, члены клуба и участники выставки отлично все понимали. А кто не понимал, тут же доверчиво спрашивал и уточнял в окошке информации. Профессиональный жаргон членов клуба любителей кошек и просто горячих энтузиастов кошачьего дела… да, великого кошачьего дела, могучего международного движения, почти что масонской ложи «Котофей Востока и Запада» радовал ухо непосвященных.

А любопытный праздный народ… простые посетители выставки слонялись по огромному фойе Дворца культуры, тесно заставленному выставочными столами с установленными клетками, и смотрели.

Никто из посетителей, гостей, участников, устроителей выставки и членов клуба «Планета кошек» тогда и не догадывался, что эта жизнь на самом деле та самая – девятая, последняя.

Фразу о том, что у кошки девять жизней, повторяли на выставке сотни раз. Но что эта вот – девятая и есть, а за нею ничто, пустота, ужас и боль, не догадывался никто.

А может, кто и догадывался. Даже предвкушал. Это еще предстояло выяснить.

В воскресенье на моноринги представителей элитных абиссинской и особенно бенгальской пород, стоивших сумасшедшие деньги, приехали поглазеть, полюбоваться богачи, представители столичной элиты, в основном жены и любовницы.

Возле Дворца культуры на автостоянке припарковались «Ягуары», «Бентли», «Порше» и «Мерседесы».

Моноринг абиссинок очаровал всех своими участниками. Кошки абиссинской породы – этакие маленькие пумы, сочного песочного, медового окраса, с огромными глазами, точно подведенными египетской тушью. Грациозные, изящные, с короткой шелковистой шерсткой.

Клуб «Планета кошек» показал на моноринге лучших своих представителей породы.

Бессменный президент клуба Вера Вадимовна Суркова во время демонстрации породы чувствовала, как на глазах ее закипают слезы восторга. Она обожала абиссинок. Чрезвычайно популярная в Европе и Америке порода еще была в новинку у нас в России. И Вера Вадимовна поклялась, что исправит эту ошибку. И вот такой успех моноринга! И сразу три чрезвычайно удачные сделки для клуба на продажу котов-производителей и кошек-мам!

Моноринг бенгали вызвал вообще небывалый ажиотаж и приток зрителей. Красногорскому ГИБДД даже пришлось перекрывать уличное движение, потому что хвост очереди уже не помещался на тротуаре.

Если абиссинки – маленькие пумы, то бенгальские кошки – это мини-леопарды. Невыразимо прекрасная пестрая пятнистая расцветка. И не поймешь сразу, кто это – настоящая киса или прирученный дикий зверь из джунглей смотрит на тебя мудро и нежно янтарными глазами.

Котят бенгальской породы, стоивших почти что целое состояние, тут же после моноринга приобрели два клуба из Литвы, два с Украины и частные лица – звезда телесериала «Вдвоем по жизни», звезда ледового шоу «Танцы на льду» и певец шансона Мефодий, приехавший в Красногорск на выставку элитных кошек на автомобиле «Хаммер».

С бешено популярным и эксцентричным певцом Мефодием, облаченным в шотландский килт и гусарский ментик с золотым шитьем, Вера Вадимовна имела долгую беседу.

– Вы приобретаете элитного котенка бенгальской породы, молодой человек, но я должна предупредить вас…

– Да это кот всем котам кот! Тигр! Пантера!

– В каждом котенке-бенгали есть гены диких представителей семейства кошачьих, хищников. Это плод скрещивания дикого азиатского кота и…

– Не пудрите мне мозги, мамаша! Сразу говорите, хау мач? Сколько?

– Вы хотите купить одного из лучших представителей породы, жемчужину нашего клуба. Мы надеялись этим котенком пополнить наш клубный генофонд.

– Я плачу двойную цену!

– Но вы берете его в качестве домашнего питомца. И если вы намерены кастрировать его, то…

– Да ни боже мой! – Глаза Мефодия сверкнули, а рыжие усики встопорщились, даже килт заколыхался над голыми волосатыми ногами в носках и тяжелых армейских ботинках. – Да кто вам сказал, мамаша, что я позволю превратить своего кота в евнуха? Какая, к черту, кастрация?! Пусть гуляет где хочет, пусть трахается, сколько и где захочет! У меня дом загородный в Одинцово, участок ого-го, там этих ваших кошек бродячих…

– Трахаться, – Вера Вадимовна кротко улыбнулась певцу Мефодию, – ваш кот будет приезжать к нам в клуб. И, возможно, мы будем делать забор его спермы для искусственного оплодотворения наших клубных чемпионок.

Мефодий сказал «ОК!» подмигнул, как он подмигивал провинциалкам-зрительницам со сцены, и пошел в офис за демонстрационным залом подписывать договор купли-продажи и платить за драгоценного котенка через кассу.

Вот в этот самый миг Вера Вадимовна и почувствовала: нет, не может все так хорошо, так отлично складываться – и выставка, и ринги пород, и перспективы клуба, и вообще будущее, жизнь.

Где-то… где-то есть подвох… а может, и большая беда…

Но жизнь вокруг била ключом, кипела, мурлыкала, мяукала, точила коготки о специальные подставки, шипела на сородичей, тыкалась мордочкой в материнский тугой живот, по привычке ища соски, ходила по-маленькому в специальный кошачий туалет с наполнителем, хрустела кормом, пыталась заигрывать с жизнью в соседней демонстрационной клетке, протягивая к сетке бархатную лапку.

Десятки кошек сидели, лежали, валялись лениво и праздно, спали, притворялись, что спят в демонстрационных клетках и на руках своих владельцев.

Вера Вадимовна почувствовала, как слезы вновь наворачиваются на глаза. Она любила этих удивительных существ. Она обожала кошек. На склоне лет оставшись в одиночестве, она всю себя отдала вот им, клубу «Планета» и гостинице «Приют любви».

Перед окончанием субботнего выставочного дня она сама лично просмотрела списки заявок участников на следующий выставочный воскресный день и по компьютеру проверила наличие свободных мест в кошачьей гостинице. Очень много участников были вынуждены на ночь поместить своих питомцев туда.

Мест, как водится, хватило не всем желающим. Кошачья гостиница рассчитана на тридцать мест. Но лишь в выставочные дни она заполнялась вот так целиком. Семь кошек уже занимали кошачьи домики – это были платные постояльцы, питомцы хозяев, которые уезжали кто в отпуск, кто в командировку.

Двух – кошку и кота – их хозяева как раз планировали забрать утром в воскресенье, а это означало, что в «Приюте любви» освобождалось два кошачьих домика – уютных, из розового плюша. Кроме этого места еще были и в демонстрационных клетках.

«Приют» закрывался в девять вечера, перед этим уборщица кормила питомцев и запирала гостиницу на ночь. Через стену в ветеринарной клинике клуба дежурный ветеринар работал до полуночи и затем лишь выезжал по срочному вызову на дом.

Воскресный выставочный день для Веры Вадимовны должен был начаться в восемь утра. Но в семь пятнадцать ей позвонила дежурная, явившаяся в «Приют любви» на утреннюю уборку и кормежку кошек.

Дежурная не могла говорить – плакала, заикалась от рыданий.

Вера Вадимовна, неумытая, непричесанная, выскочила из дома, ошалело поймала частника на остановке и рванула…

Там, в «Приюте любви» трупы были повсюду – в демонстрационных клетках, в розовых плюшевых кошачьих домиках.

Скорченные, сведенные судорогой тела.

Этот ужасный, ни с чем не сравнимый запах смерти, массовой гибели.

– Освенцим… – рыдала дежурная. – Я дверь открыла, а они все мертвые. Кто же это сотворил… чья же злоба…

Вера Вадимовна еще помнила, как закричала, чтобы кто-то… ну хоть кто-нибудь помог, вызвал полицию.

А потом она уже не помнила ничего, ибо провалилась, как в яму.

Очнулась она в «предбаннике» «Приюта любви». Дежурная и еще какие-то люди – члены клуба и владельцы кошек, Вера Вадимовна не сразу их узнала, так все плыло перед ее глазами, хлопотали вокруг нее бестолково, но активно, пытаясь привести в чувство.

В дверном проеме показались люди в полицейской форме.

Видимо, уже приехал патруль.

И еще там была девушка – высокая и светловолосая.

Вера Вадимовна протянула к ней руку, приняв за следователя, и прошептала:

– Помогите, прошу вас!

В этот майский солнечный воскресный день, точнее утро, Катя Петровская – криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, капитан полиции особо работать не рвалась и рассчитывала закончить намеченное быстро. А потом на обратном пути набросать на походном ноутбуке статейку для «Криминального вестника Подмосковья» и благополучно скинуть ее по электронной почте.

«Криминальный вестник» окончательно перешел в электронный формат, и это всех его корреспондентов, в том числе и криминального обозревателя пресс-центра ГУВД Екатерину Петровскую (по мужу Кравченко), до безобразия избаловало. Наколотить материальчик стало делом плевым – главное, чтобы факты были убойными, свежими и сенсационными. Если таковых не возникало, годилась любая новая информация. Вот, например, как сегодняшнее событие – открытие в Красногорске новенького, с иголочки, отделения полиции. Почти что праздничное воскресное мероприятие с последующим скромным банкетом.

Съемочная группа пресс-центра ГУВД и Катя во главе нее отправились на машине из Главка в Красногорск к половине девятого утра. А уже в десять Катя намеревалась накатать наспех помпезный материал об открытии отдела милиции и достижениях в области современных технологий на службе правоохранительных органов и по-тихому смыться.

То есть улимонить оттуда. Во-первых, потому что делать в отделении таким великим профессионалам криминального репортажа, как она (!), просто больше нечего. А во-вторых, потому что ее в Москве ждала подружка Анфиса. Да, они договаривались еще в прошлый четверг – встретиться, как только выпадет свободный денек.

Подружка Анфиса Берг, по профессии художник-фотограф, начинала какой-то новый проект, и ей не терпелось обсудить это с Катей. А Катя просто соскучилась по подружке Анфисе. Так давно не виделись. Ради Анфисы Катя и решила улизнуть с работы.

Они уже поворачивали с Волоколамского шоссе, как в машине телегруппы сработала рация:

Голос дежурного по УВД – строгий, деловитый.

Затем еще голоса в рации:

– Что там еще за дерьмо на Северной Магистральной?

– Боюсь, что опять то же самое, как и в апреле. Тут ведь выставка котов вовсю.

– Да знаю я, что выставка, моя благоверная там дежурила вчера. Кто сообщил?

– Хозяйка гостиницы или нет… эти малахольные кошатники, члены клуба.

– Ладно, я уже спускаюсь, скоро буду. Оборудование взял. И скажите Вовке, как увидите, чтобы он в истерику не впадал. А то получится как в прошлый раз.

Из диалога она поняла – патрульные говорят с экспертом-криминалистом, который выезжает со своим оборудованием на место происшествия. И нервным тоном просит «сказать» какому-то Вовке, чтобы тот «не впадал в истерику».

– Ребята, меня завезите, пожалуйста, на Северную Магистральную.

– А как же открытие отделения? – спросил Катю оператор.

– Вы езжайте туда, все отснимете. Я потом приеду с местными сотрудниками и напишу текст.

– А в этой зоогостинице материал для теленовостей.

– Вот именно, – Катя открыла в планшете «карты». – Что-то у вас с навигатором, тут направо надо сворачивать между во-он теми высотными домами. Отделение новое стоит себе и стоит, никуда не убежит от нас. К тому же с Магистральной все равно потом поедут туда – и эксперт, и участковый.

Что называется – логика железная. Никто и не думал возражать. Телевизионщики! Их бог – сенсация для теленовостей!

Два одноэтажных здания приятного фисташкового цвета под крышей из металлочерепицы на самом краю новой улицы – еще толком не обжитой, со строительными заборами и многоэтажными жилыми корпусами, еще не заселенными. Дальше – поле, еще дальше зеленеет кромка леса. На поле специально огороженная площадка для выгула собак.

У зданий фисташковго цвета – несколько машин, в том числе и патрульный «Форд» полиции. Возле него и припарковались.

Катя прочла вывеску: «Ветклиника. Зооотель «Приют любви».

Дверь сбоку открылась, и она увидела патрульных в полицейской форме и услышала громкие рыдания.

Женщина плакала так, словно у нее разрывалось сердце от горя.

Оставив телегруппу объясняться с патрульными, Катя тут же просочилась, ввинтилась буквально внутрь и…

Едва не задохнулась от едкой вони, что ударила в нос, – запах кошачьей мочи, еще какой-то гадости и что-то приторное, разлитое в воздухе, очень знакомое, но в сочетании с запахом смерти бесконечно гадкое.

– Что здесь произошло?

– Вы хозяйка питомника?

Катя в эту минуту даже не поняла, кто ее спросил. В узком коридоре, куда она попала с улицы, толпился народ – в основном женщины, и все они плакали, голосили как по покойнику. На стуле под разноцветными плакатами сидела женщина в ярком желтом плаще – немолодая крашеная брюнетка, явно в обморочном состоянии. Вокруг нее суетились, подносили к носу пузырек с нашатырем, пытаясь привести в чувство.

От нашатыря она вздрогнула, открыла глаза и внезапно протянула к Кате руку, что-то бессвязно бормоча.

– Вы хозяйка? Боюсь, что вы уже не хозяйка. Они там все мертвы. Ни одного живого, – раздался позади мужской голос.

Катя оглянулась. За ее спиной стоял молоденький, хрупкий, как тростинка, участковый. Фуражка на нем – гигантских размеров, как такую только выдали на складе обмундирования, прямо генеральская фуражка. Паренек рыжий и с веснушками. Но сейчас все веснушки словно полиняли, такой он был бледный.

– Я капитан Петровская Екатерина, мы со съемочной группой приехали из Главка на открытие вашего отделения и поймали сообщение о происшествии.

– Лейтенант Миронов. Участковый уполномоченный.

– Лейтенант, что тут случилось?

– Сейчас сами увидите. Если нервы у вас крепкие.

Они пошли по коридору, идеальной чистоты, открыли стеклянную дверь и попали в просторное помещение с высоким потолком, заставленное небольшими клетками, в которых размещались круглые домики для кошек.

А потом Катя увидела самих кошек.

На полу каждой клетки – скорченный труп.

Кошки, коты, взрослые особи и совсем молодые котята. В каждой клетке – мертвец. Катя сбилась со счета.

– Ой, мамочка, да что же это… Может, это вирус какой-то? Чумка?

Участковый Миронов присел на корточки перед одной из клеток с розовым домиком внутри.

На полу клетки валялся труп крупного дымчатого кота в темных полосках и пятнах.

В уголке клетки Катя увидела какие-то красные ошметки. Ей стало дурно.

Она закрыла рот рукой.

Сзади послышался энергичный громкий голос:

– Пропустите, попрошу не мешать!

В зал с клетками вошел еще один рыжий паренек постарше, в полицейской форме, с веснушками, без фуражки, зато с увесистым криминалистическим чемоданом на ремне – походной кримлабораторией.

Катя поняла – это тот самый эксперт-криминалист из рации. А участковый – тот самый Вовка. Лейтенант Миронов. Мальчик-одуванчик.

– Убью его! Убью эту гадину.

Мальчик-одуванчик вскочил, точно подброшенный пружиной, и схватился за кобуру.

Он ринулся назад к выходу.

– Вы кто по званию? – гаркнул эксперт опешившей от неожиданности Кате.

– Лейтенант Миронов! – закричала Катя во всю мощь своих легких. – Вы что себе позволяете! Спрячьте оружие.

Участковый обернулся. Оружие табельное, впрочем, он так и не достал.

Сказал эксперт мягко, и тут Катя поняла, что участковый и криминалист – братья: младший и старший.

В кошачью мертвецкую с розовыми домиками вошел патрульный.

– По какой статье? – спросил он. – Опять как в тот раз? Жестокое обращение с животными и уничтожение имущества?

– Других статей для этого пока не изобрели, – ответил участковый Миронов, он взял себя руки – бледный, тоненький, как былинка. – Сколько кошек погибло? Успели опросить?

– Главная ихняя президентша клуба еще пока не коммуникабельна и не транспортабельна, – оповестил патрульный. – Можно сказать, шок у нее от потрясения. Там владельцы съезжаться начали, эти, которые с выставки, сюда рвутся в зал. Рыдают.

– Не пускать никого, я осмотр делаю, – велел эксперт-криминалист. – Так сколько же тут всего было кошек?

– Вот я узнал, – подошел второй патрульный, сверяясь с блокнотом. – Гостиница кошачья на тридцать мест. Семь котов у них по договору на постое, плюс эти, которые с выставки, плюс они места дополнительные выделили. Так что всего где-то тридцать… нет, тридцать четыре.

– Считай, – велел эксперт.

И патрульный пошел вдоль клеток.

– Это вот что, по-вашему?

Катя, втайне уже мечтающая о том, как бы поскорее выбраться из этого могильника на свежий воздух, поняла, что участковый обращается к ней.

Он взял у брата-эксперта резиновые перчатки, открыл клетку кота и пинцетом подхватил те самые кровавые ошметки, на которые было тошно смотреть.

– Я не знаю, – Катя отшатнулась от пинцета.

– Это куриная печенка. А запах? Нет, вы понюхайте.

И нюхать нечего – та же знакомая вонь, в сочетании с запахом смерти просто убийственно мерзкая.

– Ой, да это же валерьянка! – воскликнула Катя.

– То-то и оно, умно придумано. Куриная печенка в виде приманки, да еще валерьянкой полили. Вот они все и сожрали. Все до одного сожрали приманку, никто, никто не отказался. Такое лакомство. Приманкой их всех и потравили.

– Яд? – Катя смотрела на остатки куриной печени уже более спокойно. Раз определили, что это не чьи-то кошачьи внутренности, то…

– Заберем на экспертизу, проверим. Кажется, использован стрихнин, – сказал эксперт, забирая у брата-участкового пинцет с образцом-вещдоком.

– Кто же до такого додумался?

– Кто… хитрый, умный безжалостный гад, – сказал участковый. – Гадина проклятая.

– Вы знаете, кто это сделал?

Но Катя не получила ответа.

– Тридцать три! – донеслось из конца зала. Это патрульный известил о количестве погибших животных. – И дверь на лестницу в подвал настежь. Я пойду проверю.

– Я с тобой, подожди, – участковый заспешил к патрульному.

Брат-эксперт остался в зале продолжать осмотр.

– Даже если отыщем прямые доказательства, – сказал он, – много ЕМУ все равно не дадут.

Но Катя и в этот раз не получила ответа на свой вопрос. Стеклянная дверь из коридора с грохотом открылась, и, несмотря на сопротивление патрульного, в зал с клетками вошли две женщины.

Та самая пожилая брюнетка в желтом плаще и…

Катя решила сначала, что с ней ее дочь – высокая, под метр девяносто, стройная, тонкая, длинноногая, рыжая, на аршинных каблуках, в цветных молодежных легинсах, алом коротеньком тренче и широкополой шляпе.

Но вот свет из окна упал на ее лицо, и сразу стало ясно, что великолепные рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам – это парик. У женщины с фигурой двадцатилетней девушки было лицо шестидесятилетней – густо, ярко, профессионально накрашено. Но морщины и пигментные пятна сквозь тон и пудру проступали лишь резче, а подведенные тушью глаза слегка косили.

– Я должна их увидеть! Пустите меня к ним! Они мои дети… О, что же это такое… за что? Кому они что сделали плохого?!

Брюнетка в желтом плаще дотрагивалась до клеток с мертвыми кошками.

– Вы председатель клуба? – спросил ее эксперт.

– Она президент клуба и хозяйка гостиницы, а ветклиника у клуба на паях с банком, – ответила прокуренным басом рыжая шестидесятилетняя красотка в шляпе. – Верочка, ну успокойся, не убивайся ты так!

– Не уберегли мы их, нам их доверили, а мы их не уберегли!

– Какой тут у вас режим работы? – спросила Катя.

Вера Вадимовна Суркова обернулась к ней:

– Помогите нам, умоляю вас! Найдите того, кто это сделал.

– Мы найдем, – пообещала Катя.

Конечно, не ее дело – чужой в Красногорске – раздавать вот такие обещания. Но эта женщина сказала «умоляю вас».

– Как работает персонал? Сколько у вас народу котов обслуживает?

– Дежурная утром приходит в семь, убирает клетки, кормит животных, а в четыре ее другая девочка-волонтер сменяет. Та до девяти. Она тут все потом закрывает на ключ.

– Ночью? Нет, кого ночью работать заставишь, это к тому же двойная оплата. Клуб так по миру пойдет, – громыхнула басом красавица в шляпе.

– Как называется клуб?

– И, значит, у вас нет никакой охраны ночью? – допытывалась Катя.

– Это ж кошки, а не туристы, – хмыкнул эксперт. – Какая охрана кошкам, это не банк. Тут у них и камер нет. Гражданочка президент, а замки, что с замками?

– Ничего, дежурная своим ключом открыла дверь, как обычно, сегодня утром, она мне так сказала, – Вера Вадимовна смотрела на розовые домики.

– А что у вас в подвале?

– Холодильник и так, всякий хлам от стройки остался.

– А холодильник для чего?

– У нас же ветклиника, все бывает, усыпляем животных и, ну вы понимаете… пока ждем утилизацию, туда складывают, в холодильник, до похорон и кремации.

– Подвал всегда заперт?

– У меня, у дежурной. И у волонтеров, которые приходят помогать ухаживать за кошками. Они ключи у дежурной берут.

– У каких еще волонтеров? – это спросил участковый Миронов.

Они с патрульным, запыхавшиеся, в известке и пыли, вернулись в зал.

– У меня, например, я волонтер. Я тут подрабатываю уборщицей, – гордо, с вызовом, сказала шестидесятилетняя красотка в шляпе. – А что? Пенсия-то фиговая. Моему Бенедикту на кошачьи консервы не хватит этих грошей.

– И сейчас запасные ключи при вас? – спросил Миронов.

Красотка порылась в сумке и достала ключи.

– Пожалуйста, я как раз сегодня дежурной хотела отдать.

– Как ваши фамилия, имя, отчество?

– Это наша Василиса! – воскликнула Вера Вадимовна Суркова. – Она моя ближайшая подруга.

– Василиса Одоевцева. Пенсионерка. Живу тут, в Красногорске. Высотные дома.

Участковый Миронов забрал у нее ключи, записал имя, фамилию и сказал:

– Там обе двери настежь в подвале – сюда, наверх, и входная. Замок на входной двери сломан.

– Ох, час от часу не легче, – Василиса всплеснула руками. – Но дверь в подвал мы всегда запираем.

– Я знаю, – мрачно сказал участковый Миронов, – так какой тут у вас распорядок дня для кошек? Во сколько вчера дежурная все закрыла и заперла?

– В половине десятого. У нас ринги на выставке кончились в шесть, потом пока оформляли документы на продажу котят, пока с новыми владельцами договаривались, затем я список постояльцев смотрела – на одну ночь иногородние владельцы нам своих питомцев оставили до воскресенья, до сегодня, то есть, до демонстрации. Они все уже там, за дверью. Я не знаю, что им говорить, как смотреть людям в глаза. Я не уберегла их кошек! Что теперь будет? Как мы возместим все убытки? Все, что за выставку клуб заработал, уйдет на возмещение, даже больше… мы разорены… Придется наших чемпионов продавать другим клубам, отдавать наши бесценные сокровища, наш генофонд.

Вера Вадимовна заплакала, как ребенок.

– И гостинице каюк, – мрачно изрекла Василиса. – Кранты «Приюту любви». Кто теперь сюда кошку отдаст хоть на час?

И тут лишь Катя заметила красочный рекламный плакат на стене над столом дежурной.

– Вынужден вас спросить, вы сами кого-нибудь подозреваете? Кто вам такое мог устроить? Может, зависть к клубу, конкуренты? – спросил участковый Миронов.

– Да нет, что вы, кто на такое злодейство способен! Ну, конечно, успехам «Планеты кошек» завидовали, и недоброжелателей хватало, и завистников. Но это же обычное житейское дело, в порядке вещей – людская зависть. А тут орудовал какой-то живодер! Убийца! – кроткая интеллигентная Вера Вадимовна сжала кулаки с наманикюренными ногтями. – Это запредельная жестокость. Разумеется, есть люди, которые кошек не любят, у которых аллергия на шерсть. Но чтобы вот так вломиться и разом прикончить всех… всех наших обожаемых деток, пушистых, нежных…

Она снова заплакала, а участковый Миронов засопел. По его лицу Катя поняла – он задал чисто риторический вопрос о «подозрении». Ответ на него его не интересовал. Потому что у него – своя собственная версия происшедшего. Он с ней в «Приют любви» явился.

«Конечно, послали мальчишку участкового на такое дело. И второго мальчишку – эксперта. Это же кошки, не люди, – Катя бережно повела Веру Вадимовну к выходу. Ей самой не терпелось покинуть «Приют любви» и наконец глотнуть полной грудью «чистого воздуха Подмосковья». – Послали на вызов новичков. Из розыска никто не приехал, все, кто в воскресенье дежурит, на открытии нового отделения».

Очутившись за дверью зала, Катя вместе с Верой Вадимовной и красавицей Василисой сразу же оказалась в плотном кольце безутешных, разъяренных, рыдающих владельцев кошек, в одночасье лишившихся своих питомцев.

Что там творилось, словами не описать. Но и смотреть на этот скандал сквозь слезы Катя не собиралась. Телевизионщики быстро отсняли материал, они уже хотели ехать в отделение полиции, как внезапно внимание Кати привлекла новая посетительница «Приюта любви».

Женщина – крашеная блондинка лет тридцати пяти в строгом изящном сером костюме и плаще, который она держала в руке. Она приехала на черном «Вольво» с шофером. На таких машинах обычно разъезжает начальство. Катя и приняла ее за местную начальницу, однако все оказалось не так.

– Что здесь творится? Тут что, пожар?

– Дарья Олеговна, пожалуйста, одну минуту, выслушайте меня. Я сейчас вам все объясню. У нас огромное несчастье!

Тон у молодой дамы властный, а вот голос Веры Вадимовны, сраженной горем, шелестит, как сухая трава.

– Я приехала за Маркизом. Обещала в девять, но у нас самолет опоздал. Сами понимаете – ночной рейс из Владивостока.

– Дарья Олеговна, казните меня, но вашего Маркиза больше нет.

– Как это нет? Убежал, что ли?

– Мертв. У нас тут массовое убийство. Все кошки… все наши питомцы погибли.

– Мертв? – Дарья Олеговна приподняла тонко выщипанную бровь. – То есть сдох, что ли?

Вера Вадимовна смотрела на нее, и слезы катились по ее щекам.

– Ничего себе. Ну что же… земля ему пухом, маминому котику, – Дарья Олеговна переложила плащ с руки на руку. – Может, это и к лучшему.

– Я ведь все время на работе, в командировки летаю постоянно. Я занятой человек. А тут вдруг после смерти мамы на меня сваливается этот старый кот, который постоянно везде гадит. Я уж думала, как от него избавиться. Но усыпить… это как-то негуманно, мама души в нем не чаяла. Мучилась целый месяц с ним, вам вот пристроила на время командировки. А раз уж так вовремя сдох, то… – Дарья Олеговна улыбнулась.

И улыбка эта в «Приюте любви», насыщенном смертью и слезами, показалась всем, кто ее видел, такой…

Катя отвернулась и пошла к машине. Пора ехать снимать новое отделение полиции и достижения в области современных технологий.

– Надеюсь, Вера Вадимовна, ваш зооотель похоронит кота за свой счет, – донесся до нее резкий веселый голос Дарьи Олеговны. – Вы меня очень обяжете, всем моим хлопотам конец.

В новеньком, с иголочки, отделении полиции телегруппу из Главка ждали с ревнивым нетерпением.

Катя радовалась: в кои-то веки от камер и ее вопросов не отмахиваются, как от назойливых мух, бывалые профи. Интервью записывалось, снималось обстоятельно, чинно-благородно, с демонстрацией помещений нового отделения, пахнувших ремонтом, отлично оборудованной дежурной части, компьютеров и мониторов уличных камер.

А записав на диктофон все эти победные реляции, Катя снова увидела участкового Миронова. Он шел по коридору за начальником и что-то горячо ему доказывал, потрясая составленным протоколом.

– Нет, нет и еще раз нет. Без доказательств за ордером мы не поедем, – начальник остановился и оборвал тираду лейтенанта на полуслове, зычный бас его разнесся по всему новехонькому отделению полиции. – В тот раз в апреле пошли у тебя на поводу, послушали твою идею фикс. И что получилось? Ничего. Пшик без доказательств.

– Но я запись его в блоге читал! Свежую, вчера ночью появилась!

– В Интернете? И это все, что есть? Где доказательства, я спрашиваю, ты вот только что с места происшествия, из этой гостиницы «Кошкин дом», нашел прямые улики, что это его рук дело?

– Пока нет, но я голову даю на отсечение, что…

– Никакого ордера на обыск нам повторно не дадут. В прошлый раз с обысками облажались. Нашли что-нибудь? Я тебя спрашиваю? На нем нашли? Следы бензина на одежде, на руках? В квартире, в гараже? Все ведь проверили. Он чистый оказался полностью. А я потом на совещании фонда «Правопорядок в действии» устал на возмущенные вопросы отвечать. Его отец – уважаемый человек, благодаря его усилиям дружина возрождена и активно нам помогает. Мы не можем вот так бездоказательно позорить его честное имя, третируя его сына. Я не знаю, Миронов, что у вас с этим парнем, может, неприязнь, может, он у тебя девицу увел, вот ты на него зуб и точишь.

– Его девицы пока не интересуют, – мрачно изрек лейтенант Миронов. – К счастью для нас. Но подождите, все впереди. Собаки бродячие, кошки – это только начало. Разминка перед большой кровью.

Начальник посмотрел на него, помолчал:

– Ступай и займись своими непосредственными обязанностями – сбором доказательств по преступлению. В понедельник все материалы представишь следователю. Дело возбудим, как и в прошлый раз.

И начальник пошел встречать «отцов города», приехавших полюбоваться на новое отделение.

Лейтенант Миронов остался один. Катя подошла к нему.

– А что тут было в апреле? – спросила она.

– Приют для бродячих собак сгорел. Поджог.

– У вас, лейтенант, есть конкретный подозреваемый?

– Есть. А что? – спросил он с вызовом.

– Начальник ваш прав. Одних голых подозрений мало. Нужны доказательства.

Лейтенант Миронов открыл дверь первого попавшегося пустого кабинета, кивком пригласил Катю, достал из кейса планшет Galaxy.

Пальцы его летали, едва касаясь экрана – участковый вовсю дружил с компьютерными технологиями.

– Вот, это что, вам не доказательство?

Катя увидела запись в блоге или, может, в ЖЖ – Живом Журнале.

– Это он написал уже под утро, когда там, в «Приюте», все уже было кончено. Кошки сдохли.

– Но это лишь запись в блоге. И тут говорится про кровь, а не про яд стрихнин и не про куриную печенку, политую валерьянкой.

Лейтенант Миронов выключил планшет.

– Вы в Главк сейчас? – спросил он. – Подбросьте меня до МКАД, тут недалеко.

Катя смотрела на его лицо – веснушчатое и полное отчаянной решимости.

Погрузились в машину и поехали. Лейтенант Миронов дважды показывал, куда поворачивать. МКАД, огромные высотные дома посреди чистого поля – обычный пейзаж подмосковных новостроек.

– Вот здесь я выйду, спасибо, – сказал он, кивнув на пятнадцатиэтажный жилой дом с застекленными лоджиями и белыми телевизионными тарелками чуть ли не на каждой.

– Вы не против, если я и оператор пойдем с вами, – спросила Катя. – Возможно, снимем задержание по «горячим следам», а?

Она лукавила. Ей просто не хотелось сейчас отпускать туда… куда бы то ни было этого взрывного мальчишку одного. Она еще помнила ту сцену в «Приюте любви», когда его брат-эксперт просил ее, как старшую по званию, остановить его.

Дверь подъезда с домофоном. Участковый Миронов не стал звонить в квартиру – пустите нас, мы из полиции, сразу набрал код, словно бывал прежде в этом доме неоднократно.

На лифте поднялись на двенадцатый этаж. Лейтенант Миронов позвонил в квартиру.

Сначала долго никто не открывал. Потом дверь открыли, – Катя поняла, после изучения на мониторе домашней камеры, без глупых вопросов: кто там?

В дверном проеме возникла фигура – мужчина высокого роста атлетического сложения – блондин с белесыми ресницами и бровями, этакий викинг во плоти – в домашних тапочках, с газетой. Под футболкой перекатываются бугры накачанных мышц, как у штангиста-тяжеловеса.

– А, Вова, это ты. Ну здравствуй, Вова.

Голос у мужчины – спокойный, низкий, приятный. Да и внешность – очень даже приятная мужская внешность. Этакий «настоящий полковник», казак, орел удалой.

– Ваш сын дома? – спросил сухо лейтенант Миронов.

– Сегодня воскресенье.

– Музей по воскресеньям открыт, – мужчина усмехнулся. – Должен знать.

– Где ваш сын был сегодня ночью?

– Где? Конечно же, дома. Со мной. Он у меня по клубам ночным не шляется, как некоторые.

– Сегодня ночью убили всех кошек в зооотеле «Приют любви»…

– Ах ты, беда какая. А при чем тут мой сын?

Катя, помалкивавшая, лишь украдкой показывавшая оператору – снимай, снимай – видела их лица, их взгляды, сверлившие друг друга.

– Передайте вашему задолбышу, дядя Коля, что я все равно его достану. Рано или поздно.

– Передам. А ты, сопляк, запомни – еще раз явишься ко мне вот так, спущу тебя с лестницы. И не посмотрю, что ты теперь форму надел!

В лифте Катя спросила:

– Так это его сын ваш главный подозреваемый? Но отчего вы так уверены, что это его рук дело?

Лейтенант Миронов обернулся к ней:

– Потому что я точно знаю. Он и раньше это делал. Еще пацаном. Мы вместе росли, даже какое-то время дружили. Так вот он на этом повернут. Калечил собак, вешал кошек. Однажды затащил меня в старый гараж и хотел, чтобы я тоже… чтобы составил ему компанию. Я его тогда чуть не убил.

– И вы уверены, что он продолжает?

Лифт остановился. Лейтенант Миронов вышел.

– Я читаю его, – сказал он. – Я взломал его блог.

Дарья Олеговна Юдина – хозяйка персидского кота Маркиза, нашедшего свою смерть, как и прочие кошки, в «Приюте любви», прямо из зоогостиницы на служебной машине поехала в свою квартиру в Красногорске. Она оставила там часть вещей, которые брала с собой в командировку во Владивосток, и на машине же отправилась в Москву, на квартиру своих покойных родителей в Романовом переулоке.

Дарья Юдина в свои тридцать пять уже была боссом. По самым скромным ее расчетам примерно через год ей светило место старшего аудитора Счетной палаты, а в будущем, как знать, возможно, и кресло министра экономики.

Ее отец Олег Юдин был министром финансов в правительстве «реформаторов». Конечно, много лет с тех пор прошло, и отец давно уже на Кунцевском кладбище упокоился, и мать умерла два месяца назад. И эта вот родительская шестикомнатная квартира в правительственном доме в Романовом переулке теперь числится за ней, Дарьей Юдиной. И своя жизнь летит, как на парусах, – Финансовая академия, два года учебы в школе бизнеса в Лондоне, специализация на финансовых сделках с предметами искусства, год стажировки в администрации аукциона «Сотбис», работа в Министерстве финансов в Москве, работа в финансовом управлении аппарата правительства.

И вот новый поворот карьеры – Счетная палата, должность: ведущий эксперт по финансовым вопросам при главном аудиторе. Жизнь, расписанная на месяцы вперед. Командировки, ответственные поручения, генеральные проверки исполнения статей бюджета, целевого использования средств и законности расходов. У нее была железная хватка и мозги, как компьютер, – это Дарья всегда знала о себе сама. И она гордилась собой.

В квартире родителей, а теперь ее собственной, в Романовом переулке, где жили все эти красные маршалы и командармы, Дарья скинула плащ в огромной прихожей с лосиными рогами над большим электрическим камином с антикварными часами. Аккуратно поставила сумку с багажом в шкаф – потом домработница разберет все, что в чистку, что в стирку. И пошла в ванную. О горячем душе она мечтала всю дорогу из аэропорта в Красногорск, в этот идиотский зооотель.

Кот Маркиз сдох. Наконец-то! Персидский, страдающий ожирением, глухой придурок – любимец матери уже никогда больше не будет встречать ее у порога, мяукая басом и требуя кормежки.

Кот Маркиз достался ей в наследство вместе с роскошной квартирой, мебелью, материнскими бриллиантами, картинами, этими вот уродливыми лосиными рогами в прихожей и всем, всем, всем, что входило в имущество бывшего министра финансов, слишком рано умершего от рака, чтобы превратиться в миллиардера.

О том, что отец ее, занимая такую должность, так и не стал олигархом, Дарья Юдина не жалела. А бывший муж вообще был не способен ни зарабатывать, ни работать, лишь мотаться по ночным клубам, снимать девок, летать на выходные в Майами и жрать наркотики. Дарья выдержала хаос супружества недолго и послала мужа к черту. Он мог стать помехой в большой карьере. Все прочие помехи Дарья давно устранила из своей жизни.

А вот кот Маркиз… О, эта тварь достала ее почище бывшего мужа! Оставлять его в квартире было сущей мукой. После смерти матери кот… нет, бросьте, коты этого не понимают… Как он мог догадаться, что его прежняя хозяйка умерла в больнице, не приходя в сознание? Ни черта он не понял, такое котярам недоступно. Однако после смерти матери он резко изменился – обычно аккуратный по жизни, он напрочь забыл дорогу к своему кошачьему туалету. И делал свои дела, где хотел. Домработница постоянно металась по квартире с тряпкой, порошком и пятновыводителем. Пару раз, улетая в командировки, Дарья оставляла Маркиза и домработницу наедине. Из этого ничего путного не вышло – лишь грязь и вонь.

И тогда она решила сдавать кота на передержку в кошачью гостиницу – пусть там за ним дерьмо убирают.

И вот наконец-то она от него избавилась. Какой-то доброхот постарался – подсыпал этому толстому говнюку стрихнин!

Стоя под горячим душем в ванной, наполненной паром, Дарья Юдина напевала веселую мелодию.

Потом вытерлась насухо, закуталась в чистый махровый халат, прошлепала босыми ногами на кухню, достала из холодильника мятный сироп, лимон, извлекла из бара бутылку рома и сделала себе свой фирменный юдинский мохито.

Смакуя коктейль, она размышляла о том, что ей предстоит на следующей неделе. Во-первых, отчет о состоянии дел во Владивостоке. А затем эта новая проверка, о которой они разговаривали с главным аудитором накануне командировки.

– Потребуется весь ваш немалый профессиональный опыт, Дарья Олеговна, и ваш такт. И одновременно ваша твердость и смекалка настоящего профессионала, которому не надо ничего разжевывать буквально, а стоит лишь намекнуть. Мы действуем в рамках закона и проверяем целевое использование средств. Но это не министерство и не банк, это более тонкая материя. Поэтому, учитывая ваш опыт стажировки в менеджменте такого аукциона, как «Сотбис», я принял решение поручить эту проверку вам.

Вот так же веско и многозначительно разговаривали с ней, поручая в прошлый раз проверку бюджетных расходов на реконструкцию Большого театра. И она с этой работой прекрасно справилась.

Дарья залпом выпила остаток мохито.

Финансовая проверка реконструкции Большого театра была первой ступенью к креслу старшего аудитора. Эта вот новая большая работа – ступень вторая и последняя. Музею исполняется сто лет, и, естественно, в год такого юбилея никто не желает никаких недоразумений. Поэтому призывают ее, кристально честную, с немалым опытом, железной хваткой и умом. Она проведет эту проверку с блеском, и если всплывут какие-то нужные факты по поводу приобретения коллекции… той самой спорной коллекции, о которой шла речь в кабинете главного аудитора, она их задокументирует, не бросив ни на кого ни малейшей тени. Сделает все так, как от нее требуют. Просто вспомнит, что необходимо, что сквозило между слов в том разговоре.

Она это умеет, она постарается.

Продолжая напевать про себя, Дарья собрала ставшие ненужными в квартире – пластиковую миску для корма, поилку, наполнитель для кошачьего туалета, щетку, полную шерсти, когтеточку, байковое одеяльце и коврик-подстилку, еще хранившие запах кота Маркиза, и с наслаждением спустила все это в мусоропровод.

Холодильник полон, домработница накануне закупила, как обычно, все продукты по списку. Но даже омлет готовить Дарье Юдиной после многочасового ночного перелета было лень. Она оделась в джинсы и ветровку и отправилась на улицу. В «Романов-синема», что как раз напротив ее дома, на первом этаже – отличная итальянская траттория. Там Дарья и решила позавтракать… нет, уже, пожалуй, пообедать в этот солнечный майский воскресный день. Она часто обедала одна в кафе в выходные. Одиночество не пугало ее, порой угнетало, но она умела с этим справляться. Вот уже пять лет, как у нее не было мужчины, не было любовника, на романы и даже обычный секс просто не хватало времени, работа, карьера съедали все без остатка. Когда плоть, тело требовало свое, когда хотелось чуть ли не до смерти, Дарья брала с полки в ванной вибратор и забиралась с ним в постель. Но сегодня, усталая после самолета, она желала лишь одного – сытно, вкусно поесть, а затем завалиться спать.

Никаких траурных панихид по коту Маркизу.

Все предать забвению. Как говорится – прах к праху.

Дарья Юдина гордилась своими талантами, в частности – умением все помнить. Но некоторые вещи… да, некоторые эпизоды она приказывала себе выбросить из памяти навсегда.

«Дядя Коля» – отец «задолбыша», с которым взбешенный лейтенант Миронов так и не удосужился познакомить Катю, в обычной жизни именовался Николаем Григорьевичем Тригорским.

День его после утреннего неприятного инцидента прошел нормально, без эксцессов.

Николай Григорьевич Тригорский работал на двух работах – на одной сутки через двое, на другой – сутки через трое. Однако сегодня – воскресенье, выпал, что называется, «обоюдный» выходной. Николай Григорьевич посмотрел футбол по телевизору, убрал, пропылесосил квартиру – всю, за исключением комнаты сына, и с пяти часов занялся приготовлением молочного поросенка, которого он планировал запечь в новой духовке как раз к ужину, к возвращению сына с работы.

Без четверти восемь по квартире разносился бесподобный аромат воскресного жаркого. А Николай Григорьевич с нетерпением поглядывал на часы. Сын с работы являлся в восемь. Там в Москве музей от метро в двух шагах, одна пересадка, ну если на конечной станции автобуса подождать, вот и получается – 20.00.

В одну минуту девятого раздался снизу звонок домофона. Сын Михаил… сам он предпочитал именовать себя Майк, но Николая Григорьевича это возмущало. Какой, к черту, Майк – Михаил, Мишка – самое русское имя. Николай Григорьевич нажал на кнопку домофона и ждал, пока сын поднимется на лифте и отопрет дверь своим ключом.

Взрослый… взрослый мужик уже, работает, а ключи от квартиры постоянно теряет.

Но в этот раз сын ключа своего не потерял. Отец смотрел, как тот снимает ветровку и кроссовки в прихожей.

– Здравствуй. Как на работе?

– Как обычно. Ой как вкусно пахнет! Это гусь?

– Порося, – Николай Григорьевич смотрел на сына.

Высокий вымахал. Волосы длинные. Постричь бы не мешало аккуратно, коротко на армейский манер. Можно, конечно, приказать: марш в парикмахерскую! Но уж больно хороши волосы – густые, светлые, как лен, мягкие такие. И ему идет даже – что-то этакое старославянское, былинное сразу на ум приходит.

Нет, ладно, пусть ходит обросший, длинноволосый. Предки наши тоже особо-то не постригались, ремешком на лбу кудри прихватят, вот и хорошо.

– Ты зажарил поросенка? – спросил сын.

– Воскресенье, – Николай Григорьевич усмехнулся. – День божий, людям на радость.

Гуся и поросенка привезли из Твери приятели отца по городскому фонду «Правопорядок в действии. Помощь правоохранительным органам». Угостили от души.

– Мой руки, и за стол. Да… перед тем как ужинать… нет, после. После ужина…

– Что, папа? – сын шел в уборную.

– Ты не убрался в своей комнате. И я не стал там убирать, пылесосить. На полу вещи раскиданы, грязные носки.

– Я торопился, боялся опоздать на работу.

– После ужина все приберешь. Чтоб был идеальный порядок.

Идеальный порядок… эта фраза – любимая у Николая Григорьевича Тригорского. Он порой повторяет ее по десять раз на дню – и на первой своей работе, и на второй – подработке, и в кругу товарищей – бывших военных и казаков из столичного объединения казачества. И всегда эта фраза к месту по делу.

Когда-то давно эту фразу Николай Григорьевич повторял и своей жене. Но жена ушла от него, едва лишь сыну Мише исполнилось тринадцать. И с тех пор в семье Тригорских про нее не упоминали.

Пока сын плескался в душе, Николай Григорьевич открыл новенькую электрическую духовку и извлек противень с жареным поросенком.

И создал же господь такую красоту – жареного порося!

Из холодильника Иван Григорьевич достал пакет виноградного сока и клюквенный морс. Спиртного он не употреблял. Даже пива в рот не брал. Товарищи по фонду, знакомые на работе удивлялись – как такой здоровый мужик совсем это дело не уважает?

– Уважаю, – отвечал Николай Григорьевич. – И всегда хорошую компанию поддержу. Но свое я уже выпил. У меня сын взрослый.

Михаил… нет, все же привычнее для него имя Майк Тригорский никогда не видел своего отца не только пьяным, но даже выпивши. Да и сам, глядя на отца, никогда не испытывал желания купить в магазине и «высосать» до дна банку пива.

В маленькой кухне за накрытым столом царили оживление и возбуждение.

– Хорош? – спросил отец, кивая на противень с «порося».

– Вкусный, с корочкой, пап, да?

– Прожарился ли, я его на три часа на 180 градусов ставил. А внутри-то знаешь что? В брюхе-то?

– Кишки. – Майк Тригорский налил себе морса и сел за стол.

– Каша гречневая. Самая что ни на есть правильная солдатская, походная еда. Каша, сынок, жиром свиным пропиталась. Сейчас язык проглотишь. Ну, откуда порося начнем – с жопки или с головы?

Тут надо заметить, что Николай Григорьевич никогда не ругался при сыне матом. Вообще дома бранных слов не употреблял. Но слово «жопа» было его любимым крепким словцом – он даже доказал это со словарем: литературное слово, сам Лев Толстой его в книге употреблял. Значит, можно.

Часто, когда они смотрели по вечером телевизор с сыном, Николай Григорьевич изрекал:

– Наворовал, а теперь интервью раздает, жопа толстая.

– Все поет, старуха, ей в гроб ложиться пора, а она все на эстраде жопой вертит.

– Тоже мне мода, девки совсем раздетые, жопу уже прикрыть нечем стало.

– С головы, пап, – Майк Тригорский разглядывал жареного поросенка, переложенного отцом на большое блюдо.

Николай Григорьевич выскреб ложкой из брюха поросенка ароматную, истекающую жиром гречневую кашу, разложил по тарелкам. Затем достал из ящика разделочный нож и одним мощным ударом обезглавил поросенка.

– Слушай, совсем забыл, а ты хрен купил?

– Да, возле метро в магазине. Подожди, сейчас.

Майк слетал в прихожую – только льняные волосы развевались по плечам и выставил на стол баночку с хреном.

Николай Григорьевич глянул на нее и нахмурился.

– Почему хрен зеленый?

– Я тебя спрашиваю, почему хрен зеленый?!

– Это же васаби, японский хрен, он такой и должен…

– А что, русского хрена в магазине нет, что ты японский покупаешь?

– Да он же тоже русский, вот смотри, у нас изготовлен, то есть не у нас, а в Белоруссии.

Николай Григорьевич сгреб баночку и придирчиво стал разглядывать этикетку. Убедившись, что сын не лжет, отвинтил крышку.

– В следующий раз бери со свеклой.

Николай Григорьевич рассек головешку порося разделочным ножом – точнехонько по середине пятачка и положил порцию сыну, отрезал еще прожаренной мякоти с бока.

– Вот и хорошо, что вкусно, сынок. Между прочим, сегодня утром приходил к тебе…

Майк Тригорский перестал жевать, уставился на отца.

– Ты бы, сынок, уладил с ним эту вашу… уж не знаю, как и назвать… неприязнь что, ли, – Николай Григорьевич жевал с аппетитом. – Все же вы росли вместе. Сопляками бегали.

– Он теперь фуражку надел, властью облечен, – Николай Григорьевич прищурился. – Разговаривать как стал, сопляк… Ты бы уладил с ним, Миша. А то он того…

– Он этого дела так не оставит.

Майк опустил голову. Длинные льняные волосы упали на лицо. Николай Григорьевич положил себе еще кусок «порося». Потом зачерпнул из баночки ложкой хрена «васаби», попробовал и покачал головой.

Едрена-матрена! Горлодер… японский бог…

В приправах он всегда ценил остроту. Это как-то помогало не воспринимать окружающий мир до отупения пресно.

Василиса Одоевцева провела с безутешной Верой Вадимовной Сурковой почти весь этот скорбный день. Вечером она передала приятельницу с рук на руки другим членам клуба «Планета кошек» и, сказав, что ей надо кормить своего кота, ушла домой.

Жила она в однокомнатной квартире в двух кварталах от «Приюта любви». Квартира досталась Василисе Одоевцевой от продажи и дележки их старой прекрасной фамильной квартиры в самом центре Москвы после ее многочисленных разводов.

Кот Бенедикт скрашивал ее скучный быт.

Василиса всегда задавалась вопросом, почему котов часто именуют так по-дурацки? Вот ее – Бенедикт, а братья у него – Бальтазар и Барни. Все дело в том, что это клубные существа, племя «Планеты кошек» из породы экзотов. Раздача имен клубным котятам – это совершенно особое и очень серьезное дело. Вот, например, Бальтазар, он не просто Бальтазар, он Третий. Правда, четвертого в роду уже не появится. Кота Бальтазара кастрировали, и он выпал, так сказать, из племенной работы «Планеты кошек» резко и насовсем.

Сохранившая великолепную фигуру и царственную осанку в свои шестьдесят лет Василиса Одоевцева в прошлом жила весело и широко. Временами даже очень богато. Первый муж ее был известнейшим в Москве коллекционером предметов искусства и по совместительству скупщиком краденого. Он получил семь лет колонии, и Василиса – тогда еще юная прекрасная топ-модель Дома моды на Кузнецком Мосту, с ним моментально развелась. Карьера модели складывалась удачно, и отбоя от поклонников не было. Дом моды на Кузнецком Мосту процветал. Василиса даже ездила несколько раз в Париж, когда Пьер Карден решил развивать свой модный бизнес в России.

Она хотела выйти замуж в Париже за француза и остаться за бугром, но с Парижем романа не вышло.

Однажды на показе мод стран Варшавского договора она познакомилась с польским художником. И пан Воротынский влюбился в нее без памяти. Он был такой страстный, такой настырный и увез ее в качестве своей жены в Краков. И Василиса оставила карьеру модели в Доме.

Муж хорошо зарабатывал в польском кино, которое как раз переживало в конце семидесятых небывалый взлет. И жили они несколько лет очень даже счастливо.

А потом в Польше началась борьба за Солидарность. И Василисе Одоевцевой стало как-то неуютно среди своих милых польских друзей. На всех вечеринках, на всех воскресных обедах, пикниках, в барах и в кафе стали пить за Великую Польшу и за погибель Советского Союза – Большого Брата. По воскресеньям чуть свет все зачастили в костел.

Василиса, по молодости существо легкомысленное и праздное, сначала все это пропускала мимо ушей, порой даже смеялась. Но муж ее пан Воротынский на все ее насмешки багровел лицом. И тогда Василиса стала вникать в смысл всех этих польских речей и подавать свой голос.

Как же так? Мы, русские, теперь плохие, никудышные, а кто вас, поляков, от Гитлера спас? Кто Краков – город прекрасный, где мы все теперь так дружно живем, фашистам не позволил взорвать? Кто спас ваше восстание? И вообще, кто выиграл войну, кто у вас тут все после войны построил?

Через полгода Василиса поняла, что брак лопнул, как воздушный шарик. И причины этого – чисто идейные, политические, хотя на политику ей всегда было плевать.

Она собрала вещи и вернулась в Москву. Какое-то время она еще работала в Доме моды, потому что модельерам нравился ее польский заграничный лоск. Отчаянно следила за собой, сидела на диетах, занималась йогой. Но вскоре с работой модели все же пришлось расстаться.

Затем она еще дважды выходила замуж. Потом имела поклонников, которые великодушно содержали ее. И жизнь шла, шла…

И подкралась старость, то есть, простите, еще не старость, но уже преклонные лета.

Пожив в Польше, она оценила, что такое – жить дома. Здесь все – приятельницы, бывшие любовники, ставшие стариками, досужие сплетни, воспоминания о прошлом, могила родителей, здесь Москва, вот она, рядом с Красногорском. Ее убивала лишь пенсия! Разве можно существовать на эти гроши?

И Василиса пошла работать сразу на две работы. В музей на полную ставку смотрительницей залов. А в свои выходные дни, выпадавшие всегда на понедельник (день, когда музей закрыт) и либо вторник, либо воскресенье, она подрабатывала волонтером… ах, простите, если уж совсем честно, уборщицей в зооотеле «Приют любви».

Убирать за кошками, которых она обожала с детства, она не гнушалась, нет. К тому же кот – экзот Бенедикт Третий – очень дорогой, чистопородный, достался ей благодаря протекции подруги Веры Сурковой практически бесплатно.

Кот Бенедикт все это видел и великодушно прощал своей хозяйке эту суетность, эту радость, эту жадность впечатлений и маленьких развлечений и то, что она часто оставляет его одного в душной квартирке. Он вел приличную размеренную комфортную жизнь домашнего любимца, пусть и кастрата, но окруженного великой заботой и лаской.

Он ждал ее всегда у входной двери, щурясь, слушая – чу! Сейчас загудит лифт, и хозяйка Василиса снизу вознесется на девятый этаж, откроет дверь квартиры и скажет:

– Ах ты мой масенький, мой толстик, мой хитрый обжора, заждался меня… сейчас, сейчас… сейчас, сейчас, сейчас…

Василиса, вернувшаяся домой после этого жуткого скорбного дня, отперла дверь и, не раздеваясь, начала гладить кота, метнувшегося ей под ноги тугим шерстяным клубком.

Она почти пела, повторяла на разные лады: сейчас, сейчас, сейчас…

Кот в блаженном экстазе терся об ее длинные худые ноги топ-модели.

Василиса вытащила из холодильника банку кошачьих консервов. Глянула на крышку – куриная печенка, ну что ж…

Плюхнула еду в кошачью миску – налетайте, пан Бенедикт.

Потом они сидели на диване, обнявшись – донельзя довольные друг другом: сытый толстый кот и его изящная хозяйка, грызущая по старой модельной привычке вместо полноценного ужина лишь диетическую галету со стаканом обезжиренного молока.

Василиса звонила по телефону своей приятельнице Арине Павловне Шумяковой. Та тоже работала в музее смотрительницей, и воскресенье было ее рабочим днем. Но она уже вернулась с работы и дремала перед телевизором.

– Ариша, что я тебе расскажу. У нас тут такой ужас в Красногорске. Хорошо, что ты на выставку кошек вырваться не смогла, а то бы точно инфаркт заработала. Их всех прикончили!

– Кого? – Арина Шумякова ничего не поняла, но судя по голосу, встревожилась.

– Кошек! Всю «Планету» одним махом вырубили окончательно и сразу. Погоди, погоди, я тебе все по порядку. Ты сидишь или стоишь там? Лучше сядь. А то у тебя нервы слабые, а у нас тут просто массовое истребление, понимаешь? Настоящий геноцид.

Телевизионщики довезли Катю до самого ее дома на Фрунзенской набережной. По дороге она молча и быстро накатала на ноутбуке статейку-отчет об открытии этого нового отделения полиции, присоединила фотографии, сделанные телевизионщиками, скачав их с флешки камеры, и отправила по электронной почте в «Криминальный вестник Подмосковья».

Дома она кинула сумку в прихожей, сбросила лодочки на шпильке и без сил опустилась на диван. Воскресенье… вот так съездили, называется, в район. От хорошего настроения – одни клочки-оборвыши…

Она смотрела в темный телевизор, как в черный квадрат. Потом встала и машинально начала переодеваться. И тут в домофон раздался энергичный сердитый звонок.

Ага, Анфиса – подружка, мы же договаривались…

Катя нажала на кнопку домофона, и, распахнув дверь квартиры, ждала, когда Анфиса явится.

И та явилась – пылая досадой и праведным гневом.

– Привет, – кротко сказала Катя, запуская ее внутрь, в недра квартиры.

– Я просто не знаю, что я с тобой сейчас буду делать, – зловеще пообещала Анфиса.

Низенькая, полная, круглая, как шарик, она раскраснелась, темные кудрявые волосы ее рассыпались по плечам.

– Анфиса, прости, я немножко опоздала.

– Она опоздала! Это ты называешь «немножко опоздала»?!

– Я же сказала, что с утра в районе. Ты что, на улице ждала, во дворе? Ты бы позвонила, мы бы тебя по пути из дома забрали.

– Из какого дома, в каком дворе? Кать, ты что? Ты вообще помнишь, что мы встретиться договаривались сегодня утром? В одиннадцать?!

– Естественно, помню, – Катя энергично закивала. – Я, правда, слегка опоздала, ну прости.

– А где мы встретиться договаривались, это ты помнишь?

– Дома у меня, то есть… нет, ах ты черт… ну конечно!

– В нашем кафе на уголке, вот мы где встретиться договаривались! В одиннадцать часов, а сейчас два!! – Анфиса погрозила телевизору кулаком. – Это ты виновата, что у меня ожирение второй степени. Вечно ты так. С тобой договариваешься встретиться в кафе, а ты не приходишь. А я все назаказывала на двоих. И что мне остается? Я начинаю есть, как молотилка, – Анфиса подбоченилась. – Пока тебя жду, гдетытамбродишь… я все до последнего пирожного съедаю. А в результате, вот, ты глянь – эти бока, весь этот жир, вся эта задница стокилограммовая – это все твоя вина!

Как все полные люди, толстушка Анфиса обожала винить в своей страсти к сладкому и пирожным кого угодно – только не себя.

– Это все ты виновата, что я жиртрест. На меня и так мужики не смотрят, а ты еще подстрекаешь меня все больше и больше есть.

Тут Анфиса лукавила – мужчины на нее смотрели, и даже очень. Только определенная категория. И эта категория не совпадала с идеалом самой Анфисы Берг ну никак. Ей всегда нравились высокие спортивные поджарые брюнеты и блондины лет тридцати в хорошо сшитых костюмах из дорогого магазина и с чувством юмора. А вот сама она своими пышными формами производила просто убойное впечатление на дядек лет этак за пятьдесят – лысых, солидных, толстых, громогласных и простых, без всяких там заграничных фишек и закидонов.

Катя много раз советовала Анфисе сменить, так сказать, свои приоритеты и поласковее взглянуть и на пятидесятилетних дядек тоже. Многие из них – большие начальники и вообще люди умные, прожившие жизнь и ценящие в женщине именно ее плодородное женское естество.

Но Анфиса лишь вздыхала. И снова, если на ее пути попадался молодой, длинноногий, спортивный, в джинсах и на мотоцикле, теряла из-за него голову.

Влюблялась без памяти, а потом ревела на Катином плече из-за неразделенной любви.

– Анфиса, прости меня. Я про кафе наше совсем забыла. Я в Красногорск ездила. Там дело тошнотворное.

Анфиса сразу перестала разоряться.

– Что за дело? – спросила она.

И Катя рассказала про массовое убийство в «Приюте любви».

– Не человека убили. Это кошки… но до такой степени страшно там и… жалко их… Как вспомню, – Катя покачала головой, – что-то запредельное просто.

Анфиса выслушала молча и обняла ее за плечи.

– Прими-ка ты душ, подружка, – сказала она. – Смой все, всю эту мерзость. От ужасных воспоминаний и дурных мыслей очищаемся водой и крепким свежим чаем. Я сейчас заварю.

Потом они сидели на кухне.

Горячий чай Катя пила жадно. А вот есть после «Приюта любви» не могла.

Анфиса тоже не ела – за компанию.

– Ладно, – сказала она. – Найдут они там в Красногорске этого живодера. Раз уж у них подозреваемый уже есть. Найдут и посадят. А тебе надо встряхнуться. Эй, слышишь меня? Тебе нужно встряхнуться. Можешь взять отгул?

– Могу, – Катя кивнула. – У меня есть. Что, хочешь поехать куда-нибудь?

– Мы не поедем, а пойдем с тобой. И проведем самую незабываемую, самую волшебную ночь в нашей жизни. О которой долго, очень долго потом будем помнить.

– И где же мы проведем такую ночь? В СПА-отеле?

– В Музее на Волхонке.

– Я шучу? – Анфиса улыбнулась. – Да ты не представляешь, какой это проект. И он целиком мой. А ты будешь мне помогать. И эта ночь станет сказкой.

– Я не понимаю. Музеи на ночь закрываются.

– Ты про Ночь музеев слышала?

– Конечно. Но это ведь шоу, – Катя пожала плечами. – И потом, там всегда толпы народа. И в полночь всех вон все равно вытуривают.

– У нас не будет никаких толп. И вся ночь – от заката до рассвета в музее – наша.

– Анфиса, ты, кажется, грезишь.

– Я грежу? Да все уже на мази. И разрешение на ночную съемку есть, и все обговорено, все бумаги подписаны. Музею на Волхонке сто лет. И в год столетия музей открывает свои двери в Ночь музеев.

– Да туда не попадешь, ты что, все туда ринутся, вся Москва.

– Это будет ночь лишь для нас, – Анфиса, словно фея из сказки, взмахнула пухлой ручкой. – Для меня, для тебя, ну и для персонала тоже. Никаких посторонних, никаких зевак. Они будут делать репетицию Ночи музеев, понимаешь? Смотреть, как у них там все отлажено и функционирует. С закрытия и до рассвета. А я… мой проект так и называется: Век музея. Фантомы и легенды ночи. Нет, ну ты скажи, разве это не грандиозно?

– Это классно, Анфиса!

– Нет, ты скажи честно: разве никогда тебе не хотелось побродить по музею ночью? Свет мягкий, такой зыбкий… верхние огни потушены… и все эти картины и статуи, которые смотрят на тебя… Итальянский дворик… Микеланджело… Эти греческие фризы… Египетский зал… Кать, там ведь мумии настоящие!

– Неужели они согласились пустить тебя ночью на съемку?

– Не только согласились, но и не чинят никаких препятствий. Обычно съемка в музеях запрещена. Но это же столетний юбилей. А в музее такая аура… там такие легенды… столько всего про эти залы рассказывают, и страшного тоже. Я предложила им свой проект. И они сразу согласились, представляешь? Старший куратор отдела личных коллекций Виктория Вавич видела мои фотоработы в галерее на Гоголевском, оказывается. Вот повезло-то мне!

– Та выставка про Север? – спросила Катя.

В галерее на Гоголевском Анфиса выставляла свои фотоработы после поездки на Север – в Архангельск и на Новую Землю.

– Ну, тогда ничего нет удивительного, что она хочет поручить тебе эти самые фантомы и легенды ночи, – сказала Катя. – Та выставка про Север была такая… ах, Анфиска, у тебя огромный талант, ты художник!

– Хорош подлизываться, – Анфиса встала и распахнула холодильник. – Ку-ку, сезам! О, у тебя тут есть чем перекусить! Я уже опять проголодалась. Значит, решено, ты берешь отгул, и мы с тобой чешем на всю незабываемую ночь в музей.

– В какой день мне брать отгул? – спросила Катя.

За рулем своего «Лендровера» Юсуф Ниязов чувствовал себя всегда уверенно и раскованно. Однако пробка, растянувшаяся по всем московским бульварам, начала уже действовать ему на нервы.

Он обожал быструю езду. А в центре столицы какая уж быстрая езда. К тому же он не имел привычки опаздывать. Ему назначено на пять часов. Виктория-ханум так сказала по телефону: приезжайте в пять, Юсуф. И привезите с собой свой комплект документов, пожалуйста. Дарственную, опись и копию завещания. Все это снова необходимо представить, ибо в нашем музее – проверка.

Вот это слово «ибо», которое Виктория-ханум употребила, заставило Юсуфа улыбнуться. Хотя улыбался он редко.

В основном усмехался. И те, кто видел его усмешку, часто вообще сожалели, что судьба столкнула их лицом к лицу с Юсуфом Ниязовым.

С шестнадцати лет Юсуф состоял при особе Ибрагимбека Саддыкова, более известного в определенных столичных кругах как Узбек.

Сначала мальчишкой на посылках, прислугой, затем после нескольких лет, проведенных на тренировочной базе в горах Пакистана, где учили всему – стрелять, убивать, взрывать, водить «Лендровер», БТР и вертолет, а также говорить по-английски, по-арабски и по-русски, личным телохранителем Имбрагимбека. Затем – доверенным лицом, которому поручались самые важные и щекотливые поручения. А теперь вот – душеприказчиком, исполнителем последней воли покойного господина, мир его праху.

Мимо машин, застывших в пробке, по Тверскому бульвару промаршировал целый батальон дворников в синих комбинезонах и оранжевых жилетах с метлами наперевес. Юсуф узнал дражайших соотечественников.

Сколько раз, встречая поезда из Ташкента на Казанском вокзале, он видел их – своих соотечественников, именуемых в столице гастарбайтерами. Среди них набирались новые люди не только в цех московских дворников и разнорабочих, но также и на службу к Узбеку.

С этими приезжими Юсуф никогда особо не церемонился. И внушал людям жестко, что служить Узбеку… нет, уважаемому, досточтимому Ибрагимбеку – великая честь и привилегия. Официально Узбеку принадлежали в столице два торговых центра, гигантский вещевой рынок, сеть ресторанов, сеть химчисток, сеть букмекерских контор, продуктовые магазины, несколько дешевых гостиниц и бессчетное количество квартир и домов, сдаваемых в аренду.

Неофициально – многое другое.

А для души и для славы Имбрагимбек Узбек собирал предметы искусства.

Юсуф помнил тот разговор в холле президентского люкса в отеле «Интерконтиненталь» в Бейруте. Холл – огромный, застеленный алыми персидскими коврами, в мягких белых диванах и креслах можно утонуть, кондиционер струит приятную прохладу в знойный ливанский полдень, когда панорамные окна закрыты ролл-ставнями, а все бумаги на коллекцию уже подписаны – вот они на низком столике, инкрустированном слоновой костью.

Ибрагимбек говорит негромко, и в голосе его восторг и горечь.

– Мой дед мотыжил землю, мой отец сажал помидоры и собирал хлопок на колхозных полях. Сколько я этого хлопка насобирал на этих же бескрайних полях мальчишкой. Мы в школе учились только зимой, а весной и осенью работали на полях, потому что рук не хватало в совхозе. Я плохо образован и всегда из-за этого переживал. Я пишу безграмотно, с ошибками. Я не знаю языков, не знаю истории, путаюсь в географии и в счете. Но я верю в то, что Аллах милостив ко мне. И не даст мне умереть вот таким, несовершенным, какой я есть. Он возвеличит меня и позволит моему имени остаться в веках. А что делает имя человека бессмертным? Дети? Я щедро раздавал свое семя женам и женщинам, которые этого хотели. У меня одиннадцать детей. И все они получат наследство после моей смерти. Это означает, что все, что я нажил, будет растрачено и обратится в дым. Так что же делает имя человека бессмертным?

– Слава, – отвечал своему патрону верный Юсуф.

– Тебя, мой мальчик, я бы назначил своим единственным наследником, и ты бы построил мне мавзолей в пустыне. Я знаю, ты бы построил. Но ты не моя кровь, Юсуф. А значит, верно… остается лишь слава.

Ради будущей славы в течение последних десяти лет Имбрагимбек собирал предметы искусства. Разные коллекции – все, что удавалось купить на всемирно известных аукционах гласно, а также негласно у торговцев древностями.

Большую коллекцию предметов исламского искусства он пожертвовал музею в Ташкенте.

Семья – вся его огромная семья, весь клан Саддыковых – жены, тетки, дядья, дочери и сыновья… особенно взрослые сыновья, возражали. Яростно возражали – как так, такие деньги вложены во все это, миллионы долларов, и вдруг отдать в дар музею?!

Но Ибрагимбек разогнал их, как взбесившихся псов. И объявил, что следующую коллекцию предметов искусства он передаст российскому музею.

Он хотел славы, этот человек, – не только на родине в Узбекистане, который давно уже стал ему тесен. Но и в России, в Москве, где размещался основной его бизнес – как легальный, так и теневой.

В определенных кругах Имбрагимбека… то есть, Узбека знали как крестного отца узбекской мафии. И никто не делал из этого тайны – ни СМИ, ни полиция. И относились к нему соответственно. Один из богатейших людей, Москвы он ни разу (!) не был приглашен ни на какое торжественное официальное мероприятие.

И вот это его задевало до крайности. И он хотел доказать, показать им всем, что он… о, он способен переступить даже через это и осчастливить этот заносчивый сытый богатый город. Преподнести ему в дар то, чего он никогда прежде не видел. Редкость. Диковину, которой нет цены.

И тогда волей-неволей его гордое имя Ибрагимбек Саддыков, а не какая-то там криминальная кликуха Узбек, будет у всех в этом городе на слуху.

Это и есть слава. А потом, позже, придет и бессмертие.

Но бессмертие… точнее, смерть пришла за Узбеком гораздо раньше.

Через три месяца после того, как он подписал все бумаги на приобретение этой коллекции.

Ее называли «Проклятой коллекцией» еще задолго до его рождения. И, видно, недаром.

Тогда в роскошном холле президентского люкса бейрутского отеля «Интерконтиненталь» Ибрагимбек лишь шутил по этому поводу – вот, пожалуйста, приобретаю коллекцию артефактов Древнего Египта. Ту самую, да, да… А история за ней какая тянется…

И последнему ее владельцу – министру МВД Египта в правительстве президента Мубарака – не повезло – повешен неизвестными на собственной вилле в разгар беспорядков во время так называемой Арабской весны. К счастью, до своей гибели успел бедняга подмахнуть все бумаги на продажу. И вот ведь мудрый человек – он никогда не держал эту коллекцию в Египте, где сделки с предметами древней истории запрещены законом, а вывоз их за рубеж грозит тюрьмой. Он всегда держал ее в банковских сейфах Швейцарии, а сделку по продаже провернул в Бейруте – открытом городе для всякого рода сделок.

В холле люкса, раскинувшись на мягком диване, Ибрагимбек любовно перебирал бумаги на столике, надев очки на нос, пробовал читать опись, но в конце концов попросил прочесть ее верного Юсуфа. И Юсуф зачитывал ему каталог «Проклятой коллекции».

А через месяц уже в Москве Ибрагимбек в присутствии нотариуса вносил изменения в свое завещание по поводу этой самой «Проклятой коллекции». Он настаивал, чтобы она именовалась во всех документах именно так – исторически, так сказать. Коллекция завещалась в дар музею на Волхонке.

А еще через два месяца холодным сырым мартовским вечером Ибрагимбек-Узбек валялся на мокром тротуаре с двумя разрывными пулями в теле. Ему разворотило грудную клетку. Он умер мгновенно. Его застрелили в самом центре Москвы, когда он выходил из восточного ресторана «Навруз».

Душеприказчиком и исполнителем его посмертной воли по завещанию был объявлен верный Юсуф.

Сразу после похорон хозяина, прилетев из Ташкента, он вызвал к себе лучшего московского юриста по сделкам с предметами искусства. И вместе они обратились в музей на Волхонке. Через три недели контейнеры с «Проклятой коллекцией» поступили в хранилище – так называемый дарственный отдел при Собрании личных коллекций.

Потом началось нудное оформление документов о передаче коллекции в дар. Юсуф поклялся, что не успокоится до тех пор, пока коллекция его хозяина и его имя не появятся в открытом доступе – в новой экспозиции музея.

Он верно служил Имбрагимбеку при его жизни. И собирался быть верным ему и после смерти.

Движение по московским бульварам медленно возобновилось. Словно на корабле Юсуф плыл по запруженным машинами улицам мимо ярких витрин.

Затем свернул у «Кропоткинской» на Волхонку. И увидел белое здание музея с античными колоннами.

Там его ждала Виктория-ханум. Мудрая, храни ее Аллах, женщина. Интеллигентная, образованная женщина. С отличными манерами. Она сразу понравилась Юсуфу своей вежливостью.

Таких людей он мало встречал по жизни. И как знать… если бы Узбек, останься он в живых, когда-нибудь – не приведи, Аллах, приказал бы убить и ее, как он в свое время приказывал убирать многих… Юсуф бы колебался и очень, очень, очень бы жалел милую, интеллигентную, вежливую Викторию-ханум.

В час девятый, утренний, нежный, исполненный самых радужных надежд, когда двери музея еще не открыты для посетителей, в пустых залах, на мраморной лестнице, в сумрачном вестибюле у касс звучит музыка.

Запись со знаменитых Декабрьских музыкальных вечеров, которыми так славен музей.

Антонио Вивальди – концерт для скрипки.

Старший куратор отдела личных коллекций Виктория Феофилактовна Вавич пересекает сумрачный вестибюль и неторопливо поднимается по высокой лестнице.

Каждое утро в девять, за час до открытия музея, она делает свой первый полный обход.

И первое, на что обращен ее взор, – великая Ладья Вечности бога солнца Ра, выплывающая словно навстречу вам, едва лишь вы попадаете в Египетский зал. Ладья Вечности, плывущая из Нижнего царства в Верхнее, из смерти в жизнь.

Древнеегипетская фреска великолепна. И она подлинная.

– Ну как, девочки, настроение? – осведомляется Виктория Феофилактовна Вавич.

– Мы бодры, веселы, – отвечает ей смотритель Египетского зала Василиса Одоевцева.

Смотритель комнаты Мумий и саркофагов Арина Павловна Шумякова с улыбкой кивает:

Обеим «девочкам» под шестьдесят. У Василисы – рост модели, и сегодня она в черном, как смоль, парике а-ля Клеопатра, в узкой черной юбке и черной водолазке с короткими рукавами, открывающей худые костистые руки, украшенные бижутерией семидесятых.

Арина Павловна Шумякова – ее коллега и приятельница – невысокая, крепко сбитая, с крашеными волосами, подстриженными в каре. Она тоже в темном платье. С тех пор, как умер ее брат, она все время в темной одежде, светлого на ней никто из сотрудников музея никогда не видел.

Вивальди терпко, властно пропитывает душное пространство музейных залов.

Виктория Феофилактовна неторопливо шествует дальше. Ей самой уже семьдесят пять. И выглядит она на свой возраст. Всегда одета она по моде шестидесятых, как английская королева, – костюм «Шанель», белая блузка и туфли на низком каблуке, но очень изящные. Волосы она до сих пор красит в цвет «темный шатен» и пользуется неброской помадой и румянами.

Всю свою жизнь Виктория Феофилактовна посвятила музею и никогда не выходила замуж. Но поклонников даже в свои семьдесят пять у нее по-прежнему много – старенькие академики, музыканты, поэты, дирижеры, художники-реставраторы и кураторы зарубежных музеев, с которыми она поддерживает тесную переписку по Интернету.

Залы экспозиций и залы открытых в музее выставок – это все Верхнее царство.

Залы хранилищ и запасники, реставрационные мастерские – Нижнее царство. А между ними – технические помещения – офисы, где работают сотрудники музея, кураторы, хранители коллекций, бухгалтерия, финансовый отдел, отдел по связям с общественностью и СМИ, отдел международного сотрудничества, отдел организации выставок, комната охраны с пультом, оснащенным камерами, и многое, многое другое.

Виктория Феофилактовна продолжает свой неспешный обход и заходит в Античный зал.

Слепки фризов Парфенона пора обрабатывать специальным составом от пыли.

В Итальянском дворике, чуть подустав, она останавливается, подходит к банкетке и садится, чтобы поправить и половчее надеть туфлю. Надо попросить Кристину купить в аптеке специальную антимозольную подушечку под пятку.

Микеланджеловский Давид – копия – прекрасный, могучий и бесстыдный в своей наготе, взирает сверху вниз на Викторию Феофилактовну.

Она поднимается, топает ногой в мраморный пол – нет, кажется, ногу больше не натирает, и отдает Давиду честь шутливо, но очень торжественно.

– Мы бодры, веселы. Да, мой мальчик?

Музыка Вивальди, льющаяся из скрытых динамиков и как-то по-особенному звучащая в Итальянском дворике, и там, в Белом зале, где и проходят порой Декабрьские вечера, сменяется музыкой Гайдна.

Что-то уж совсем торжественное, бравурное. Сейчас, сейчас, сейчас через пятнадцать минут музей распахнет свои двери.

И начнется новый обычный музейный день – первые посетители, небольшая очередь к кассе. Потом она вырастет. Появятся экскурсии, туристы из других городов. Иностранцы. Школьники с учителями, явившиеся в музей на урок прекрасного. Влюбленные, которые решили скоротать пару часов в музее, целуясь на банкетке в Античном зале, полном света и воздуха. Старушки-пенсионерки, у которых большая скидка на билет, ценительницы изящного. Старички с палочками и подагрой – те, у которых нет дач, одинокие, а может, вдовцы.

И самые обычные музейные ротозеи – любопытные, но мало сведущие.

Этих в основном как магнитом тянет в Египетский зал. И особенно в комнату Мумий и саркофагов.

Закончив полный обход, Виктория Феофилактовна спускается из Верхнего царства в Нижнее и продолжает исполнять свой долг куратора и там.

Но в Нижнем царстве свои порядки.

Затем наступает час открытия. Обычная суета. Прибегает смотритель: какая-то очередная авария в туалете, срочно ищите сантехника!

Затем все устаканивается.

И Виктория Феофилактовна идет в свой уютный кабинет окнами на улицу Знаменку.

По пути она встречает куратора отдела Древнего Востока профессора Олега Гайкина. Высокий, обычно подтянутый, он сегодня как-то горбится и до странности рассеян.

– Неважно выглядите, Олег Олегович, – говорит Виктория Феофилактовна. – Не заболели?

– Насморк подхватил.

– Это в мае-то месяце? А все потому, что у вас в кабинете слишком сильный кондиционер.

– Хорошо, я так и сделаю.

Голос у Гайкина низкий, всегда приятный уху. Но сегодня звучит как-то надтреснуто.

– Я скажу в секретарской, чтобы девочки принесли вам в хранилище крепкого чая. С мятой или ромашкой?

– Я спрашиваю, с мятой или ромашкой?

Гайкин идет по коридору. Виктория Феофилактовна внимательно смотрит ему вслед.

В уютном кабинете, обшитом дубом, с огромным столом, заваленным бумагами, сумрачно, хотя за окном яркий день. Виноваты деревья – старые тополя, что растут за окном и бросают тень. В кабинете всегда горят лампы – желтые абажуры светятся изнутри мягко. Старинные бронзовые лампы – их отреставрировали, не меняли. Они помнят еще основателей музея. Как и дубовые панели на стенах и эти широкие мраморные подоконники.

В кабинете Викторию Феофилактовну ждет старший менеджер музея Кристина.

Кристине тридцать пять лет. И она больше похожа на даму из бизнеса, на бизнес-леди, а не на музейного сотрудника.

В дорогих очках без оправы, ловко оседлавших ее тонкий с горбинкой нос. Всегда в брючном костюме. Хотя в музее по негласному дресс-коду женщины-кураторы, руководство, хранители и смотрители залов брюк не носят.

У Кристины всегда в одной руке – пачка очередных документов на подпись, а в другой мобильный телефон или планшетный компьютер.

Она очень деловая. И у ее семьи – высокопоставленные связи выше и круче некуда.

Опираясь на эти семейные связи, она давно метит на место старшего куратора – то есть то самое место, которое занимает вот уже тридцать лет Виктория Феофилактовна. Однако никогда открыто своих притязаний не высказывает. Действует исподтишка.

Открыто и громко она ратует лишь за модернизацию, перестройку и «внедрение новых технологий» в работу музея.

Как и Виктория Феофилактовна, Кристина тоже не замужем. Но в ее возрасте все еще впереди.

– Секретарь принесла вам чай.

Голос у нее тоже обычно приятный. Но сегодня – вот странность, как и у профессора Гайкина, звучит словно с какой-то трещинкой. Тоже насморк? Простуда?

– Кристина, присядьте, составьте мне компанию.

– Спасибо, я пила кофе.

– Ну все равно сядьте. И положите бумаги, это потом. Мне надо с вами посоветоваться.

Кристина села в жесткое кресло из карельской березы в стиле ампир напротив стола. Виктория Феофилактовна страдала больной спиной и не терпела вокруг себя мягкой мебели.

Вот и сейчас она выпрямилась, сидя на жестком стуле за своим необъятным столом куратора.

– Как там дела у наших проверяющих? – спросила она после крохотной паузы.

Со вторника в музее работает аудитор… или, как она себя называет, старший эксперт Счетной палаты с двумя ревизорами и секретарем. Дарья Юдина – она предстала перед куратором отдела личных коллекций Викторией Феофилактовной там, на самом верху Верхнего царства, в кабинете директора музея в понедельник вечером, когда музей закрыт для посетителей.

– Вот у нас проверка из Счетной палаты…

– Плановая проверка, – перебила директора музея старший эксперт Юдина.

– Да, да, ну что ж… проверяйте. Виктория Феофилактовна, окажите сотрудникам Счетной палаты максимальное содействие. Все документы, которые они попросят, все счета, компьютерные файлы, ну и так далее.

Там на самом-самом верху Верхнего царства в директорском кабинете пережили десятки, сотни проверок. Ну что ж, это очередная, милости просим в музей.

– Так как у них дела? – повторила свой вопрос менеджеру Кристине Виктория Феофилактовна.

– Смотрят отчетность. Вчера до восьми сидели в отделе учета и планирования – вся группа. И сегодня уже здесь еще до открытия музея.

– Ну хорошо, мы должны им оказывать максимальное содействие.

– У меня это на контроле. Но я хотела вам сказать, что…

– Извините, у меня к вам еще один вопрос, – Виктория Феофилактовна – сама вежливость, но дает понять: я пока тут старший куратор, детка. И пока я не закончила задавать вопросы, прикуси свой длинный язык. – Как продвигаются дела с коллекцией Саддыкова?

Во всех документах, в дарственной музею, в завещании покойного у этой коллекции другое название. Так сказать, историческое. На этом настоял покойный владелец Ибрагимбек Саддыков.

– Продолжается осмотр, начали разбирать ящики. На все уйдет не один месяц, сами понимаете. Там по каталогу 113 предметов. И Олег… то есть, Олег Олегович начал детальную опись двух погребальных саркофагов. Но это крупные предметы.

– А какие ящики уже обработаны?

– Коллекция скарабеев. Все переложено в сейф, там ведь ювелирные артефакты. И другой ящик…

– Какой? Со статуэтками храма Бастет?

– Нет, то есть, да. Олег… он вскрыл ящик с мумиями.

– Начал осмотр коллекции с кошек? – Виктория Феофилактовна подняла свои тонкие брови – уже седые, но тщательно зачерненные карандашиком.

– Он же хранитель коллекции. Он начинает с того, что считает самым интересным.

– В таком количестве, сколько их там есть, кошки… то есть, мумии кошек… на это уйдет не одна неделя. Ну хорошо, хоть коллекцию скарабеев уже распаковали. Медленно он работает.

– Он очень скрупулезный. Большой педант во всем, – когда Кристина говорила о профессоре Олеге Гайкине, щеки ее иногда розовели. Вот как сейчас. – Извините, я хотела вам сказать, поставить вас в известность…

– Да, я слушаю, – Виктория Феофилактовна кивнула: теперь можно, говорите.

– Она, эта ревизорша… то есть, аудитор Счетной палаты, уже спрашивала меня о «Проклятой коллекции». Вчера, почти сразу, как они забрали у нас все документы.

Кристина назвала коллекцию, поступившую в дар музею по завещанию Ибрагимбека Саддыкова, ее настоящим историческим именем.

– Дорогая моя, не удивляйтесь. Они ведь по большому счету из-за нее и явились. Вся эта проверка Счетной палаты из-за этого вот бесценного дара, что получил наш музей к своему столетнему юбилею.

– Они захотят все увидеть. Что, им все показывать? Все ящики вскрывать?

– А мы не можем отказать аудитору Счетной палаты. Пусть смотрят, пусть видят. Из-за этой коллекции весь сыр-бор.

– Но все же законно. Все документы в порядке. Музей и в прошлом получал в дар коллекции предметов искусства.

– Все дело в личности дарителя.

Кристина поправила на носу очки.

– По-моему, музея это не должно касаться, – сказала она после новой возникшей крохотной паузы.

– Но, Виктория Феофилактовна…

– Подождите, вы лучше скажите мне, что мы смогли позволить себе из государственного финансирования к столетнему юбилею? Что? То-то и оно. А тут сразу такое пожертвование от частного лица с темным криминальным прошлым. Я не говорю, сколько стоит эта коллекция. Она бесценна.

– Но Узбек… то есть, простите, он, владелец, Саддыков никогда не сидел в тюрьме. С этой стороны как раз все чисто.

– Во всех репортажах его именовали отцом… крестным отцом мафии. Попомните мои слова, Кристина, – эти из Счетной палаты приехали для того, чтобы не позволить нашему музею в полной мере распоряжаться коллекцией. По завещанию «Проклятая коллекция» входит в фонды музея с обязательным условием демонстрации, организации постоянной экспозиции в нашем музее личных коллекций. Во всех каталогах, на всех сайтах должны быть указаны имя, фамилия ее прежнего хозяина, нашего дарителя. Не Узбек, а уважаемый Ибрагимбек Саддыков. Он этого хотел, именно этого он и добивался. Посмертной славы. Потому что как только эта коллекция появится в открытом доступе, она станет гвоздем. Такой же визитной карточкой нашего музея, как Египетский зал, как Золото Трои.

– Вы считаете, что они не позволят нам выставлять его коллекцию?

– Не позволить официально они не могут. Но они могут прислать нам проверку Счетной палаты. Всегда найдется, к чему придраться. Кристина, мы должны быть стойкими. Вы понимаете меня? Наш долг быть стойкими и не поддаваться на провокации. Даже больше – устранять малейшую возможность провокаций.

– О чем вы хотели со мной посоветоваться? – спросила она после третьей возникшей в разговоре крохотной паузы.

– А мы уже с вами посоветовались. Разве нет?

– Да, конечно. Я понимаю. Можете положиться на меня. Я вот что подумала…

– Название историческое… очень мрачное и вместе с тем полное тайны, да просто сногсшибательное в смысле рекламы для музея. «Проклятая коллекция»… да к нам очереди будут выстраиваться километровые, как на Дали и Пикассо, лишь бы краем глаза взглянуть! «Проклятая коллекция» – это же настоящий бренд. Но вот странность…

– Какая же странность? – Виктория Феофилактовна улыбалась.

– Он же умер. Узбек… его застрелили через несколько месяцев после того, как он купил «Проклятую коллекцию».

– Но я читала… ведь не только он… ВСЕ владельцы «Проклятой коллекции» умирали. Министра этого в Египте повстанцы повесили, и эта египетская певица из Каира в пятидесятых годах… «Соловей Египта» ее называли. Коллекция ведь принадлежала ей. И она наглоталась таблеток.

– Для похудения, и у нее не выдержало сердце. Неважные были лекарства в пятидесятых. Энвер-паша тоже был владельцем «Проклятой коллекции», он умер в возрасте восьмидесяти лет в Ницце и оставил пятнадцать детей. Все это сплошные суеверия, дорогая моя.

– Но я читала, что стоит лишь «Проклятой коллекции» появиться, кто-то непременно умрет.

В кабинете повисла новая крохотная пауза.

– Все это суеверия, – повторила Виктория Феофилактовна. – Знаете, я попросила телохранителя Саддыкова… Юсуф его зовут, такой задумчивый, печальный, молодой… он приедет сегодня вечером со своей частью документов на коллекцию. Аудитор Счетной палаты госпожа Юдина должна с ним встретиться тут, пусть сама посмотрит документы. И пусть он, этот душеприказчик Узбека, тоже познакомится с ней. Он не глупый парень. Он сразу поймет, какие цели преследует госпожа Юдина.

– Конечно, она захочет посмотреть все документы. И все же не часто музеи становятся обладателями коллекций, овеянных такими вот суевериями… за которыми, как шлейф, тянется смерть.

– Вы словно пытаетесь угадать, кто умрет? – Виктория Феофилактовна усмехнулась. – Дорогая моя Кристина, мне семьдесят пять. И я давно ко всему готова.

Как ни отвлекайся, как ни переключайся, но осадок от «Приюта любви» остался кошмарный.

В понедельник Катя сразу позвонила в дежурную часть Красногорского УВД, поинтересовалась – не задержан ли уже подозреваемый по делу зооотеля.

– Это по кошкам, что ли, дохлым? – напрямик осведомился дежурный. – Пока нет, группа работает.

Группа, поняла Катя, как состояла из двух молодых сотрудников братьев Мироновых, так и осталась без «приданных сил».

Во вторник она снова позвонила в Красногорск – никаких подвижек. Она хотела узнать телефон участкового Миронова, но потом решила – позже, нечего пареньку соль на раны сыпать: а вы установили, кто это сделал? Как, вы еще не установили?!

Все эти дни она занималась своими прямыми обязанностями криминального обозревателя пресс-центра ГУВД Московской области. А в середине недели решила, что пора брать отгул. Подружка Анфиса звонила каждый день, напоминала. Отгулом надо распорядиться умело и взять его не в среду, как намечалось, а в четверг! Ночь ведь вся впереди в музее, так что потом в свой выходной можно выспаться всласть.

Ах, что же это за ночь такая?

Еще до всяких там американских блокбастеров на эту тему каждый ребенок… ну, почти каждый, Катя в том числе, мечтал об этом чуде с холодком в сердце – ночь в музее, когда темно… Нет, когда льется лишь тусклый скупой свет и ОНИ – все эти статуи, картины, этрусские маски, вавилонские быки, мумии восемнадцатой династии, фаюмские портреты, немецкие деревянные куклы, бронзовые всадники, мрачные рыцари в доспехах с опущенным забралом СМОТРЯТ на вас.

А вы идете тихо-тихо, легко ступая, не осмеливаясь дышать в этом скупом свете, в этой тьме, окутывающей углы и ниши. И страх, и восторг, и любопытство, и трепет переполняют вас.

Зал, и еще один зал, и другой зал, и третий, седьмой, двенадцатый – целая анфилада залов – пустых, гулких, ночных музейных залов.

И вы, замирая сердцем, ждете – ну кто же из НИХ оживет первый? Сойдет с мраморного пьедестала, выскользнет из позолоченной рамы?

Это ведь почти как колдовство, хотя никакого колдовства нет.

Целая ночь, и только для вас.

Вот так примерно Катя все это себе и представляла, когда, осатанев от сочинительства на компьютере очередной информации для криминальной полосы «Вестника» о разбойном нападении на грузовую фуру с предметами гигиены и туалетной бумагой, отрывалась от всей этой белиберды и мечтательно вперяла взор свой в стену напротив с висящим на ней календарем: «Полицейские Подмосковья».

Скоро, скоро, скоро… Совсем скоро… Сегодня вторник. Значит, завтра!

Дома для похода в музей ночью она даже собрала особую сумку. Ну, во-первых, обувь. Каблуки долой. Берем с собой удобные балетки. Берем две бутылки минеральной воды. Буфет-то там, наверное, ночью закрыт. Хотя это репетиция ночи музеев, сотрудники на местах, им ведь есть-пить надо, целая ночь работы. Нет, все равно минералку берем с собой. Пакетик мятных леденцов и шоколадку… нет, три шоколадки. Одну себе и две Анфисе. Это так, душу погреть. Устанем под утро, спать захотим, а тут раз, и шоколадка извлекается и съедается как энергетический допинг.

Анфиса там же работать собирается, она не на прогулку, а работать! А когда она снимает что-то, фотографирует, то впадает в такой творческий раж, что не замечает ни времени, ни пространства.

Вечером, когда Катя собирала свой музейный багаж, снова позвонила Анфиса и сказала, что завтра они встречаются в шесть во дворе музея на Волхонке.

– В шесть? Я думала, мы туда часам к девяти поедем, – удивилась Катя.

– Нет, мы должны явиться до закрытия, я еще раз пойду там по всем инстанциям, по кабинетам для подтверждения разрешения на съемку. А затем я… то есть мы… мы с тобой станем свидетелями, как…

Голос Анфисы в телефонной трубке срывался от волнения. Анфиса ликовала!

– Я это сфотографирую, как они все сваливают домой – эти посетители. А музей и мы… мы остаемся.

– Класс! – Кате эта идея тоже понравилась. – Как скажешь, подружка. Значит, завтра в шесть во дворе у колонн.

В уме она уже прикинула: значит, домой, сюда, на Фрунзенскую набережную, она завтра с работы уже не попадет. От Никитского переулка, где Главк, до Волхонки – пять минут быстрым шагом.

Открыла шкаф в спальне и начала прикидывать – что брать с собой, во что переодеваться там, в музее. Явится она туда в деловом костюме, так солиднее. Но чтобы бродить по залам и ловить… нет, ускользать, улепетывать от…

Катя врубила в спальне музыку и едва не пустилась в пляс от такой перспективы. Ах, Анфиса, ах, подружка, как мне тебя благодарить. Ты исполнишь самую заветную мечту моего детства!

И никаких шоу при этом, никаких очередей, никаких толп, никаких зевак. Великий, огромный, прекрасный, ужасный, полный тайн музей только для нас на целую ночь.

Она сложила в сумку джинсы и худи с капюшоном, белый топик и запасные гольфы.

В среду она весь рабочий день… не весь, половину провела как на иголках, прося в душе одного – лишь бы никаких ЧП в области, а то ведь ехать придется! Отгул-то только завтра. Но ЧП не случилось, в дежурной части – редкое затишье.

В четыре Катя скорехонько свернула свои корреспондентские дела, закрыла ноутбук, предупредила шефа пресс-центра, что у нее завтра вы-ход-ной. И на полтора часа отправилась в главковский спортзал.

Выбрала для себя тренажер – беговую дорожку. Благополучно «прошла» быстрым спортивным шагом два километра. Затем она отправилась в душ, высушила свои отросшие, такие длинные и густые волосы феном, что всегда хранился у нее в шкафу в кабинете.

И, бодрая, заряженная энергией, освеженная душем отправилась перекусить в буфет ГУВД, работавший 24 часа в сутки.

Без десяти шесть она покинула Главк. Свернула по Никитскому на Манежную площадь, перешла дорогу на светофоре у Каменного моста, и вот она, Волхонка.

Анфиса, навьюченная как верблюд сумками и аппаратурой, уже ждала ее там, во дворе. У античного портика со знаменитыми ионическими колоннами.

Василиса Одоевцева и ее коллега по Египетскому залу, смотритель комнаты Мумий и саркофагов Арина Павловна Шумякова, обычно отлучались на обед по очереди.

Смотрителям не разрешено покидать вверенный музейный зал надолго – в туалет и то надо просить коллегу из соседнего зала «приглядеть».

Но Василиса и Арина Павловна скооперировались. Они дружили с тех самых пор, как два месяца назад Арина Павловна пришла на работу в музей.

Василиса отлучалась из зала чаще приятельницы. По старой еще модельной привычке то и дело ходила прихорашиваться перед зеркалом – поправлять парик, подкрашивать губы, пудриться. На людях все время, в зале, надо следить за собой.

Арина Павловна ходила обедать в столовую музея, но возвращалась она быстро. Всего два месяца, как она похоронила своего брата, за которым преданно ухаживала много лет. И боль потери уничтожила, по ее словам, ее прежний здоровый аппетит.

Василиса приятельницу понимала – она и сама всю жизнь – малоежка. Понимала она и то, что после похорон Арина Павловна нашла себе при помощи каких-то доброхотов эту вот работу смотрителем в музее. Дома одинокой пенсионерке, да еще после похорон брата, тяжко, а тут все же люди кругом. И потом, деньги платят.

Этот рабочий день обещал быть долгим, растягиваясь к тому же и на всю ночь – репетиции ночи музеев. Поэтому приятельницы решили посетить столовую дважды – в обед и в ужин.

На ужин первой ходила Арина Павловна и опять-таки вернулась быстро.

– Ну иди, Васенька, – сказала она Василисе. – А то столовая уже закрывается.

И тут в Египетском зале замигал верхний свет и внезапно погасла вся правая сторона.

– Снова что-то с проводкой, – сказала Василиса.

– Иди в столовую, я сейчас позвоню электрикам, – Арина Павловна подошла к телефону на стене у двери в Египетский зал и набрала внутренний номер технических служб.

В ожидании электрика она присела на банкетку у входа в Египетский зал. Отсюда и часть комнаты Мумий и саркофагов просматривается.

Оттуда он и появился. Этот высокий ангелоподобный мальчик. Он нес стремянку на плече так легко, словно она не весила ни грамма. Походка у него какая-то неровная, разболтанная. Вертит узкими бедрами, словно женщина легкого поведения. И эти волосы – белые, льняные… красивые волосы, но уж больно длинные для парня его возраста. Когда он сутулится и наклоняет голову, вот как сейчас, волосы почти полностью закрывают его лицо. А потом он вскидывает голову, и эта шелковистая белая волна приходит в движение. Но глаз все равно не видно. Виден лишь пухлый капризный детский рот.

Арина Павловна поджала свои сухие губы. Этот ангелоподобный мальчик… электрик… нет, официально у него должность длинно звучит – помощник специалиста по электротехнике и слаботочным системам, никогда ей не нравился.

Имя у него тоже какое-то не такое. Она пробовала его пару раз назвать как обычно – Миша, но он все поправлял – Майк.

И вопросы он порой задает странные. Просто мороз по коже от этих его вопросов. Когда выпадает у него свободная минутка, поднимается сюда из своего технического отдела в комнату Мумий и саркофагов и смотрит экспонаты.

– Миша… то есть, Майк, опять сегодня что-то со светом тут, – сказала Арина Павловна Шумякова. – Сейчас вся правая сторона перегорела.

Майк… тот самый Майк Тригорский, фамилию и имя которого так и не назвал участковый Миронов Кате, молча поставил стремянку у стены.

Он возился минут пять, потом пошел в Античный зал смотреть электрический щит и проверять сигнализацию.

Снова вернулся, переставил стремянку поближе к залу Мумий и саркофагов.

Арина Павловна наблюдала, как он копается в проводке, сняв одну из панелей на стене.

В обоих залах – ни одного посетителя. Что бы там ни говорили, а музеи в будний день посещают скупо и неохотно. Арина Павловна оглянулась на двери Египетского зала. Скорее бы Василиса вернулась, что ли…

– Майк, ну что там? Что со светом?

Он не ответил. Арина Павловна не видела его лица – эти чертовы белые шелковистые волосы, разделенные прямым пробором.

И тут она услышала голоса – женские, раздраженные, на повышенных тонах.

Мимо Египетского зала прошли менеджер музея Кристина и высокая блондинка в сером деловом костюме – отлично сшитом, дорогом, ловко сидящем на ее крупной фигуре.

Все, в том числе и Арина Павловна Шумякова, знали, что со вторника в музее работает проверка Счетной палаты. И эта дама – какая-то шишка, то ли аудитор, то ли какой-то эксперт – одним словом, к нам приехал ревизор!

– На акулу похожа, правда?

Арина Павловна вздрогнула: этот парень… Майк уже не на своей стремянке, не под потолком, а прямо у нее за спиной. Словно подкрался стремительно и неслышно.

– Какую еще акулу? О чем ты, Майк?

– Тетка, что с Кристиной. Улыбается, как акула. Полон рот белых зубов.

Майк смотрел вслед менеджеру музея Кристине и эксперту Счетной палаты Дарье Юдиной. Арина Павловна Шумякова не поняла – это что, у него такой комплимент? Он восхищается вот так женской улыбкой?

– А почему не горело?

– Я не знаю, контакт отошел, наверное.

Майк Тригорский не торопился забирать свою стремянку электрика. Он медленно направился в комнату Мумий и саркофагов. Арина Павловна пошла за ним.

Майк остановился у стенда с погребальной маской фараона. Долго смотрел. Потом медленно пошел вдоль витрин с саркофагами.

– А где крюки? – спросил он.

– Ну, которые они в ноздри засовывали и вытаскивали мозг.

– Кто – они? – строго спросила Арина Павловна.

– Ну, эти… жрецы, что ли, или как их там.

Голос у него – юношеский, и в тоне сквозит любопытство. И еще что-то…

– Инструменты, использовавшиеся при подготовке трупов к бальзамированию и мумификации, вон в той витрине – крайней.

Майк подошел к витрине.

– Крючья… Это они с мертвыми делали? А с живыми?

– Что – с живыми? – еще строже спросила Арина Павловна.

– Живым они крючья в нос совали? Мозги выкачивали? И как через такую маленькую дырку… ноздрю можно было все вытащить?

– Я понятия не имею.

– Да, вы же у нас недавно. Вы у нас новенькая.

Она не видела его глаз сквозь шелковую завесу его белесых волос, но чувствовала, что он смотрит, словно ощупывает ее взглядом.

В зал вошли две голландские пожилые туристки и остановились перед великолепным саркофагом писца фараона Аменхотепа, отделанным черной смолой и позолотой.

Катя вслед за Анфисой поднялась по ступеням и вошла в тенистый сумрачный портик, украшенный ионическими колоннами.

Тот самый, знакомый с детства.

Позже она часто вспоминала этот момент. Они с Анфисой словно переступили некую невидимую черту. Они и представить себе не могли, какие странные, пугающие и трагические события впереди.

Музей, за век своей истории видевший немало и хорошего и плохого, переживший все это, перемоловший в пыль, как жернова судьбы, неумолимо приближался к катастрофе.

Катя открыла тяжелую дверь и оглянулась – в шесть часов вечернее солнце светит мягко, золотит купол храма Христа Спасителя, играет бликами на лобовых стеклах спешащих по Волхонке машин.

Такое приятное солнце… такой приятный майский вечер…

– Ты что? – спросила ее Анфиса.

И они вошли в музей.

Анфиса усадила Катю с сумками с аппаратурой в гардеробе на банкетку, а сама пошла, как она смешно выразилась, в Верхнее царство…

– Почему это Верхнее?

– Это у них местный музейный сленг такой, – Анфиса строила из себя бывалую музейщицу. – Я когда в прошлый раз разрешение подписывала, они меня тут водили по кабинетам, в директорский и администрации. И называли все это Верхнее царство. Ну, как в Древнем Египте. Объяснили, что изначально музей сто лет назад формировался вокруг их замечательной египетской коллекции, которая до сих пор главный хит.

– Если есть Верхнее царство, должно существовать и Нижнее, – заметила Катя.

– Угу, вот как раз в нем мы сейчас и находимся, – Анфиса кивнула на вестибюль и гардероб. – Ладно, пойду опять вознесусь в горние выси. А ты жди меня.

Она нырнула куда-то по коридору, неплохо ориентируясь в музейных декорациях. А Катя осталась.

Раздался мелодичный сигнал и приятный голос… такой же приятный и мягкий, как закатное солнце там, снаружи, как вечерний майский вечер, объявил:

Через несколько минут пустой вестибюль начал наполняться народом. В гардероб мало кто заглядывал, лишь те немногие, кто сдал свои куртки, плащи и зонты. Посетители музея толпились вокруг киосков, продававших альбомы живописи, открытки, сувениры с логотипом музея.

Катя смотрела в сторону белой мраморной лестницы с ажурной решеткой.

На страже у ворот стоял… то есть, удобно сидел на стуле за столом билетер, интеллигентнейшего вида старичок в синем костюме и с тростью.

Посетители не торопились покидать вестибюль. Мелодичный сигнал с приятным голосом повторился.

Катя зевнула украдкой и достала из сумки бутылку минералки. Ждать Анфису скучно. И уйти нельзя.

А кто это сказал: «Берегись, а не то голову с плеч»?

– Все, вот и я, – Анфиса, раскрасневшаяся, довольная, размахивающая какой-то маленькой бумажкой, возникла словно ниоткуда – из бокового коридора. – Ты что тут, спишь, что ли?

– Я на тренажере перезанималась, а потом душ горячий, меня может в любую минуту разморить, – Катя прикалывалась. – Вот лягу тут на банкетке, свернусь калачиком и просплю всю эту волшебную ночь. Ну, все подтвердили?

– Все путем, – Анфиса уже рылась в сумке, извлекая фотокамеры. – Я хотела саму хозяйку Верхнего царства снять, директрису. Но она сегодня на прием в посольство уезжает. Репетируют тут ночь музеев без нее. Заместительницей остается как раз Вавич.

– Не он, а она, Виктория Феофилактовна, я тебе говорила, она мою выставку в галерее видела. Так, погнали, нечего рассиживаться. Я хочу снять момент, когда они закроют двери, когда последний посетитель выкатится вон колобком и они запрут музей.

– Так вот же, снимай, – Катя указала на боковой выход у гардероба, куда сочился утлый ручеек покидающих музей экскурсантов, шествующих мимо скучающего на посту полицейского.

– Фу, тут такая проза, – Анфиса скорчила гримаску. – Что здесь снимать? Мы сейчас пойдем на главную лестницу, к центральному входу.

– Но выход здесь, – Катя улыбалась.

– Они сделают все для меня, я договорилась! Пошли, пошли. Ты тоже поучаствуешь.

И Анфиса не обманула.

Они свернули налево по коридору, прошли и вынырнули уже у касс.

Вот двери музея. А вот она, знаменитая высокая главная лестница – колонны золотистого мрамора, зеленые стены, бежевая ковровая дорожка с алой полосой.

Пусто, лишь один охранник с рацией в вестибюле.

– Здравствуйте, это у меня тут съемка, вот разрешение, – Анфиса подкатилась к нему, как мячик, камеры на ремнях прыгали на ее полной груди. – Мы сейчас снимем, как последний посетитель покидает музей и вы закрываете двери.

Охранник кивнул, потом взял разрешение, прочел, что-то буркнул в рацию и глянул сверху вниз на Анфису и Катю.

– Валяйте, снимайте.

– А где этот последний посетитель? – спросила Катя.

– Ты и есть последний посетитель, – Анфиса ликовала. – Зачем, думаешь, я тебя позвала, душечка? Помогать мне. Ну-ка, ну-ка, сейчас мы выстроим мизансцену… Так, ты в дверях и оглядывайся… ну же, оглядывайся! Тут такая красота, и ты сожалеешь, что этот день… вечер закончился и ты уходишь… уходишь прочь от всей этой красоты и тайны.

Катя как в раме замерла на пороге музея. Тяжелые дубовые двери. Она переступила порог. Оглянулась. Анфиса фотографирует! И двери музея захлопнулись.

И вот она снова на улице. Одна в этом ионическом портике.

Она стояла у закрытых дверей. Никто не торопился пускать ее обратно.

Потом – бу-бу-бу, как из бочки, глухие голоса. Что там еще случилось?

– Я тут, откройте двери!

– Охранник говорит, они уже закрылись, здесь таймер сигнализации, и он его не хочет перезапускать, – голос Анфисы жалобный, резкий и глухой одновременно, словно издалека, а на самом-то деле она орет с той стороны через дверь. – Обойди музей и зайди с того входа, то есть, с выхода!

– Обойди музей и зайди с выхода, так охранник сказал, он уже по рации предупредил, тебя пустят!

Катя спустилась во двор музея. Вот вам и «последний посетитель»! Медленно она вышла за ограду музея и начала свой обход со стороны Колымажного переулка.

Подошла к выходу, где стоял полицейский.

– Вам по рации передали, это я, – сказала она.

«Придется, наверное, показать ему удостоверение», – Катя уже хотела достать его из сумки, но тут…

– А, это вы, проходите. Вы там фильм, что ли, снимаете?

– Мы фотографируем для выставки к столетию музея.

– Абзац тут сегодня полный с этой их репетицией, – полицейский хмурился. – И кто только додумался на ночь людей в музей пускать? Ночью спать надо, а не по музеям шастать.

Катя снова прошла мимо гардероба и очутилась в вестибюле. Но ажурная решетка наверху белой мраморной лестницы уже закрыта. И билетер ушел. Впрочем, туда наверх нам не нужно, нужно пройти снова в главный вестибюль к парадной лестнице с золотистыми колоннами.

И Катя свернула в коридор мимо туалетов. Еще один коридор… тут, кажется, налево… Как это Анфиса здесь ловко сновала…

– Я тебя прошу, успокойся. Это совсем не то, что ты думаешь.

– А что я должна думать?!

– А что? Если ты пялишься на нее постоянно? На меня ты так не смотришь. Вы что, раньше встречались? У вас что-то было?

– Ри, я прошу тебя… Вот черт…

Что это? Катя замерла. Этот странный звук посреди скандала. Два голоса – женский, злой, тревожный и мужской – тоже тревожный, виноватый. И этот странный неприятный звук – то ли свист, то ли хрип.

– Поверни крышку, ты ингалятор не так держишь.

– Ри, я прошу тебя, не надо сцен. Это совсем не то, что ты подумала.

Катя двинулась вперед.

В пустом музейном коридоре – двое: молодая брюнетка в брючном костюме и модных очках без оправы и высокий видный блондин в неброском костюме – кудрявый, с проседью на висках, хотя еще и не старый, похож на актера Игоря Костолевского.

У брюнетки на щеках даже сквозь тональный крем проступают алые пятна гнева. Кудрявый блондин впился губами в спрей-ингалятор. Широкая грудь его ходит ходуном.

Беседовали на повышенных тонах именно они, а теперь при виде Кати – чужой, незнакомой, посторонней, вынужденно замолкли.

Катя прошмыгнула мимо. Надо же, какие страсти в музее… Но не наше дело, не наше дело. Мы тут только мимоходом, мимолетно, кратко. Наша цель – волшебная ночь в музее.

Хрррррр…. Какой противный звук. Это ингалятор выдает струю ментола. Им отчетливо пахнет в коридоре. Судя по всему, этот мужчина болен астмой.

Катя свернула за угол. И вот он – сумрачный вестибюль у касс и главная лестница – золотистые колонны, бежевая с алой полосой дорожка. На втором этаже гаснут лампы – две из четырех. А у дверей музея в вестибюле Анфиса и невысокая пожилая женщина в лимонно-желтом костюме «шанель», белой блузе, в удобных замшевых туфлях с изящными пряжками. Чистота и благородство прекрасной старости.

– Кать, ну наконец-то, где тебя носит так долго? Вот Виктория Феофилактовна, пожалуйста, познакомьтесь, это Катя, она мой самый верный помощник. Я без нее как без рук.

Катя подошла. Ага, это и есть старший куратор отдела личных коллекций госпожа Вавич. В отсутствие директора она тут самая главная.

– Добрый вечер, – поздоровалась Катя. – Простите, я здесь у вас немножко заблудилась.

– И не мудрено. Музей большой, – Виктория Феофилактовна улыбалась приветливо. – Но на ночь музеев мы закрываем второй этаж. Там залы небольшие, и мы решили, что туда ночные экскурсии не пойдут. Зато открыт весь первый этаж, наша гордость, наша визитная карточка – Египетский зал, Античный зал, Итальянский дворик.

– Я там… то есть, мы там все отснимем тоже, – Анфиса – сама энергия. – Виктория Феофилактовна, я бы хотела сначала сделать несколько ваших снимков. Как вы, например, спускаетесь… такая замечательная лестница, и вы, как хозяйка музея…

– Я не хозяйка, я лишь скромный куратор.

– Ну да, как хранитель, как добрый гений этого места, – пылкую Анфису уже несло, она размахивала цифровой камерой. – Вас не затруднит подняться наверх и потом медленно спуститься?

Виктория Феофилактовна улыбнулась еще мягче – ну что ж, раз надо, это же музей – инициатор съемки, и старческой походкой, однако весьма бодро и энергично, начала восходить по ступенькам.

– Есть, Верхнее царство! – Анфиса нажала на кнопку, и цифровая камера выдала целую серию беспрерывных снимков.

Потом она стала снимать, как куратор идет по лестнице своего музея.

Катя молча наблюдала за ними. Сама она вспоминала невольно сцену в коридоре. Любовная сцена и одновременно сцена ревности. Ну что ж, кто сказал, что музейщикам любить запрещено? Однако какой-то неприятный осадок остался… надо же, она подслушивала! И этот свист спрея противный.

– Все отлично, я потом выберу лучшие снимки, – Анфиса радовалась, как дитя, – Виктория Феофилактовна, а теперь я хочу снять вас в каком-нибудь зале. Например, в Античном, где статуи, ой нет, лучше в Египетском!

Виктория Феофилактовна, порозовевшая от удовольствия и прогулки по лестнице, явно испытывавшая невинное удовольствие от того, что ее фотографируют и вот так – долго, тщательно, с таким энтузиазмом, благожелательно кивнула и повела их в Египетский зал, благо совсем рядом на первом этаже – только свернуть.

Ладья вечности встретила их.

Катя разглядывала фреску. Какая большая фреска… какие яркие краски, тысячи лет прошли, а они все еще не потускнели от времени.

Ладья вечности – она прочла это на табличке сбоку.

Ладья вечности из смерти в жизнь, и она словно приглашает их подняться на борт.

А потом Катя оглянулась и увидела, что у нее за спиной стоит женщина. И вздрогнула от неожиданности.

Надо же… с этой женщиной – высокой, с фигурой девушки, длинными ногами модели и непоправимо увядшим, постаревшим, сильно накрашенным лицом я уже встречалась.

Только эта женщина теперь похожа на старую египетскую царицу, словно сошла с той вон фрески. Парик… в тот раз он был рыжим, и она носила шляпу, а теперь парик цвета воронова крыла.

Василиса Одоевцева – смотритель Египетского зала созерцала Катю с высоты своего роста. Катя и сама не маленькая, но эта дама в роскошном черном парике имеет рост не меньше ста восьмидесяти пяти, просто баскетбольный какой-то рост.

– Девочки, как вы тут? Как настроение? – бодро спросила Виктория Феофилактовна. – Вот, знакомьтесь, это наши гости, фотографы.

– Вы что, для журнала фотографируете?

Это спросила другая смотрительница, вышедшая на зов из соседнего небольшого зала, залитого мертвенным желтым светом. Женщина лет шестидесяти – крашеная блондинка, аккуратно подстриженная, в темной юбке и черном жакете, в мягких туфлях без каблуков.

– Для фотовыставки к столетию музея, – сказала Катя.

– У нас тут часто снимают, но всегда по разрешению.

– Есть у них разрешение, все подписано, не волнуйтесь, Арина Павловна, – Виктория Феофилактовна приняла изящную позу на фоне выставленного в витрине гранитного барельефа с текстом пирамид – стелы, покрытой иероглифами.

– Я спрашиваю, потому что должна по инструкции. Тут ведь запрещены фото– и киносъемка.

– Они получили разрешение здесь работать. Это все на славу музея, – Виктория Феофилактовна повернулась к Арине Павловне Шумяковой: – Я давно хотела отметить, что вы очень пунктуально и точно исполняете обязанности смотрителя.

Катя заметила, что Анфиса снимает Викторию Феофилактовну, но взор ее то и дело обращается туда, к Ладье Вечности, на фоне которой словно египетская статуя застыла колоритная Василиса. Катя вспомнила ее имя и фамилию – Василиса Одоевцева… да, она из «Приюта любви»… она еще говорила, подрабатывает там уборщицей при кошках… и что-то о двух работах… так, значит, она тут в музее работает смотрителем?

– Ой, простите, можно вас тоже пофотографировать? – закончив со старшим куратором, Анфиса почти взмолилась: – У вас такая неординарная внешность. Получатся замечательные снимки!

Василиса гордо выпрямилась.

– Да я прямо не знаю. Виктория Феофилактовна, это удобно?

Василиса явно жеманничала и кокетничала.

Виктория Феофилактовна снова кивнула. Но не так благожелательно, как в прошлый раз.

– Меня раньше много снимали для журналов. Хотя в советское время журналов мод было мало, но меня снимали часто, – Василиса повернулась в профиль.

– Да, моя дорогая, вы говорили, что в молодости работали модельером на Кузнецком Мосту, – сказала Виктория Феофилактовна.

– Не модельером, я была ведущей… то есть, по-нынешнему, топ-моделью Дома моды на Кузнецком. И меня также снимали для календаря «Советские бриллианты». Специально из Гохрана и с ювелирной фабрики привозили такие вещи на съемку, такие украшения в экспортном исполнении, какой там «Де Бирс», – Василиса достала пудреницу. – Да, было время, жила полной жизнью. Ну все, я готова, съемка пошла!

Анфиса закружила вокруг нее, щелкая камерой.

Катя и Арина Павловна Шумякова созерцали процесс съемки. Арина Павловна оперлась спиной о косяк двери и скрестила на груди руки. Ее никто не собирался фотографировать, и она была этим, как показалось Кате, слегка обижена.

– Я должна вас покинуть, у меня много дел. Вы фотографируйте, работайте спокойно. Все, что вам покажется интересным. Наши сотрудники с удовольствием вам помогут, – Виктория Феофилактовна собралась уходить. – Двери моего кабинета всегда открыты.

– Ой, Виктория Феофилактвона, погодите, пожалуйста, не уходите. Я вот о чем хотела попросить, – Анфиса тут же потеряла к Василисе, как к объекту съемки, всякий интерес. – Выставка называется «Фантомы и легенды ночи». Портреты сотрудников на фоне экспозиции – это прекрасно. Но это лишь несколько снимков. Я бы… то есть, мы с Катей хотели снять что-то необыкновенное, что-то очень интересное, захватывающее… саму суть музея… может быть, какой-то особый экспонат или… я не знаю, что-то связанное с местной легендой, тайной. Ведь музей полон тайн, я знаю, я читала – такая история, такие коллекции. Хотелось бы сделать снимки, которые бы стали основой всей выставки.

Виктория Феофилактовна поправила свою идеальную укладку.

– Ну что ж, музей пойдет вам навстречу. Это будет интересно и полезно, как говорит мой менеджер, в смысле рекламы. Хотя такой музей, как наш, ни в какой рекламе не нуждается. Но сейчас новые времена, новые веяния, всякие там пиар-технологии. Подождите минуту.

Она достала из кармана жакета мобильный и набрала номер.

– Кристина, подойдите, пожалуйста, в Египетский зал, мы тут с фотокорреспондентами. Хочу с вами посоветоваться.

Через две минуты в Египетский зал вошла брюнетка в очках без оправы, в брючном костюме. Та самая… Катя сразу ее узнала. Итак, это Кристина – менеджер музея. Как тот кудрявый красавец ее назвал… Ри, кажется?

– Кристина, как вы считаете, это хороший пиар-ход – показать на снимках выставки к столетию музея процесс изучения экспонатов нашей новой коллекции? – спросила Виктория Феофилактовна.

– Это хороший пиар-ход. Выставляя такие снимки на обозрение общественности, по сути, мы этим заявляем, что коллекция уже у нас, в наших фондах, – голос Кристины звучал спокойно. И не скажешь, что всего полчаса назад она устраивала сцены в музейном коридоре.

– Олег Олегович ведь хотел сегодня вечером продолжить осмотр артефактов?

– Да, он собирался работать с коллекцией.

– Вот и прекрасно. Тогда проводите фотокорреспондентов к нему.

– Но, Виктория Феофилактовна… вообще-то это против правил, это чисто рабочий процесс, и мы… он станет возражать.

– Кристина, вам же ничего не стоит уговорить его, – Виктория Феофилактовна улыбалась. – Это отличный пиар-ход. И это на благо музею. Скажите ему, что это мое пожелание… то есть, мое распоряжение. Открыть «Проклятую коллекцию» для съемки.

– «Проклятую коллекцию»? – Анфиса воскликнула это так громко, как не подобает кричать в музее, она ликовала. – Класс! Вот это здорово, это то, что нужно, это будет основа моей выставки! А почему она «Проклятая»?

Катя вдруг ощутила – вот оно… это мгновение, когда двери музея закрылись, захлопнулись за ними по-настоящему. И они внутри, в недрах. И сейчас, быть может, опустятся еще глубже в это самое Нижнее царство и начнут открывать для себя то, о чем никогда не подозревали прежде, проходя по этим тихим, залитым светом залам.

– Что это за коллекция? – спросила она вслед за Анфисой.

– Кристина вас проводит к нашему куратору отдела Древнего Востока, а по пути расскажет, – Виктория Феофилактовна больше не улыбалась. – Это уникальная коллекция, она недавно поступила к нам, досталась музею в дар.

Старший эксперт при аудиторе Счетной палаты Дарья Юдина сидела в выделенном ей администрацией музея кабинете за столом, на котором громоздилась гора бумаг.

Так всегда при больших проверках. Ее помощник и секретарь уехали, забрав с собой папки с финансовой отчетностью, подлежащей комплексному пересчету объединенной ревизии.

Дарья Юдина осталась работать с теми документами, которые она считала самыми важными и которые не могли покинуть стены музея.

За эти три дня, что Дарья провела здесь, в этих стенах, она возненавидела музей.

Никогда прежде она не думала, что войти сюда и сидеть тут, читать документы и отвечать на вопросы и улыбаться вежливо, слушая чужие ответы, будет так трудно.

Просто невозможно. Нестерпимо!

Очень трудно держать себя в руках. Здесь, в этом месте. Где и была-то она прежде очень, очень давно. И не сохранила об этом месте почти никаких хороших воспоминаний.

Волхонка, Колымажный переулок…

Что это за харя гипсовая вон там в углу – орет, распялив рот в беззвучном крике? А, это гипсовая маска Горгоны Медузы…

Кабинет, точнее комната, которую выделили ей в музее для спокойной въедливой работы аудитора – маленькая, тесная, со старинной мебелью и вся заставлена гипсовыми слепками с античных статуй.

Это так называемый «запасник» для не слишком ценных экспонатов.

Гипсовые слепки – в основном с античных торсов. Все, что осталось от многочисленных статуй фризов храмов Эллады. Торсы, торсы, торсы без голов, с отбитыми руками. Изуродованные временем, точно взрывом, но сохранившие в себе невероятную мощь плоти.

Дарья Юдина, оторвавшись от бумаг, созерцала мускулистые мужские торсы. У многих мужское естество покалечено временем, отбито, лишь какие-то осколки – там внизу, куда так и скользит нескромный жадный взгляд.

Но у некоторых фигур – обезглавленных, безруких – ТАМ все как раз на месте. Столько силы мужской, мощи, нерастраченного семени, могучего пыла.

Но все это лишь холодный древний камень. Мрамор, гипс.

– Вам документы нужны? Мне из музея звонили. Вот, я привез.

Он вошел без стука, так, как входят лишь очень уверенные в себе и наглые мужики или те, которым на все наплевать.

Или те, которые никого и ничего на свете не боятся.

Дарья Юдина медленно выпрямилась.

Невысокий, смуглый с очень широкими плечами, так и распиравшими его черный пиджак, с осиной талией и стройными ногами, стоял перед ней.

– Я старший эксперт Счетной палаты, – сказала Дарья Юдина.

– А я Юсуф, – он смотрел на нее так, как умеют смотреть лишь они – эти парни с Востока.

– Для начала, кем вы приходились Узбеку? Вы что, его родственник?

– Я был личным телохранителем уважаемого Ибрагимбека, много лет служил ему. А теперь я исполнитель его последней воли. Я привез документы от нотариуса и дарственную. Мне звонили из музея, сказали, вам это нужно опять смотреть.

– Да. И я уже подробно ознакомилась с документами, которые предоставил музей.

– Мы не нарушили никаких законов.

– Нет самого главного – разрешения на вывоз коллекции из Египта. В будущем, если музей выставит коллекцию, египетские власти могут предъявить претензии, что предметы искусства были вывезены из страны тайком.

Дарья Юдина отчеканила это самым стервозным тоном, на который только была способна.

Когда они… начальство из Счетной палаты посылали ее сюда, они сто раз говорили ей о ее непревзойденном такте. Но имелось-то в виду совсем иное. Это было ясно по интонации, по взгляду, по тем намекам, который хороший сотрудник понимает с полуслова.

– Коллекция полвека назад покинула пределы Египта, с тех пор все сделки по поводу нее совершались за рубежом.

Юсуф, сказав это, протянул ей папку с документами.

Но она документы не взяла. Не в бумагах дело.

– Уважаемый Ибрагимбек…

– Так я не поняла, кем все же вы ему приходитесь?

– Я уже ответил – я исполнитель его последней воли по завещанию.

– Это что, должность такая у вас там, в вашем клане?

– В каком еще клане?

– Мафиозном, – Дарья Юдина встала. – А вы думали, я не в курсе. Простой, мол, бухгалтер, счетовод.

– Первое, что я подумал, что вы очень красивы. Смотреть больно.

Они встретились взглядом. Какие у них глаза… у этих парней с Востока…

– Ваше мнение никого не интересует.

– И с документами на передачу коллекции в дар у нас все законно.

– Ваше мнение никого не интересует! Кто вы вообще такой? Никто. Пустое место. Это с Узбеком до поры до времени вынуждены были считаться. Но его нет. А вы просто его слуга. Гастарбайтер. Завтра же я позвоню – приедут из миграционной службы и проверят вашу регистрацию.

– Звоните, вот телефон, – он придвинул к ней пальцем ее же сотовый, лежащий на столе на бумагах.

– Не трогайте мои вещи. Вы просто его слуга – много лет на побегушках, а потом лоб свой за него под пули подставляли. Слуга – это унизительно для мужчины.

– Чего ты добиваешься, женщина?

Он спросил это тихо. Не грубо, хотя и употребил «ты».

– Я хочу, чтобы вы… ты понял – эта коллекция НИКОГДА не станет частью музея. И я хочу, чтобы ты мне помог в этом.

– Я служу уважаемому Ибрагимбеку.

– Твой Узбек, твой хозяин мертв. А вы… ты еще так молод. И я хочу, чтобы ты осознал.

– Что я должен осознать?

– Твой Узбек был преступник. Его счастье, что он избежал тюрьмы тут и там у вас, в Ташкенте. Ему много чего инкриминировали, но никогда ничего не могли доказать.

– Женщина, чего ты хочешь?

Он стоял напротив нее. Он смотрел сверху вниз, и она знала куда – он смотрел в вырез ее блузки под деловым жакетом. Он смотрел на ее грудь.

– Ты должен понять, что такой человек, как твой покойный босс, ничего не может жертвовать государственному российскому музею, – сказала Дарья Юдина. – Никто этого все равно не позволит. Чтобы эта уголовная морда разыгрывала из себя роль этакого благодетеля, нового Третьякова…

Юсуф ослабил узел галстука.

– Есть люди, которые этого не допустят, – Дарья Юдина чувствовала его взгляд на себе. – Эти люди употребят все свое влияние. Имя, фамилия «Ибрагимбек Садыков» никогда не будут звучать в этих стенах. Ты неглупый парень, я хочу, чтобы ты понял – эта стена глухая. Ее тебе не пробить. Лучше, если ты сам…

– Как душеприказчик поможешь нам объявить эту сделку с дарственной незаконной. Ты ведь многое знаешь. И о том, как приобреталась эта коллекция. Так что всегда найдешь, что вспомнить, правда?

Он встал у нее за спиной. Она чувствовала его дыхание.

Он положил свою ладонь ей в вырез блузки.

Дарья Юдина – старший эксперт при аудиторе Счетной палаты – потеряла дар речи:

– Что ты себе позволяешь?

Юсуф нагнулся к самому ее лицу. Она ощутила аромат дорогого мужского парфюма и сигарет.

– Твоя кожа – атлас, и волосы, как шелк. Ты прекрасна, ты, как спелый плод, полный сока. Хочу выпить, вылизать тебя до дна.

– Ты что себе позволяешь?!

Мгновение, и она оказалась в кольце его рук. Он обнял ее властно, с могучей силой, вытащил из-за стола, подняв, как пушинку.

– С ума сошел? Я сейчас закричу!

– Кричи. Я хочу тебя.

Он осыпал поцелуями ее шею, плечи, волосы, грудь.

– Холодная, как лед, ты, горячая, как пламя… о, как ты красива…

Она молча вырывалась, пыталась уклониться, потом замерла. Его руки гладили ее тело – плоть зрелой женщины, изголодавшейся по ласке. Никогда прежде она не ощущала, не подозревала, не знала в себе… Словно некая могучая сила, словно ветер упругой волной… словно жар, жар костра, жар пустыни – горячий, как эти поцелуи… Никогда прежде ни с кем, ни в отвязной свободной юности, ни в постели с бывшим мужем, ни в мечтах, ни на вибраторе, ни во сне…

Он раздвинул ее ноги и усадил ее на себя, дав почувствовать мощь и твердость даже сквозь одежду.

– Ну кричи, что же ты не кричишь? Гибкая, нежная… сама красота…

– Я закричу! Не смей… что ты делаешь… Нет! Да… Ахххххххх, что ты со мной делаешь… Ооо, поцелуй… Подожди… надо дверь… закрой дверь… там ключ, сюда же войдут, я не могу…

Не отпуская, целуя, он понес ее к двери. Закрыл дверь, повернул ключ. Потом направился с ней на руках в сторону старого продавленного музейного дивана.

На диване он снял с нее туфли, покрывая поцелуями ее ступни в гольфах, снял брюки делового костюма, кружевные трусики и зарылся лицом в ее разом увлажнившуюся пахучую плоть.

Дарья Юдина – старший эксперт Счетной палаты, так сильно мечтавшая о карьере аудитора, столько лет не имевшая ни любовника, ни настоящего секса, пользовавшаяся для «здоровья» постылым дилдо, раскинувшись на диване, сгорая, почти теряя сознание от обрушившегося на нее блаженства, видела вокруг себя и над собой лишь голые мужские торсы.

Абсолютное бесстыдство нагой древней плоти, мраморная твердость членов, окаменелое семя, что вот-вот прольется горячей струей…

Когда он довел ее до конца, лаская языком и губами, а потом повернул и вошел туго и плотно, сладко и сильно сзади, Дарья Юдина молилась лишь об одном – как бы не заорать от наслаждения, что захлестывало ее дикой первобытной волной.

Здесь в этом пыльном музее, среди гипсовых масок горгон и вакханок.

С ним, с этим парнем с Востока… Незнакомым, чужим, преступным, опасным.

Невозможно противиться… не устоять…

После стольких лет воздержания она чувствовала себя настоящей шлюхой, которая забыла обо всем и никак не может остановиться, отдаваясь тому, кто имел смелость вот так взять ее – без церемоний, дерзко, как приз, как трофей.

Юсуф повернул ее, обнял сильно, нежно, прижал к себе, терзая поцелуями-укусами ее лицо, шею и грудь, прикрытую смятой потной блузкой. Она обвила его шею руками и неистово задвигала бедрами. Она хотела еще.

– Мы сейчас с вами направляемся в отдел Древнего Востока, в хранилище, где с уникальной коллекцией, недавно поступившей в дар нашему музею от частного лица, работает куратор Олег Олегович Гайкин, профессор, автор многочисленных публикаций по истории Древнего Египта.

Менеджер Кристина повествовала все это голосом типичного экскурсовода, ведя их через Античный зал к служебной лестнице. Катя заметила на стене у дверей план расположения залов первого этажа. Но в тот момент эта деталь не показалась ей важной.

Все эти залы они с Анфисой обойдут, осмотрят и сфотографируют позже. Вся ночь впереди. А пока такая небывалая удача, такое приключение – увидеть «Проклятую коллекцию», которая еще не выставлялась.

И название-то какое интригующее, со зловещинкой! Такое многозначительное и грозное.

– А кто подарил «Проклятую коллекцию» музею? – Анфиса снимала Кристину на цифровую камеру, переключившись в режим видеосъемки.

– Имя мы пока держим в тайне. Таково пожелание самого дарителя.

Катя в тот момент подумала: а вот это ты неправду говоришь, по голосу ясно, что ложь. Но опять же не придала этому значения. Какая разница, кто даритель? Главное, что они сейчас увидят сами предметы, артефакты!

По лестнице они спустились на три пролета и попали… ну, наверное, совсем уже в настоящее Нижнее царство.

– Тут у нас служебные помещения. Вот наша гордость – научная библиотека и отдел рукописей, а дальше отдел учета и планирования… подождите, дорогая, куда вы?

– Я хотела библиотеку сфотографировать, – Анфиса, что называется, «распылялась на атомы» на ходу – ей все, все хотелось сделать сразу, все увидеть – и «Проклятую коллекцию», и библиотеку, и хранилище, и…

– Тут отдел учета и планирования. И там работает сейчас комиссия… то есть экспертиза, проверка, мы не должны им мешать, – Кристина преградила Анфисе путь к дверям кабинета. – Мы идем с вами в отдел Древнего Востока.

– Анфис, уймись, мы потом все посмотрим, – Катя дернула подружку за рукав.

Анфиса выключила камеру. В отличие от Кати, одевшейся в музей официально и лишь позже планировавшей переодеться где-нибудь в туалете в джинсы и футболку (для ночной экскурсии), Анфиса нарядилась сразу «по-рабочему» – в необъятные брюки цвета хаки со множеством карманов, хлопковый свитер и настоящий «корреспондентский» жилет тоже с карманами и бесчисленным количеством молний и кнопок.

Так с пока что выключенной камерой они прошли еще какими-то коридорами – довольно мрачными, выкрашенными темно-оливковой краской, с переплетением кабеля на потолке, с большими металлическими шкафами с надписью «Высокое напряжение». На стенах были вмонтированы какие-то датчики – судя по всему, влажности и климат-контроля.

– Вот тут у нас хранилище и научные кабинеты сотрудников, – известила Кристина. – Заметили, наверное, какой здесь воздух. Тут специально поддерживается определенная температура, потому что предметы порой очень хрупкие, подверженные малейшим изменениям в окружающей среде, чрезвычайно чувствительные. Такие, как древние папирусы и…

– И мумии, да? – перебила Анфиса. – У вас, наверное, мумий до черта в запасниках!

– А там что? – поинтересовалась Катя, кивнув на двери в конце коридора – прямо сейфовые на вид.

– Там спецхранилище. Это для особо ценных артефактов.

– Как в банке, – сказала Катя.

– Так и строилось, так и планировалось. Как в банке, – Кристина свернула по коридору и открыла без стука дверь в один из кабинетов.

Они попали в просторную комнату, почти зал. Очень старый, с лепниной, обшитый дубовыми панелями. Катя сразу поняла, декор этого зала – матовые светильники под высоким потолком, огромные шкафы, до самого верха заставленные, забитые чем-то, что еще предстоит тщательно рассмотреть, – фигурками, сосудами, сколами камней, черепками, массивные столы, тоже из темного дуба – все это ровесники музея с его столетней историей.

Зал осмотра коллекций проектировался и задумывался как сердце хранилищ музея.

Но в большом помещении нашлось место и для новых современных предметов – компьютеров на столах, принтера, электронных микроскопов и какого-то белого агрегата в углу, смахивающего на барокамеру.

– Ой, а что это? – спросила Катя.

– Это сканер, тихо, не шумите, я хотела вам сказать…

– А я знаю, для чего этот сканер, – Анфиса уже снова включила камеру и фотографировала агрегат. – Им мумии просвечивают! И саркофаги, и вообще все погребальное. Ищут золотые вещи и украшения, в которых древних покойников хоронили.

– Говорите тихо, – в свою очередь оборвала ее Кристина. – Я хотела вам сказать… предупредить, что Олег… Олег Олегович человек своеобразный. И он не любит праздных посетителей и любопытных. Он очень серьезно относится к своей работе и… Вы вообще тут поменьше говорите, я с ним буду беседовать, а вы фотографируйте. Я с ним все улажу. Олег! Олег Олегович, вы где? К вам тут гости пришли.

В роли профессора-куратора ей представился… вспомнился тот самый импозантный старик с тростью, что сидел у мраморной лестницы, у ажурной решетки. Нет, то билетер-контролер, а профессор-куратор отдела Древнего Востока…

В дальнем конце зала снова зашумела вода – кто-то открыл кран над раковиной.

И тут Катя почувствовала… нет, ей показалось – чей-то взгляд – пристальный, настороженный и недобрый словно царапнул по ней… да, словно царапнули когтями… мурашки по коже…

Катя оглянулась – Анфиса с упоением фотографирует сканер. Кристина идет по залу туда, вглубь, пробираясь между дубовыми столами, заваленными, заставленными, как и шкафы, большими деревянными ящиками, крышки которых лежат тут же на полу, усеянном стружками и упаковочным материалом.

Свет матовых светильников под потолком не яркий. А над одним столом горит мощный софит. Но по углам… по углам, между шкафами сгустились тени.

Кто же это смотрел сейчас…

Катя повернулась на триста шестьдесят градусов, топчась на свободном пятачке между столами.

Ей вообразилось, что вот сейчас она увидит там, за спиной, древний саркофаг, расписанный иероглифами в форме человеческой фигуры, прислоненный к стене. И крышка саркофага медленно, очень медленно открывается и…

Но в зале не было никаких египетских саркофагов, прислоненных к стенам.

Кто же смотрел? Никто. Ей просто померещилось.

В дальнем конце зала, вытирая на ходу руки розовым махровым полотенцем, появился высокий мужчина в неброском костюме. Блондин кудрявый. Тот самый, которого Катя уже видела с Кристиной в коридоре.

Надо же… А Кристина и бровью не повела, когда Виктория Феофилактовна представила ей Катю. Возможно, просто не запомнила в горячке ссоры с этим вот… с куратором отдела Древнего Востока.

– Добрый вечер, – сказал Олег Гайкин. – Но тут служебные помещения, тут не место для экскурсий.

– Это не на экскурсию к тебе… к вам пришли. Это для фотосъемки.

– Пресса? Ты что, разрешила допустить сюда прессу?

Кристина при «чужих» старалась держаться официального тона. А вот Гайкин сразу дал понять, что они с менеджером Кристиной… в общем, в иной ситуации Катя сочла бы себя и Анфису (памятуя о той сцене в коридоре между этой парочкой) лишними. Но ведь они по делу!

– Это не пресса, это в рамках большой фотовыставки к столетию музея. Возможно, фотографии мы поместим в залах среди экспонатов, я еще думаю над этим проектом.

Услышав это от менеджера Кристины, Анфиса буквально подпрыгнула: как, выставлять свои снимки тут, в музее!

– Сегодняшний день музея, наша работа, наши сотрудники, наши коллекции – все это интересно, – Кристина подошла к Олегу Гайкину. – Вообще вся эта наша внутренняя кухня. Наша жизнь. Я сколько раз просила вас вести свой блог в Интернете, как куратора отдела Древнего Востока. Но вы… ты этого не хочешь. Ты вечно занят. Тебе не до блогов. И в результате я решила сама начать вести этот блог. И для начала мы разместим там эти вот отличные снимки. Вы поделитесь с нами, правда? Ведь у вас в камере флеш-карта, вы мне потом дадите все скачать.

– Ну конечно, берите это и в блог тоже, – Анфиса, которую, как морковкой… нет, сладчайшей конфетой поманили перспективой выставки своих фоторабот в залах музея, уже соглашалась на все. – А какой это блог?

– Типа интернет-дневника. У нас тут много чего интересного на нашей музейной кухне. И сайт у нас хороший, но там все как-то застыло, слишком уж официально. Мы должны привлекать посетителей, молодежь, спонсоров, тех, кто интересуется наукой. Это популярность, это дополнительные деньги, наконец. Я вот видела блоги кураторов музея Манчестера, они там каждый шаг в своих исследованиях популяризируют, фотографируют на телефон и выкладывают в блог в Интернете. И посещаемость там растет, и фонды пополняются, и… вообще англичане знают толк в пропаганде музейного дела.

– Ри, мне надо работать. Не читай тут лекцию о пользе интернет-технологий, – сказал Олег Гайкин. – Девушки, великодушно извините, но вам здесь нельзя находиться.

– Они пришли со мной, и они будут снимать тебя во время работы с экспонатами коллекции, – сказала Кристина. – Это не моя прихоть. Это приказ.

– Сам знаешь. Ее. Непосредственное распоряжение.

– Ты же сама говорила – она закоснела в своих привычках и предрассудках. Она бесконечно устарела.

– На этот раз она прислушалась к моим доводам. Будет очень полезно для музея уже сейчас заявить, что коллекция Саддыкова – наше приобретение, наше достояние и наша гордость. И мы придадим факт приобретения коллекции широкой огласке через те снимки, которые сейчас будут сделаны.

Из всего этого разговора… почти перепалки – вежливой, но все же перепалки, Катя поняла: говорят они о Виктории Феофилактовне. Причем Кристина, или Ри, как он ее именует, подает некоторые факты как-то по-своему, переиначивая их «на себя». К тому же и фамилия дарителя всплыла. Саддыков… что-то восточное… и словно она, Катя, уже когда-то слышала эту фамилию… но нет, сейчас не вспомнить.

– Но у коллекции ведь и другое название – «Проклятая коллекция»! – выпалила Анфиса. Ей не терпелось начать сам процесс съемки.

– Да, это, так сказать, историческое название, – ответил Олег Гайкин.

Катя разглядывала его украдкой. После той любовной ссоры (конечно, любовной, а какой же еще?) в коридоре он, кажется, тоже ее «не узнал», а может, делал вид, что не узнал. Мало ли кто проходит мимо, когда куратор отдела Древнего Востока выясняет отношения с менеджером музея!

Олег Гайкин – мужчина из породы тех, кто определенно нравится женщинам своим ростом – почти гренадерским, своей статью, своими манерами, своей интеллигентностью. Надо же, какие импозантные мужчины работают в музеях… Хранятся, так сказать, от глаз посторонних в музейных запасниках.

– Мы сгораем от любопытства, – Анфиса нацелила на Гайкина камеру. – Почему коллекция называется «Проклятой»?

– Ну, так уж повелось, – он пошел по длинному узкому проходу между ящиками в центр зала к столу, освещенному мощным софитом. – Впервые это собрание было предъявлено миру в июле 1914 года французским египтологом Шало. И почти сразу он был убит неизвестными по пути в Гизу. Потом коллекцию приобрел Энвер-паша, турецкий наместник. Началась Первая мировая война, и стало не до исторических древностей. Энвер-паша так и владел коллекцией. Он продал ее незадолго до смерти, и коллекция позже сменила много хозяев. Она покинула пределы Египта и кочевала с аукциона на аукцион, от одного покупателя к другому, нигде особо долго не задерживаясь.

– Почему? – спросила Катя.

– Как-то так вышло, что многие из тех, кто приобретал ее, вскоре умирали.

– Это легенда или правда?

– Это легенда, – ответил Олег Гайкин. – Но репутацию она этому собранию создала весьма мрачную. Много шума наделала смерть короля Египта Фарука. Он купил коллекцию, какое-то время, очень недолгое, владел ею, потом продал из-за долгов. И через месяц умер на Ривьере в возрасте всего сорока пяти лет. После этого прежнее наименование коллекции – собрание Шало – окончательно и в прессе и в официальных документах изменилось. Ее стали называть «Проклятая коллекция».

– А кто еще был ее владельцем? – спросила Катя.

– Сын миллиардера Онассиса, например.

– Он ведь на самолете разбился! – Анфиса снимала профессора Гайкина. – А еще кто?

– Еще очень известная в Египте певица, исполнительница национальных песен, ее звали Египетский Соловей, – это сказала Кристина. – Потом коллекцию уже приобретали лишь банки и коллекционеры, собрание переходило из рук в руки.

– Это из-за короля Фарука она проклятая, да? Королевское проклятие? – Анфиса оглядывала ящики с жадностью первооткрывателя.

– Не совсем. Видите ли, коллекция формировалась в течение почти полувека, каждый из владельцев добавлял какие-то артефакты. Например, благодаря Энвер-паше, который, кстати, благополучно дожил до весьма преклонных лет, владея коллекцией, мы имеем замечательное собрание скарабеев – ювелирную, так сказать, часть, – Гайкин остановился у стола, освещенного софитом. – Но основу всегда составляли артефакты, найденные египтологом Шало в ходе раскопок холма Телль-Баста, где в древности находился город Бубастис, описанный историком Геродотом, лично посетившим знаменитый на весь Древний мир тамошний храм богини Бастет. Раскопки там продолжаются по сей день, и прежние владельцы коллекции приобретали артефакты, найденные в тех местах. Если уж следовать этой мрачной легенде, так сказать, до конца, то логично предположить, что мы имеем дело не с королевским проклятием, а с древним храмовым проклятием. Потому что то, что составляет сейчас гордость и основу собрания – в прошлом имущество храма, и оно принадлежало богине Бастет.

– Хотелось бы взглянуть на вашу богиню. Египетские боги, они ведь чудные, – Анфиса болтала, продолжая снимать Гайкина – непрерывная фотосессия, так это она называла. – Парень с головой сокола, и еще, я видела в Каирском музее, такой страхолюд с башкой крокодила. Это все, наверное, были ритуальные маски. Жрец надевал на себя маску тотемного животного и исполнял роль бога в мистериях, я права?

Катя поразилась: как это все хранится в светлых Анфискиных мозгах и вот так потом высыпается из них, точно горох? Все же эрудиция у нее что надо!

– Вот, пожалуйста, любуйтесь. Лот номер 78. Фигурка богини Бастет. Бронза. Двадцать пятая династия.

Они все посмотрели туда, куда указывал Гайкин на соседний стол, освобожденный от всех нагромождений. В середине этакий большой колпак из стекла, поставленный прямо на крышку стола. А под ним маленькая фигурка из бронзы на каменном постаменте.

– Богиня-кошка Бастет, – сказала Кристина. – Боже правый, двадцать пятая династия!

Анфиса ринулась первой. Катя медленно подошла к столу. Изящнейшая статуэтка из бронзы тонкой стройной обнаженной женщины с узкими бедрами, маленькой грудью, длинной шеей и головой кошки. Поразительный натурализм деталей. Выражение миндалевидных кошачьих глаз странное… словно эта кошка… эта женщина улыбается – вот так глазами и кошачьей пастью.

– Богиня-кошка, – Катя наклонилась к стеклянному колпаку. – Надо же, она кошка… Это что же, был храм кошек? Священных животных в Египте?

Олег Гайкин кивнул. Анфиса вытащила вторую камеру. Начала снимать.

– Египтяне кошек хоронили, как людей, мумифицировали. А мумии у вас тут есть в коллекции? – спросила она.

– Семнадцать артефактов – мумии кошек с храмового кладбища холма Телль-Баста, – ответил Олег Гайкин.

– А у меня тоже вопрос, – Катя обернулась к нему.

– Да? Что вас интересует?

– Ваш даритель, ну тот, кто подарил эту коллекцию музею, владелец, он жив-здоров?

– К сожалению, не здоров и не жив, – за Гайкина ответила Кристина. – Он умер. Музей получил «Проклятую коллекцию» в дар по завещанию.

– Это лишний раз подтверждает точность названия коллекции – «Проклятая», – Катя отошла от стола с фигуркой. – Нельзя просто так взять и ограбить храм, забрав оттуда храмовые сокровища, ведь правда? Вы вот египтолог, вы как считаете? Разве допустимо рыться в могилах, выкапывать мертвых – эти мумии, они же мертвецы, они были похоронены.

– Никто не грабил храмы. Не передергивайте. Это вы меня подначиваете, да? – Гайкин посмотрел на Катю в упор. – Вообще у названия этой коллекции много значений. Смерть – да… владельцы умирали, это факт. Но все люди смертны. Эта коллекция… она уникальна. И по своему влиянию на науку тоже, на весь процесс изучения Египта. «Проклятая коллекция» – явление в истории и в египтологии. Она всегда являет некие знаки.

– Как это понять – знаки?

– Как это? – Кате было любопытно, но и только. Этот треп о египетских древностях…

– Ну, например, та покойная певица, Соловей Египта, она всегда была очень тучной особой, обожала поесть. И вот она купила в Швейцарии эту коллекцию. И почти сразу же, на следующий день, легла в клинику для похудения. Начала горстями принимать снижающие вес таблетки, села на строжайшую диету. В результате скоропостижно скончалась. А до этого сорок лет жила себе спокойно, была обаятельной толстухой.

Катя заметила, что Гайкин, говоря все это, смотрит на полную Анфису. Отчего-то взгляд его… этого симпатичного, в общем-то, мужчины – молодого, видного собой, не понравился Кате.

Но Анфиса ничего не заметила, даже, кажется, не слышала – она снимала фигурку богини-кошки!

– Коллекция, если опять-таки следовать логике легенды, оказывает влияние на людей и окружающий мир. А смерть – это самое сильное воздействие, окончательное, так сказать, – Гайкин достал из ящика хлопковые перчатки.

– Бастет была божеством только кошек, священных животных? – спросила Катя.

– Не только. Кошка в Египте символ плодородия, это женское божество. Бастет олицетворяла собой секс и одновременно материнство. Для нас это странно – такое сочетание, а египтяне все смешивали, как оно и есть в жизни. Секс, постель, могучие силы плоти и материнство, деторождение. Бастет даровала детей и легкие роды женщинам. Ей поклонялись так же ревностно, как богу солнца Ра.

Кристина обошла стол, над которым горел мощный софит, и встала напротив Гайкина.

– Ну что, Олег, вы… ты нам что-нибудь покажешь интересное? – спросила она весьма сухо.

Катя поняла – ей не нравится, что Гайкин так охотно (а ведь не хотел сначала, прочь гнал) беседует с ними.

– Ты ведь, кажется, хотел заняться номером первым? – продолжала Кристина. – Это просто отлично. Получатся прекрасные фотографии для нашей будущей выставки.

Катя оглядела огромный стол. На одном конце притулились ноутбук, кипа бумаг, пластиковые папки со скоросшивателем, но все это сдвинуто, чтобы освободить место…

Под софитом на столе – нечто, прикрытое тканью из льна. Какой-то продолговатый предмет. Не слишком большой. Но и не маленький.

Олег Гайкин осторожно убрал ткань.

На столе – прямоугольный ящичек из полированного дерева.

– Это так называемый номер первый «Проклятой коллекции», – сказал он. – Саркофаг всегда отсутствовал, с самого начала. Так что сказать, кто перед нами… точнее, что это такое, мы не можем. Версий много. На протяжении полувека именно лот номер первый обрастал немыслимым количеством слухов и предположений. Одно установлено точно – это артефакт эпохи Птолемеев, то есть, по меркам Египта не слишком древний. Обнаружен в ходе раскопок все там же, на священном кладбище холма Телль-Баста. Там хоронили храмовых кошек и людей тоже, которые служили храму. Там нет четкой границы между захоронениями.

Он снял крышку полированного дерева.

Внутри – льняная ткань, древесные стружки и сухие листья какого-то растения.

– Учтите, мы с вами не первопроходцы, – сказал Олег Гайкин. – Коллекция постоянно переходила из рук в руки. Артефакты распаковывали, осматривали, затем снова паковали в ящики. Так что и номер первый десятки раз извлекали отсюда, осматривали, изучали.

Он наклонился над странным ящиком. Анфиса грудью сунулась вперед с камерой.

Катя тоже подвинулась ближе, но внезапно…

Нет, тут никого нет.

– Ри, расстели покров, – попросил Олег Гайкин.

Кристина подошла и аккуратно постелила на стол рядом с ящиком льняную ткань.

Гайкин засунул обе руки в ящик и извлек из стружек и сухих листьев…

Кате показалось, что это какой-то сверток. Нет, ворох лент – желтых, полуистлевших, пропитанных бальзамической смолой.

– Мумия? – ахнула Анфиса. – Это настоящая мумия, да?

– Это необычная мумия, – Гайкин уложил сверток на специальную подставку, которую Кристина быстро поставила на ткань.

Медленно, очень медленно, осторожными движениями он начал раскрывать сверток, словно это был драгоценный бутон.

Что-то сморщенное, черное, с запавшими глазницами и свалявшейся короткой шерстью…

Голый оскаленный череп, обтянутый ссохшейся кожей.

– Кошка, это же кошка! Мумия! – Анфиса щелкала камерой.

Гайкин ничего не ответил, он продолжал очень осторожно раскрывать сверток дальше. Кристина, словно хирургу, подала ему пинцет и зажим для тканей.

Из вороха погребальных бинтов появилась… рука. Почти что скелет, тоже обтянутый иссохшей кожей. Туловище. Вторая рука. Скрюченные крохотные пальцы.

Руки и туловище человека. Маленького человека.

Изуродованная смертным оскалом пасть с крохотными зубами.

Катя… она отпрянула от стола. У нее внезапно потемнело в глазах.

– Что это такое? – хрипло спросила Анфиса.

От неожиданности она даже опустила камеру, уставившись на маленькое чудовище, которое предстало их взору в погребальных бинтах.

– Это номер первый «Проклятой коллекции». Возможно, из-за этого существа коллекция лишь добавила себе зловещей славы, – Олег Гайкин распрямился. – Никогда прежде ничего подобного во время раскопок не находили. Мумия совершенно уникальна. Не пугайтесь, это не какой-то там монстр, мутант. Это совмещенная мумия.

– Как это – совмещенная? – спросила Катя.

Тьма в глазах растаяла, но… Пришлось даже опереться на крышку стола. Колени подгибались. Нет, не от страха, от какого-то иного чувства, словно слабость разлилась по всему телу, лишая воли и сил.

– Голова бесспорно кошки, и взята она от животного. А вот тело девочки возраста примерно около двух лет. У ребенка удалили голову и во время процесса бальзамирования пришили к телу голову животного. Швы отчетливо просматриваются на коже под бинтами. Это впервые было установлено еще в восьмидесятых годах, когда мумию впервые подвергли сканированию.

– Но зачем это сделали? Жуть какая – отрезать голову ребенку. И кто, кто до такого додумался? – Анфиса снова нацелила камеру на лот номер первый.

– Ну, с вопросом кто – легче всего, – Олег Гайкин рассматривал кисть мумифицированной руки. – Те, кто занимался бальзамированием и похоронами. Скорее всего жрецы храма богини Бастет. Если бы была обнаружена гробница… но ничего такого не нашли. Не было ни украшений, ни саркофага. Все затерялось во времени. Возможно, гробница все же имелась, но ее разграбили еще в глубокой древности. Эту вот причудливую мумию перезахоронили на кошачьем кладбище. Вопрос ЗАЧЕМ породил десятки версий и у египтологов, и у коллекционеров. Возможно, это был какой-то ритуал, связанный с культом плодородия и деторождения.

– Этот вот ужас связан с культом деторождения? – спросила Катя.

– Для египтян это не ужас. Это воплощение богини Бастет. Не статуя, а живой… точнее, погребальный объект культа. Некий фетиш. Но это не принесение девочки в жертву, они не практиковали человеческих жертвоприношений. Возможно, это некий знак.

– Мумия-оберег, получившая по верованиям жрецов часть силы богини Бастет. Ей молились о легких родах и защите детей от болезней и смерти. Ведь нет ничего страшнее, чем гибель маленького ребенка.

– Кошке ведь тоже отрезали голову, – произнесла Кристина.

Она смотрела на номер первый.

– Что, Ри? – Олег повернулся к Кристине.

– Обезглавить два трупа – ребенка и животного, чтобы в результате получить одну мумию, – сказала она. – Да, этот артефакт станет бесспорным гвоздем всей коллекции. Надо подумать, как его разместить в экспозиции. Чтобы это не слишком пугало и шокировало слабонервных. И необходимо составить пояснительную аннотацию с изложением хотя бы двух-трех версий о том, для чего все же они сотворили такое в эпоху Птолемеев.

Олег Гайкин кивнул. Анфиса продолжала фотографировать, как одержимая. Катя… она пожалела о том, что хранилище лишено окон. Глоток свежего воздуха сейчас ей бы не помешал.

Еще около часа они провели в хранилище, наблюдая, как Олег Гайкин работает с лотом первым, совмещенной мумией.

Потом Анфиса, вроде бы никак внешне не выказывавшая никаких признаков упадка духа, шепнула на ухо Кате:

– Надо убираться отсюда, а то меня сейчас стошнит.

Менеджер Кристина, наверное, все поняла без их просьб, потому что сказала:

– Если вы насладились зрелищем и закончили фотографировать, мы можем оставить профессора. Ему нужно работать, не станем ему больше мешать.

Тут она вежливо извинилась, сказала, что у нее куча дел в связи с репетицией ночи музеев, радушно посоветовала им «побродить по залам и сделать отличные снимки».

Когда они остались одни, Катя оперлась о перила лестницы.

– Отошла? – спросила она Анфису.

– Ох, да. Вроде сначала ничего. Даже любопытно. Но когда он там стал ее щупать, эту совмещенную мумию, пинцетом что-то ковырять… и когда он к микроскопу с этим пошел… Не знаю, я как-то аж вспотела вся, – Анфиса промокнула лоб бумажным носовым платком. – Прямо холодный пот меня прошиб. Как он там только не рехнется с этими своими мумиями? Ведь он один в том зале. А время уже… Катя, время-то к полуночи!

Захрустела, оглянула парадную лестницу – золотистые колонны, бежевая ковровая дорожка с алой полосой. Свет на втором этаже притушен. И никого на всем этом огромном пространстве.

– Эге-гей! – Анфиса тихо воскликнула: – Кать, мы же тут одни! Ну вот, и начинается наша музейная ночь. А та жуть… и эта «Проклятая коллекция»… Кать, да я такие снимочки сделала – пальчики оближешь! И, конечно, когда они выставят все эти свои артефакты здесь, да тут очереди будут от метро, как тогда, на Золото Трои в первые месяцы. А я… то есть мы, мы с тобой первые все это увидели и сняли!

Кате хотелось сказать, что из всей «Проклятой коллекции» они пока что увидели всего два артефакта. Но она и тут промолчала. У Анфисы резко улучшилось настроение. Она – художник по жизни, она подвержена вот таким эмоциональным перепадам.

– Ладно, мне надо переодеться в джинсы, – сказала Катя, – и айда бродить по залам.

В туалете музея она спокойно переоделась – джинсы, балетки, футболка. Костюм спрятала в приготовленный пластиковый мешок и вместе с другими вещами решила оставить в гардеробе.

Гардероб пуст. Пост у выхода, где днем стоит полицейский – тоже. Двери закрыты. Над дверями – камера наблюдения.

Катя отсалютовала камере и показала – вот, я оставляю тут наши вещи – сумки и свой деловой костюм. Вот вешаю пластиковый чехол с ним на вешалку.

А затем они с Анфисой двинулись в поход. Медленно, под аккомпанемент громкой связи из динамиков – в музее шла проверка охранных систем и систем освещения залов. Сотрудники-невидимки, оставшиеся дежурить в ночь репетиции, переговаривались. Треск раций – у охранников, голоса, как эхо…

– Они хотят создать тут под занавес в ночь музеев полную иллюзию, что посетители одни. Но здесь будут только экскурсии по записи. Я в Интернете смотрела, они уже почти закрывают листы – столько желающих, – Анфиса нацеливалась камерой то туда, то сюда.

Они вошли в Античный зал. Он был освещен полностью. Головы Быков отбрасывали рогатые тени на стены. Анфиса фотографировала портик храма Эрехтейона. Катя медленно бродила среди статуй.

Кондиционеры под потолком струили прохладный воздух.

Катя села на банкетку.

Ну вот, ну вот… ночь в музее…

И они действительно смотрят на нас – все эти античные герои с фризов Парфенона.

Но как холоден, как равнодушен их взгляд. Они словно спрашивают – зачем вы здесь?

Вам мало дня? Ночью тут своя особая жизнь. И чужим – тут не место.

– Классно! Просто классно, и все равно не по себе как-то, – Анфиса опустила камеру. – Это потому что у всех этих статуй словно нет глаз. Точнее, глаза есть, но они… я вот читала, в Элладе в храмах статуи раскрашивали, придавали лицам выражение. И правильно делали!

Они двинулись дальше по залам огромного музея.

У закрытых дверей зала Золото Трои стояли двое охранников с рациями и разговаривали с кем-то, кто, видимо, давал им какие-то указания.

Охранники кивнули Кате и Анфисе и показали – проходите дальше по залам экспозиции.

Катя и Анфиса повиновались беспрекословно и попали в знаменитый Итальянский дворик. У входа в зал искусства Средних веков Катя увидела двух женщин – смотрителей музея и менеджера Кристину. Та помахала им рукой, но подходить не стала, переговорила со смотрителями и куда-то ушла. Смотрители тоже скрылись в залах искусства Средних веков.

А Итальянский дворик остался целиком в распоряжении Кати и Анфисы.

Анфиса долго и вдохновенно фотографировала копию Давида Микеланджело. Причем выбирала для съемки совершенно невообразимые ракурсы. В конце концов она даже улеглась с цифровой камерой на мраморный пол.

Катя кружилась в танце вокруг конных статуй. Потом ей вспомнилось, как в фильме «Старики-разбойники» вот такой же конный рыцарь, точнее бронзовый конь, дает копытом под зад заплутавшему в музее ночью персонажу то ли Никулина, то ли Евстигнеева.

– Всегда мечтала очутиться здесь… одна… И раз, два, три, и раз два, три, – Катя кружилась в вальсе вокруг конников. – Синьоры, мы тут немножко бесимся, но вы уж простите нас… у вас вечность впереди, а у нас только эта ночь… Я в этот музей приходила еще школьницей, нет, еще дошкольницей, а вы все как стояли тут, так и стоите… И вы совсем не постарели, совсем не изменились, синьоры мои. Может, лишь бронза чуть позеленела.

Она остановилась. Итальянский дворик теперь сам кружился вокруг нее. Все эти флорентийские чудеса… Но нет, далеко вам до чудес тех… которые мы только что видели там, в Нижнем царстве.

– Знаешь, куда я хочу теперь? – спросила Анфиса.

– Туда же, куда и я.

– Вот! Вот почему жуткое всегда манит больше, чем красота?

– Там не так уж и жутко, Анфиса.

– Там же мумии! – Анфиса сняла Катю на фоне Итальянского дворика. – Айда в Египетский зал!

И они снова отправились по музею в Египетский зал, с которого и началось их путешествие, когда Виктория Феофилактовна разрешила им увидеть «Проклятую коллекцию».

Из которой они узрели лишь два артефакта. Лот номер первый не то чтобы напугал всерьез, но оставил в душе какой-то нехороший, недобрый…

Они вошли в Египетский зал, и Ладья Вечности из смерти в жизнь…

Она возникла лишь на мгновение в музейном освещении, каком-то необычном – тусклом, ночном.

А потом свет потух. И послышались женские голоса:

– Ну, вот, опять двадцать пять!

– Нет, тут действительно что-то с проводкой серьезное.

– Но электрик ведь чинил сегодня днем.

– Значит, так починил, значит, такой электрик. Этот мальчишка безрукий…

Катя узнала говоривших по голосам – две смотрительницы залов: эта колоритная Василиса Одоевцева и ее напарница пожилая… как ее имя-отчество… Василиса, конечно, тоже пожилая, но она такая… такая… просто Клеопатра в своем парике цвета воронова крыла.

– Эй, кто здесь? – тревожно спросила Арина Павловна Шумякова.

– Простите, это мы, мы вас тут сегодня фотографировали, – отозвалась Катя.

– А, девочки… а то я вижу силуэты на фоне двери. Стойте там, а то налетите, не дай бог, на какую-нибудь витрину. Слушай, Вась, эй, Вася, ты где?

– Тут, я пытаюсь по аварийке дозвониться. У них там занято, – Василиса ответила откуда-то из темноты.

– Система сбои дает. Но у нас здесь вообще что-то со светом всю неделю, – Арина Павловна Шумякова, судя по голосу, шла к двери. – А сигнализация?

– Хоть это хорошо. Вот что, я спущусь вниз, кого-нибудь найду на пульте, скажу, что мы тут во мраке.

– Лучше на пульт позвонить, ты что, служанка, им бегать?

– Ну да, конечно, сейчас я позвоню.

– Вась, это же внутренний номер.

– Ах, правда, я совсем в этом не разбираюсь, во всех этих чертовых кнопках.

– Я пошла вниз. Девушки, вам лучше перейти в другой зал, у нас опять ЧП со светом.

Катя и Анфиса послушно повернули назад. Через минуту на свет из тьмы вышла и Арина Павловна Шумякова.

– А вы куда сейчас? – спросил ее Анфиса, нацеливая на нее камеру.

– К техникам и на пульт.

– Рядом с библиотекой.

– И там ведь хранилище рядом, да?

Катя взглянула на Анфису. Вот так! А всего час назад она вылетела оттуда, как пробка из бутылки.

А теперь снова ее туда тянет, как магнитом. Как и к мумиям и чудесам Египетского зала, который для осмотра и съемки сейчас недоступен.

– Ой, а можно мы с вами вниз? – Катя решила прийти на помощь подруге и уговорить эту музейную воблу…

– Да, пожалуйста, Виктория Феофилактовна просила вам содействовать в вашей работе здесь, только что для вас интересного у наших техников?

– Тут все, все у вас интересно, – заверила ее Катя.

Никакие техники их с Анфисой, естественно, не интересовали. Но там ведь недалеко этот зал с матовыми светильниками, шкафами до потолка и тенями в нишах между шкафов. И ящиками, и тем, что из ящиков уже извлечено и покоится на столе под светом софита. Можно опять туда заглянуть под каким-то предлогом. Хоть и жутко там, но как эта жуть снова манит…

И они двинулись по служебному коридору, а потом свернули. Арина Павловна открыла дверь на служебную лестницу. Они начали спускаться, Катя, по своему обыкновению, очень быстро, вприпрыжку, оставив Анфису и запыхавшуюся Арину Павловну позади, и в это мгновение…

Тьма. Свет погас и на лестнице.

– Ой, – пискнула Анфиса, – тут ничего не видно, как в…

Она побоялась уточнить.

– Девушка, вы уже спустились? Там дверь в коридор, дверь, которая на лестнице, откройте ее, может, в той секции свет есть. А то мы здесь рискуем шею сломать, – Арина Павловна спускалась.

Катя на ощупь нашла дверь и ручку двери, толкнула.

– Я не могу открыть.

– Но эта дверь на лестницу не запирается.

– Здесь не заперто, но что-то мешает. Сейчас попробую, надо сильнее толкнуть дверь.

Катя налегла плечом в кромешной тьме.

– Ой, ой, я лечу, держите меня айййййййййййй!

Анфиса, в этой кромешной тьме оступившаяся на лестнице, полетела вниз стремительно и неудержимо и всей своей мягкой увесистой тушкой сбила Катю с ног.

– Вот так грохнулись, Кать, ты как?

– Что у вас случилось, я уже иду, я тут, вам помочь? – Голос Арины Павловны.

– Кать, прости, я не хотела, я через ступеньку шагнула… Ой, моя нога…

– Анфис, подожди, тут что-то…

Катя ощутила что-то твердое, пошарила рукой и отдернула, ей показалось – шерсть! Нет, волосы и что-то липкое…

Это жуткое прикосновение во тьме…

Рука Кати наткнулась на чью-то руку.

– Тут кто-то есть! – завопила и Анфиса. – Ой, пожалуйста, включите свет!!

Во тьме, словно из ниоткуда, возникло желтое пятно. Свет карманного фонаря резанул, как бритвой.

Катя прикрыла глаза рукой.

Ослепленная, она не видела, кто направил на нее фонарь. Кто явился на вопль Анфисы из тьмы.

Ладонь чем-то измазана… черным… нет, красным…

Пятно фонаря дернулось вбок, поползло по полу.

В желтом гнойном свете появились ноги в туфлях на высоких каблуках, раскинутые руки, растрепанные волосы.

Женщина ничком, уткнувшаяся лицом в пол.

– Сколько тут крови, – ахнула потрясенная Арина Павловна. – Да опусти же ты свой фонарь, наконец! Надо свет наладить! И сообщить… позвать охрану. Она же мертвая!

Есть вещи, которые случаются с вами, но верить в них трудно. Вы спускаетесь по лестнице – самое обычное дело. Гаснет свет, потому что в музее не все ладно с электричеством.

Вы открываете дверь на лестницу, чтобы впустить в эту первобытную тьму, разом обрушившуюся на вас лавиной, хоть немного света.

Но свет отсутствует.

Внезапно вы падаете на что-то.

И вы кричите от страха.

И включают наконец свет в этой секции музея.

И на ваших руках – кровь.

И они… все они, кто прибежал, смотрят на вас, как на зачумленную.

Потому что вы – в крови. И тело на полу у ваших ног.

И тут вызывают полицию.

И полиция приезжает среди ночи в музей на Волхонке.

Так или примерно так, если не считать, что с вами в этот момент ваша подруга, тоже перепуганная насмерть и вся перемазанная кровью и еще чем-то… чем-то что даже хуже крови… И пожилая смотрительница музея, чьи руки трясутся, когда она пытается дать вам свой носовой платок.

И еще один человек. Вы его не знаете. Не видели никогда. Но он появился с фонарем из этой кромешной тьмы. И как раз оттуда, с той стороны коридора.

Когда по вызову прибежавших охранников в музей приехала полиция, Катя, Анфиса и Арина Павловна Шумякова сидели в комнате техников.

В коридоре дежурили охранники, чтобы к трупу никто не прикасался.

В музей на Волхонке приехали оперативно-следственная группа МУРа и из Следственного комитета. И Катя к великому своему облегчению увидела, что возглавляет эту внушительную бригаду сыщиков и криминалистов сам начальник МУРа полковник… нет, уже генерал Алексей Елистратов, как это и положено, по делам такой юрисдикции.

Шеф криминальной полиции Подмосковья полковник Федор Гущин – старинный приятель Елистратова еще по Высшей школе, обычно так говорил: «Сейчас позвоню Алешке, узнаю», если нужно было что-то узнать.

Катя с Елистратовым тоже встречалась, когда расследовались совместные дела.

Катя посмотрела на свои руки – охранники не позволили их даже вымыть. Это чтобы полиция видела, что и как.

Анфиса, сидящая рядом, боялась на себя в зеркало смотреть. Весь ее корреспондентский жилет спереди – бурый, и брюки тоже, и даже на объективе камеры кровь, потому что она камеру уронила прямо туда, на пол.

Катя посмотрела на часы – половина второго. Ночь в музее. Вот и дождались.

Катя подумала: о чем это я? Что за ерунда вертится в голове? Разве сейчас об этом надо?

Не об этом. А о чем?

– Извините, – Анфиса шепотом обратилась к Арине Павловне Шумяковой, сидевшей на стуле у стены. – Вы ее знаете?

– Кого? – тоже шепотом спросила Арина Павловна.

В комнате техников кроме них никого, можно говорить в полный голос, но они уже шептались как заговорщики.

– Эту женщину. Убитую. Она сотрудник музея, да?

– Нет, она не сотрудник музея. Она у нас всего несколько дней. Я ее видела в буфете вчера. У нас тут все шушукались… ну, наши бабы, мол, большая проверка…

Арина Павловна умолкла, многозначительно глянув на дверь, и не зря.

В комнату техников вошел оперативник МУРа.

– Вы, да, вы, вы ведь очевидец? – он обратился к Кате. – Пройдемте со мной. А вы, пожалуйста, подождите здесь, – он жестом осадил начавшую подниматься со стула Анфису. – С вами позже будут беседовать.

Катя догадалась, куда ее «препровождают», – нет, пока еще не на казнь, очевидцев, даже с очевидными следами-уликами на одежде, ведут сначала на допрос к…

– Алексей Петрович, добрый вечер.

– Ночь на дворе. Меня с постели подняли вот. А я снотворное, между прочим, сегодня принял. Реланиум.

Начальник МУРа генерал Елистратов всегда нравился… или не нравился Кате тем, что он – полная противоположность полковнику Гущину, хоть и друг его по жизни.

– Это не снотворное, – сказала Катя. – Это мышцы расслаблять. У вас спина больная.

Даже поднятый по тревоге среди ночи с постели, подкрепленный таблетками, Елистратов одет просто с иголочки. Он маленького роста и похож на пингвина, даже ходит вперевалочку пингвиньей походкой. Но страшный щеголь и модник. В отличие от коллег-оперов, одевающихся в скучном офисном стиле и носящих в основном дешевые костюмы, он любит брендовую одежду и даже доходит до того, что по осени поверх черного пальто «Прада» наматывает на шею изящнейшим образом шерстяной синий шарф от Кензо.

Злые языки на Петровке, 38 и в министерстве поговаривают, что прежде Алексей Елистратов одевался вполне обычно, затрапезно. Но потом жена его вдруг стала очень богатой, купила два ресторана, завела в новом доме новомодные «европейские» порядки.

Однако все эти обстоятельства – и богатую жену тоже, коллеги Елистратову и на Петровке, и в министерстве прощают, потому что он профи высшего класса. И возглавляет столичный МУР вот уже много лет.

– Это я на тренажере перезанимался, – говорит маленький толстенький Елистратов. И потом уже совсем другим тоном: – Все-то вам известно, коллега из области. Так что тут произошло?

– Я так понимаю, что убийство.

– Да это я сам понял, потому и приехал и группу свою привез. Вы-то почему в таком виде? И эти ваши, которые с вами, две кекелки – на них тоже ведь следы крови.

Катя сразу обиделась, что он обозвал Анфису и эту музейщицу вот так пренебрежительно.

– Подозревайте нас в убийстве, если хотите, – сказала она сухо. – Если вам так легче работается.

– Капитан Петровская, доложите обстановку.

А вот это уже лучше. Катя вытянулась в струнку и начала свой доклад.

С самого начала, как они с Анфисой явились в музей на репетицию ночи музеев, как увязались за смотрительницей к техникам, и как свет погас. И как она дверь пыталась открыть, и как Анфиса, оступившись, сверзилась с лестницы и сбила ее с ног.

Последнее прозвучало как-то жалко…

Но Елистратов слушал очень внимательно и не перебивал.

– Так они тут в музее не знают, что вы сотрудник ГУВД, что вы из органов? – спросил он.

– Нет, я никому не говорила. Я здесь с подругой, она фотограф профессиональный. А на работе я взяла отгул.

– Чудненько, – Елистратов поскреб свой подбородок, покрытый сизым налетом щетины. Побриться перед срочным вызовом он, поднятый с постели, не успел. – А вот это может нам помочь.

– В чем помочь? – не поняла Катя.

– Однако обстоятельства таковы, что… ладно, эксперты сейчас вас осмотрят, возьмут образцы на анализ. И вашу одежду придется изъять. Таковы правила.

– Ладно, хорошо. У меня тут в гардеробе мой костюм, я для этой самой ночи в музее переоделась.

– Вот как? Вы взяли с собой другую одежду? Планировали переодеваться? А для чего?

Тон Елистратова снова изменился. После «чудненько» – снова не тон, а сплошные колючки.

Катя начала объяснять и запуталась – взяла другую одежду, потому что хотела прийти в музей одетой официально, чтобы выглядеть хорошо, красиво, а потом переоделась, так как на каблуках бегать по музею из зала в зал за неугомонной Анфисой трудно, лучше балетки. И джинсы тоже удобнее, чем брючный деловой костюм, и вообще…

Она сама чувствовала, как опять-таки жалко и неубедительно звучат все эти ее объяснения.

То, что казалось обычным и само собой разумеющимся, логичным, полным смысла, теперь таковым не выглядело.

Ее застали возле трупа со следами крови на одежде. И вот она сама призналась, что принесла с собой в музей запасную одежду, чтобы переодеться!

Вот они, голые факты.

Вот что такое разом попасть под подозрение.

И надо благодарить судьбу, что с ней там, на лестнице оказались Анфиса и смотрительница.

– Ладно, я понял вас, коллега, – Елистратов кивнул. – Сейчас с вами поработают мои эксперты.

– Хорошо, я не возражаю, – Катя чувствовала себя плохо, скверно.

– А потом вы поприсутствуете на месте происшествия. Мы там еще не закончили осмотр.

Это он произнес уже тем самым тоном, который Катя не раз слышала от него на месте других происшествий, когда судьба сталкивала их прежде.

– Будет полезно, если вы все увидите сами, прежде чем…

– Прежде чем что, Алексей Петрович?

– Прежде чем я решу, как дальше будет построено наше расследование в этом музейном бардаке.

Подошли эксперты криминалистического управления, и Катя стала на какое-то время объектом для сбора улик.

Много раз она наблюдала за такой работой экспертов со стороны. А теперь вот самой пришлось быть в качестве… да что там, надо говорить себе правду – одновременно очевидца и подозреваемой.

Эксперты принесли из гардероба ее пластиковый чехол с костюмом, и Катя беспрекословно переоделась (эксперт великодушно разрешил это сделать в туалете, а не на глазах у сотрудников) и хотела отдать все – футболку, джинсы и балетки.

Эксперты изъяли только футболку.

Затем ее попросили подождать. Катя гадала – где Анфиса? И где эта смотрительница из Египетского зала? Наверняка их сейчас тоже допрашивают порознь и изымают у них вещи со следами крови. И еще она искала глазами среди мелькавших в деловой суете по коридорам оперов и экспертов того человека, который явился с фонарем. Он ведь тоже очевидец. Когда прибежала охрана и зажгли свет в секции, он какое-то время находился там, вместе со всеми возле трупа. А потом исчез.

Подошел оперативник и сказал, что генерал Елистратов ждет ее на месте происшествия. Повел ярко освещенным коридором туда, к двери на служебную лестницу. В коридоре – только сотрудники следственно-оперативной группы, никого из музейщиков, даже охранники удалены. Никого из посторонних. Со свидетельской базой начнут работать, когда закончат полный осмотр.

Елистратов вышел из-за угла коридора навстречу.

– Ну вот, вы теперь наконец-то похожи на сотрудника полиции инкогнито, а не на маньячку, заляпанную кровью, – хмыкнул он. – Между прочим, я всегда вам хотел сказать, Екатерина, что ваше неуемное репортерское любопытство до добра не доведет. Вот и получили. Ешьте теперь на здоровье.

– Спасибо, сыта по горло. А я хочу вам сказать, что не было никакого репортерского любопытства. Я пришла в музей с подругой в мой законный выходной.

– Ну да, ночью вас принесло. И тут как раз убийство.

– Я же объяснила, у Анфисы такой проект – фотовыставка к столетию музея, называется типа «Фантомы ночи»… и легенды, она музейных призраков хотела поснимать. Ей тут не по себе одной, поэтому она меня попросила пойти с ней. И мне тоже не по себе, потому что…

– Гущин вас хвалит, – по тону Елистратова никогда не поймешь, что он заявит в следующую минуту. – Да и я помню по нашим прошлым совместным делам Москвы и области, неплохо вы со своими обязанностями справлялись. Хотя часто и выходили за рамки своих служебных полномочий. Дело это – уже сейчас ясно, особое. Во-первых, убийство в музее. Это ж надо, где уже убивать стали – в стенах музея! Это дело, попомните мои слова, войдет во все анналы. Убийство в музее.

Елистратов почти восхищался происшедшим. Или цинично делал вид, что это его восхищает.

– Я сейчас со смотрительницей разговаривала в комнате техников, которая с нами была.

– Шумякова ее фамилия.

– Да, с ней. Так вот, насколько я поняла, убитая не сотрудница музея.

– Дарья Юдина. Старший эксперт по финансовым вопросам при главном аудиторе Счетной палаты, – сказал Елистратов. – Личность мы сразу установили. Она возглавляла тут специальную комиссию по проверке, посланную в музей Счетной палатой.

– Она ревизор? – спросила Катя.

– Типа того, но высокого ранга и с особыми полномочиями. И задачами, кажется, тоже. Но это еще предстоит выяснить.

– В музее убили ревизора Счетной палаты?

– Да, да, теперь вам ясно, что это за дело?

– Ясно. И вы, что же, нас подозреваете в убийстве? Меня, Анфису и эту Шумякову? Там ведь еще один свидетель был. Он появился, когда мы стали кричать. Наверное, охранник.

– Мы допросим всех свидетелей без исключения. Начал с вас, потому что вы мне нужны тут.

– То есть как это нужна тут? Зачем?

Но Елистратов не ответил. Он кивком позвал Катю за собой.

Они медленно свернули за угол.

Дверь в конце коридора, стены которого выкрашены в оливковый цвет. Сбоку металлический шкаф с надписью «высокое напряжение». На потолке – толстые кабели. Этим самым коридором менеджер Кристина вела их в отдел Древнего Востока и в хранилище. Или это другой коридор?

В коридоре работают эксперты. Тела у двери на лестницу уже нет, его успели убрать. А на стенах, выкрашенных оливковой краской, на полу, на ящике с надписью «высокое напряжение» бурые мазки. У двери этого бурого становится больше.

– Вы готовы? – спросил Елистратов сотрудников. Те кивнули. – Так, теперь кричите, как можно громче.

– Я? – Катя оглядела коридор.

– Да, проведем небольшой эксперимент. Вы же сказали, некий свидетель явился на ваши крики. Кричите как можно громче. Зовите на помощь.

– Эййййййййййййййййй! Помогите!! – Катя завопила так громко, как только могла.

– Еще, еще кричите, продолжайте.

– Помогитеееееееееееееееее!

Елистратов набрал номер по сотовому.

– Ну что? – спросил он. – Слышно что-нибудь?

– Нет, ничего не слышно. Ни звука. Ни у спецхрана, где охрана, ни в комнате контроля технических служб, ни на лестнице, – доложили по мобильному, Елистратов включил громкую связь.

– Мощная звукоизоляция. Это здание строилось сто лет назад, тут прямо бункер. Вывод: слышать крики можно лишь в самом коридоре. Даже на этой лестнице, где вас ночью черти носили, ничего не слышно.

– Ну да, я же объясняю, этот парень с фонарем появился вот отсюда, из коридора. Блондин такой… я вспомнила, волосы такие белые, длинные у него.

– Я про жертву говорю, – Елистратов указал на бурые мазки на стенах, на пятна на полу на бежевом линолеуме. – О чем свидетельствует картина места происшествия?

– Кровь… это кровь на стенах и… ой, тут отпечаток ладони.

– Она бежала по коридору к двери. Когда ей нанесли первый удар по голове, она не упала. А побежала к двери. Вот здесь убийца настиг ее, – Елистратов подошел к металлическому ящику, – и ударил снова и снова. Тут брызги и потеки. Она хваталась за ящик, за стены. Ползла к двери. Убийца наносил ей удары по голове. Убил он ее почти у самой двери, бил уже лежащую на полу. У нее проломлен череп и множественные кровоподтеки на лице, на плечах. Челюсть разбита. Она несомненно кричала, звала на помощь, пока бежала – все эти короткие секунды. Но крики ее слышал лишь тот, кто находился вместе с ней в коридоре. Ее убийца.

Катя оглядела мрачный коридор со следами крови.

– Орудие убийства нашли?

– На месте его нет. Ищем. Музей есть музей, места много, где спрятать.

– Она бежала, а за ней гнались. Откуда она бежала?

– Это нам предстоит выяснить. Откуда бежала, как очутилась здесь, куда шла, на кого наткнулась. Кто на нее напал. И почему вообще она задержалась тут так поздно. И вы, Екатерина, в этом нам поможете.

– Я? Как я вам помогу?

Елистратов ничего не ответил. Пока что.

– Я могу увидеть тело? – спросила Катя.

Они прошли по коридору мимо двери. Катя вспомнила, как они барахтались тут на полу. Лужа крови под дверь натекла, они в эту лужу все и вляпались.

– На момент обнаружения… пока вы на него не наткнулись в потемках, тело пролежало не более полутора часов.

Свернули в другой коридор. Здесь тоже полно оперативников. И тело – уже на специальной каталке, его пакуют в черный пластиковый мешок.

Катя подошла к каталке. Мертвый ревизор… тут в музее убили ревизора Счетной палаты…

Она увидела окровавленные лацканы серого пиджака, рука… ногти с изящным маникюром, на безымянном пальце – перстень с изумрудом, неброский, но очень стильный, светлые волосы, лицо в синюшных кровоподтеках.

Катя отвернулась было, но потом снова повернулась, точно ее током ударило.

– Потерпевшую? – спросил Елистратов. – Вы ее видели вчера в музее?

– Не в музее? А где? При каких обстоятельствах? – Тон Елистратова снова стал колючим.

– В Красногорске в воскресенье, – сказала Катя. – У нас там произошло ЧП – массовое убийство животных в зооотеле.

– Где? Какое еще массовое убийство?

– Всех кошек чем-то отравили в гостинице для животных. Так эта блондинка… Юдина приехала туда на машине за своим котом. Он тоже погиб.

Елистратов с недоумением посмотрел на труп. Потом хмыкнул.

Больше он по поводу Красногорска ничего не сказал. Не стал даже уточнять. Повел по коридору обратно, на ходу раздавая подчиненным ЦУ.

– Видите ли, коллега, я работаю методично и по старинке. И своих из управления розыска тоже приучил. Мы идем от простого к простому и от сложного к сложному. Идем по всей цепочке фактов. И я выдвигаю версии, и каждую версию мы скрупулезно отрабатываем. Обрисовываем круг подозреваемых и исключаем постепенно тех, кто не мог совершить преступления ввиду собранной нами всей совокупности улик и фактов. Остаются те, кто мог. Их обычно не так много. И я продолжаю работать с ними, пока…

– Пока не раскрываете убийства, – поддакнула Катя. – Полковник Гущин вас очень хвалит за цепкость. И немножко, кажется, завидует.

Маленький Елистратов снизу вверх покосился на Катю. Вроде и невозможно вот так «покоситься» снизу вверх, будучи ростом всего метр пятьдесят шесть сантиметров. Но у него это выходило всегда – по-генеральски чуть небрежно и снисходительно.

– Что мы имеем? – спросил он важно. – Убийство лица, возглавляющего комиссию по государственной финансовой проверке этого учреждения. Значит, первая наша версия – гражданка Юдина убита в связи с выполнением ею профессиональных обязанностей. Ставлю восемьдесят к одному, что эта версия основная. Вторая версия – преступление не связано с ее профессиональной деятельностью, а связано с какими-то другими причинами – как-то: корысть, ревность, месть, неприязненные отношения, зависть.

– Или маньяк ее убил, – сказала Катя, вспомнив коридор с пятнами крови на стенах и на полу. – Она бежала, кричала, а за ней гнались. Сколько примерно ударов ей нанесли?

– Около десяти ударов тупым тяжелым предметом. Маньяк в музее? Среди этих музейных божьих коровок?

– Я просто озвучила третью версию, Алексей Петрович.

– Маловероятно. Но это тоже версия. Ладно, а теперь начистоту.

– Вы ведь тоже под подозрением, коллега. Вы и эта ваша подруга-фотограф. Ее как раз допрашивают. Кровь на одежде – это очень нехороший знак. Нас, сыщиков этот знак всегда настораживает. Я с вами откровенен – вы уже в числе моих подозреваемых.

– Но я на всем этом до поры до времени не зацикливаюсь. Умный сметливый подозреваемый тоже ведь может послужить делу расследования, внести свою лепту.

– А вы подумайте, вы умная и толковая. По прошлым-то нашим делам – сколько энергии, сколько рвения, я ведь помню.

– Давайте уж совсем начистоту, Алексей Петрович.

– Мне тут нужен сотрудник внутри.

– К счастью, у вас хватило ума не информировать их тут, кто вы на самом деле и откуда. Мне нужен здесь внедренный сотрудник, агент для работы.

Катя вспомнила, как Гущин иногда ворчал: МУР без агентуры ни одного преступления не способен раскрыть. И Катя решила это проверить сейчас:

– Зачем вам внедренный сотрудник, есть же более эффективные методы.

– Ну, например, прослушка всех разговоров по мобильным телефонам.

– Нет, тут люди к большим ценностям приставлены. И умеют эти ценности хранить, собирать, приумножать. И не болтать о том, что в запасниках лежит. Ученые, искусствоведы. Эти об убийстве трепаться по телефонам не станут. А вот в кулуарах, конечно, заговорят, станут обсуждать втихомолку. Шутка ли – завалить эксперта Счетной палаты в стенах музея, когда та приехала с большой проверкой.

– Вы хотите, чтобы я работала на вас здесь, в музее? – спросила Катя прямо.

– Да, считайте, что это вроде репортерского задания… вы же в пресс-службе работаете, коллега… так вот репортерское расследование со сливом информации нам, МУРу и без возможности публикации в будущем.

– А что я получу взамен? – спросила Катя.

– Нет, так дело, Алексей Петрович, не пойдет.

– Ничего, кроме того, что я избавлю вас от скучной и печальной участи подозреваемого в убийстве. От всех этих допросов в кабинете следователя. Ну и так далее.

– Хорошо, работайте с ней, как с напарником. Так даже лучше.

– Но у меня полно дел в пресс-службе…

– Я договорюсь, позвоню. Ваши статейки там подождут. Вы завтра приедете сюда в музей. Это займет несколько дней, пока обстановка не начнет проясняться. Это теперь будет место вашей работы.

– Я не знаю, согласится ли Анфиса…

Елистратов только хмыкнул.

– Ну хорошо, выбора вы не оставляете. Иначе затаскаете нас по допросам и очным ставкам. Только я должна быть в курсе.

– Вашего расследования, как дела продвигаются. Как же я тут все стану узнавать, вынюхивать, – Катя смотрела на начальника МУРа нагло, с вызовом, – если вы меня втемную держите.

– Узнаете ровно столько, сколько это будет необходимо для дела. И насколько я сочту нужным вас проинформировать.

– Ладно, тогда начнем с допросов. Я хочу знать, что они все, кого вы сейчас допрашиваете по горячим следам, показали на первом допросе.

– Это разумно. Ваша просьба принята. Прошу, – Елистратов открыл перед ней дверь в комнату техников.

– Часть показаний представим вам в письменном виде. Сейчас как раз начался опрос сотрудников музея, находящихся в здании. С некоторыми я поговорю сам. С вашей подругой и также с гражданкой Шумяковой.

– С Шумяковой Ариной Павловной, смотрительницей, с которой вы вместе труп нашли. Вы раньше с ней встречались?

– Нет. То есть, только сегодня в музее, когда мы снимали в Египетском зале.

– А чего она вдруг ночью поперлась в техническую секцию?

Катя начала объяснять, что когда они пришли во второй раз делать ночные фотоснимки в Египетском зале, там погас свет, и обе смотрительницы решили, что надо звать техников или электриков.

– На ней ведь тоже следы крови, – сказал Елистратов, – на туфлях, на подошвах и на колготках, как мне эксперты доложили. И на рукавах.

– Она нам подниматься помогала в темноте. Наступила в лужу крови, мы там все перепачкались. Она же с нами была.

– Знаете, классический прием убийцы – явиться на место убийства вместе с кем-то или одному и разыграть, что он якобы обнаружил тело. Следы-то могли на одежде остаться – брызги, например, следы ДНК. А так вроде все объяснимо – нашел тело, подумал, что потерпевший еще жив, старался помощь оказать. В результате – перекрытые следы, расследование затруднено.

– Она нам помогала подняться, – повторила Катя, – Все, что вы говорите о попытке сокрыть следы путем перекрытия их, можно отнести и к нам с Анфисой.

– А я этого тоже не исключаю, – хмыкнул Елистратов. – Но допрашивать сейчас буду смотрительницу Шумякову.

– Для чего смотрительнице так зверски убивать аудитора Счетной палаты? – спросила Катя. – Знаете, в Египетском зале работает ее напарница по имени Василиса. Так вот я ее тоже видела раньше, как и эту Дарью Юдину. И в том же самом месте. В Красногорске. В «Приюте любви».

– Где? Название на публичный дом смахивает.

– Это гостиница для кошек.

– Ладно, разберемся. Вы хотите послушать допрос, тогда прошу вас, – и Елистратов, окинув комнату техников ястребиным взором, распахнул шкаф для одежды. – Ничего лучше, увы, коллега, пока предложить не могу. Но спрятаться тут можно. Только постарайтесь не чихать.

Катя онемела от изумления. Как?! Ей?! Прятаться в шкафу?!

Елистратов буквально затолкал ее туда. Катя запуталась в ворохе синих, пропахших ядреным мужским потом спецовок.

– Да я тут задохнусь!

– Я вам оставлю щель, можете наблюдать допрос, слушать и дышать.

– Нет, это невозможно! Выпустите меня отсюда немедленно.

– Хорошо, тогда покиньте помещение. Сейчас приведут Шумякову.

Катя, конечно же, осталась!

В комнату техников вместе с оперативником вошла Арина Павловна Шумякова.

– Присаживайтесь, пожалуйста, Арина Павловна, – маленький Елистратов – сама любезность. – Вы, как я знаю, работаете в музее смотрителем Египетского зала?

– Я смотритель комнаты Мумий и саркофагов, – поправила Арина Павловна. – Это все так ужасно. Долго нас еще тут будут держать?

– Но у вас же здесь подготовка к ночи музеев.

– Совершенно верно, но я вся на нервах и просто с ног валюсь. Это такой ужас, когда мы все это увидели…

– Как давно вы работаете в музее?

– Недавно, всего два месяца. Меня знакомые сюда устроили. Ну, по блату, что ли, сюда ведь так просто не попадешь, а пенсии стало не хватать. А тут работа тихая, приличная.

– Я понимаю, а давно вы на пенсии? Вы молодо выглядите.

– Ой, да бросьте, давно уже.

– А прежде где работали?

– Я ухаживала за больным братом много лет. Он хорошую пенсию получал, военную. Ну, а как умер… как я его похоронила, – голос Арины Павловны пресекся, – столько расходов с похоронами, и тяжко дома в четырех стенах одной. Вот решила пойти работать. Все-таки веселее. Ну конечно, такого веселья, какое у нас сегодня тут ночью, – не дай бог никому.

– Расскажите, что же произошло?

– Я не знаю даже, с чего начать. Они проверяли всю систему – свет, охрана, влажность, климат-контроль в залах. У нас ведь тут для ночи музеев мероприятия разные, и в конце задумано так, что сотрудников как бы и нет – иллюзия для посетителей музея их полного слияния с прекрасным. Но на самом-то деле все надо отладить, чтоб это работало без сбоев. А система дает сбой, у нас в Египетском зале сегодня то и дело свет гас. И опять погас – вся секция, и мы с Василисой… это напарница моя по залу Василиса Одоевцева, договорились, что я пойду к техникам, потому что туда дозвониться было невозможно – то ли из-за сбоя, то ли линия занята, я так и не поняла. И я пошла вниз. Да, за мной девушки увязались. Две девушки, их Виктория Феофилактовна к нам в зал привела сегодня, они какие-то фотографы, что ли. В общем, снимали экспонаты и Василису тоже, она любит позировать. Это с молодости у нее еще.

– Продолжайте, продолжайте, – поощрил Елистратов, – значит, вы пошли втроем? А девушки-то зачем с вами пошли?

– Не знаю. Наверное, снимать что-то хотели внизу. Сказали, им у нас в музее все интересно.

– И что же случилось дальше?

– Мы стали спускаться по лестнице, вдруг свет погас во всей секции. Я одну девушку – высокую, она быстрая такая, и она уже почти вниз совсем спустилась, а я и полненькая ее подружка отстали… так вот, я попросила ее открыть дверь, думала, в коридоре свет. Она стала дверь открывать, та не поддается, что-то мешает с той стороны. А потом полненькая через ступеньку шагнула и упала вниз, подружку сбила в темноте, и они обе рухнули. Дверь распахнулась. Я туда к ним. Стала им помогать подниматься, они в крик. Глянули – на полу-то она, убитая!

– Так ведь света не было, как же разглядели?

– Свет уже был. Он, видно, крики услышал, прибежал с фонарем.

– Так. Значит, кроме вас троих, имеется еще четвертый очевидец, обнаруживший труп. Вы его знаете?

– Ну конечно, он тут работает у нас…

– Подождите, о нем позже и очень подробно. А сначала кое-что выясним. Значит, вы подтверждаете, что две молодые женщины-фотографы, находившиеся с вами там, случайно упали и, так сказать, в падении обнаружили тело на полу?

– Да, да, они кричать стали – тут кто-то есть, зажгите свет.

– И таким путем на их одежду могла попасть кровь?

– Ну конечно, там столько крови… они испачкались.

– Кровь ведь и на вас тоже обнаружили эксперты, Арина Павловна.

– Так я возилась с ними, в темноте-то… пыталась с пола поднять. Там что-то липкое было, я туда наступила нечаянно. Ох, кто же знал…

– Кто знал что? – спросил Елистратов.

– Что ее убьют, ну эту, которая там, на полу в крови валялась.

– Потом, когда фонарем лицо осветили, костюм, туфли… Она не из музея, она…

– Но вы ее раньше видели в музее?

– Да, в буфете и после тоже, она с менеджером Кристиной мимо нашего зала проходила, они ругались.

– Интересно. Ругались? Вам известно, кем была погибшая?

– Конечно. У нас тут третий день музей шепчется: проверка нагрянула финансовая. Как ее название-то… из этой, Счетной палаты, что ли. А это начальница их. В общем, как в бессмертной комедии – к нам ревизор приехал.

– Вы знали ее имя, фамилию?

– Нет, просто видела в буфете и потом, знала, что это та самая ревизорша.

– Так, ладно, ясно. А вот вы сказали – они ругались… ваш менеджер с аудитором Счетной палаты?

– С кем, простите? – переспросила удивленно Арина Павловна. – А, это так должность называется. Да, спорили. Она и менеджер Кристина Ольхова. Ох и язва она, любого мужика за пояс заткнет!

– А о чем же они ругались с гражданкой Юдиной, ревизором, как вы ее называете?

– Не могу сказать, не слышала. Они проходили мимо дверей Египетского зала, а я их видела из своих дверей из комнаты Мумий.

– А когда это было примерно?

– То есть накануне убийства?

– Да, днем, время вам точно я сказать не могу.

– Понятно. Теперь расскажите мне о четвертом свидетеле. О том, кто с фонарем. Значит, он работает тут, в музее.

– Это Миша, наш электрик. Но он все себя по-иностранному называет – Майк. У него и отец здесь служит.

– Да? Как интересно. И где? Тоже смотрителем?

– Он по сигнализации спец и по всем этим системам – ну там, камеры, датчики. Заместитель начальника службы безопасности по технике, вот кто он такой. А сынок молодой, он его сюда электриком пристроил.

– И этот Майк, откуда он появился?

– Не могу вам сказать. Я сначала пятно света увидела, оно двигалось и в покойную прямо уперлось, кровь на полу… волосы все в крови. Такой страх.

– Этот Майк, он стал вам помогать?

– Он застыл, как истукан. Знаете, он вообще какой-то…

Арина Павловна на секунду умолкла.

– Да, да продолжайте. Так какой он?

– Странный. Грех, конечно, напраслину возводить, но в первую секунду я до такой степени там испугалась…

– Когда увидели труп?

– Да. То есть не совсем. Когда увидела его. Я решила, что это он ее убил. Эту женщину – проверяющую.

– У вас имелись основания так думать?

– Нет, нет, что вы. Просто я очень испугалась. Я велела ему звать на помощь. И он по мобильному позвонил отцу. Тот сразу прислал охрану. И сам потом прибежал.

– Ну что ж, благодарю вас. К сожалению, некоторые вещи из вашей одежды экспертам придется изъять, я уже сказал – на вас тоже следы крови.

– Я понимаю, берите. Это ж надо, такой ужас и где, у нас в музее!

Елистратов сам лично проводил женщину к двери, передавая ее с рук на руки экспертам. В дверях обернулся в направлении шкафа и коротко махнул – сиди!

И Катя поняла – это еще не конец допросов.

Минут через пять в комнату привели нового свидетеля. И Катя узнала в нем того парня, который явился с фонарем. Шумякова сказала, что это здешний электрик. Катя приникла к щелке, разглядывая парня. Высокий, худой и… какие волосы у него длинные, густые, белые. И почти закрывают лицо, когда он наклоняет голову. Но вот он убрал их с лица. Миленький паренек, на ангелочка похож. И какой он молодой, совсем еще мальчик.

– Вы Михаил Тригорский, – сказал Елистратов. Он тоже внимательно разглядывал парня. – И вы обнаружили труп потерпевшей.

– Я подошел, посветил, а она там валяется на полу.

– А где вы до этого находились и что делали?

– Свет начал гаснуть, когда систему проверяли. Секция за секцией. Меня послали проверить трансформатор.

– Тут, рядом с комнатой техников.

– Здесь? – уточнил Елистратов. – Вы находились здесь?

– Ну да, в коридоре, ящик этот в темноте пытался открыть.

– Ну железный, трансформатор. Вон же он, в коридоре, в двух шагах, – Михаил… нет, Майк… он всегда предпочитал, чтобы его звали Майк, кивнул на дверь.

– И что произошло потом?

– Что-что… я крики услышал. Женщины кричали. Я еще удивился, чего вопят – темноты, что ли, боятся. Взял фонарь и пошел на крик.

– Там сначала ничего понять нельзя было. Они на полу возились, а эта стала орать: выключи фонарь, зови охрану!

– Ну эта тетка из комнаты Мумий, Арина.

– А кто на полу возился?

– Какие-то две, нет, три. Их трое было. Арина двоим подняться помогала, все совалась. Они встали, а третья осталась – как валялась, так и валяется. У нее вся башка всмятку разбита.

Катя в своем шкафу похолодела: вот по этим чертовым показаниям парня, который слова как-то цедит, словно рожает, их прямо сейчас с Анфисой можно везти в Бутырку по обвинению в убийстве. Не будь рядом с ними в тот момент Шумяковой… Вот, оказывается, как все это выглядело со стороны, когда он осветил дверь на лестницу и труп фонарем!

– Этих двоих ты знаешь?

– Нет, первый раз увидел.

– Сначала я ее не узнал. Потом посветил в лицо. Это проверяющая. Начальница комиссии, которую в музей прислали старуху нашу свергать. Я ее видел тут в музее – деловая такая женщина. Блондинки все дуры в абсолюте, а эта деловая, большой, видно, босс.

– О какой старухе ты говоришь?

– О нашей, – Майк усмехнулся. – О Вике Вавич. Она у нас единственная и неповторимая на весь музей. Так папа говорит.

Катя поняла, что парень очень пренебрежительно отзывается о старшем кураторе отдела личных коллекций Виктории Феофилактовне.

– Как это понять – свергать? – спросил Елистратов.

– Я не знаю. Папа так говорит. Старуха зажилась тут. Ну, в смысле на должности своей. Вот проверку – ревизию и прислали, найти что-нибудь и придраться. На пенсию ее выпрут.

– Кто мог, по-твоему, совершить убийство?

– Так откуда ты шел?

– Я же сказал, от трансформатора.

– И все время слышал крики?

– Да, они кричали там.

– А тебя сначала в коридоре не было?

– Нет, я же сказал, я был тут рядом с комнатой техников.

– И что случилось после того, как ты осветил фонарем и узнал потерпевшую?

– Арина просила, чтобы я вызвал охрану. Я сразу позвонил отцу на сотовый.

– Твой отец тут работает?

– Да, он замначальника службы безопасности по технике безопасности.

– Он давно работает в музее?

– А почему ты не в армии?

– А у меня справка от врача, – Майк торжествующе усмехнулся. – Еще вопросы? Вы кто по званию?

– Ха, сам генерал меня допрашивает. За что такая честь?

– Ну ты же вместе с остальными нашел труп. Ты ценный свидетель.

– А я не люблю, когда мне сразу «тыкают».

– Ну извините, – Елистратов развел руками. – У меня сын вашего возраста. Можете быть свободны, Михаил.

Катя, когда Тригорский-младший вышел, зашевелилась в шкафу, разминая затекшие ноги, и хотела уж было «выпадать» наружу. Но снова этот повелительный жест: сиди там!

В комнату ввели высокого мужчину средних лет, плотного телосложения, в черном добротном костюме, белой сорочке, галстуке и с рацией. Так одеваются почти все охранники и начальники служб безопасности.

Катя снова затаилась. Прямо допрос нон-стоп. Вот МУР в лице Елистратова дает. Гонят, как на пожар, по горячим-то следам.

– Заместитель начальника службы безопасности музея Николай Тригорский. Явился по вашему вызову, товарищ генерал.

При звуке этого голоса – раскатистого спокойного баритона – Катя приклеилась к дверной щелке, стараясь лучше разглядеть этого Тригорского. Голос! Она всегда узнавала голос, если слышала его прежде. А этот голос она уже слышала… Только вот когда, где?

Плечи атлета, косая сажень… Блондин… Эти вот щегольские ботинки, идеально начищенные до блеска… а тогда, раньше… он был обут в домашние тапочки… И лица его сначала тоже было не видно, потому что он возник в дверях, в прихожей квартиры…

Это же тот самый отец подозреваемого, к которому ее в воскресенье привел лейтенант Миронов! Ну, точно он.

Тригорский-старший повернулся и внимательно посмотрел на шкаф для спецодежды в комнате техников. Катя совсем притихла внутри.

– Вы меня знаете? – спросил Елистратов.

– Так точно. По телевизору сколько раз видел, Петровку, 38 смотрю регулярно. И на заседание фонда правоохранительного вы приезжали, на объединенные совещания – наше областное и ваше столичное в комплексе.

– Николай… как ваше отчество?

– Николай Григорьевич.

– Николай Григорьевич, дело очень серьезное. Убийство в музее.

– Вообще-то в функции охраны входит обязанность предотвращать подобные прискорбные инциденты.

– Так точно, – согласился Тригорский-старший. – Я сколько раз говорил: надо усиливать меры безопасности, реформировать систему контроля за посетителями. Тотальный контроль, строжайший. И за персоналом, сотрудниками музея тоже. А то дисциплины никакой. Порядок тут нужен, новый порядок. А не эта либеральщина. Вот она где у меня, эта здешняя либеральщина, интеллигентщина, – он чиркнул ребром ладони по горлу. – Сколько раз руководству докладывал. Непосредственно начальнику службы охраны Ревунову. Он сейчас в отпуске. На островах загорает, на Канарах, а тут убийство во вверенном ему подразделении. То есть в музее. Я сколько раз докладывал, предупреждал. Так меня разве слушают? Говорят, ты ничего не понимаешь, тут музей, тут свои традиции, это ученые, отставить солдафонство… Вот и получили теперь.

– Так, ясно, с местными порядками в смысле контроля вы не согласны, – подытожил горячую тираду Тригорского Елистратов. – Что произошло сегодня?

– Репетиция ночи музеев. Еще одна напасть. Еще один финт придумали. Ответственность за сохранность вверенных культурно-материальных ценностей в разы повышается.

– Где вы находились, когда поступил вызов?

– На главном пульте. Мне сын позвонил.

– Так, на главном пульте. Тот коридор, где обнаружили тело, камеры просматривают?

– Нет. О чем я вам и говорю! Нужен тотальный визуальный контроль. А этого тут нет. Нижнее наше царство, кроме спецхранилища, по сути, визуально ничем не охвачено.

– Нижнее, простите, что?

– Нижнее царство. Это жаргон такой музейный. Залы с экспозицией – это Верхнее царство, там все под контролем, четко. А Нижнее, ну, службы и вся начинка ученая музея – свобода. Ученым все свобода нужна.

– Так где по схеме камеры?

– У спецхранилища. Я вам лучше потом на схеме покажу.

– В этот вечер, в эту ночь вы на пульте сидели, ничего подозрительного не заметили?

– Никак нет. Репетиция ночи музеев. Ни черта не работает, как всегда. Стали налаживать – так чинить надо, свет гас, сигнализация барахлит. Все как обычно.

– Когда сын вам позвонил, вы сразу спустились?

– Мне не надо спускаться. Пульт тоже внизу, в Нижнем царстве. Я немедленно послал туда своих сотрудников охраны. И сам пошел. Там были эти трое – которых вы все допрашиваете: фотографы, они не из музея, и наша Шумякова-смотритель. И сын мой Мишка. И эта женщина, мертвая.

– Потерпевшая вам знакома?

– Это Юдина – начальник проверочной комиссии Счетной палаты. Мне ее Виктория Феофилактовна официально представила. У нее, мол, как у проверяющей музей – особые полномочия. Она вольна ходить везде и проверять нас. А мы только под козырек брать.

– Так когда вы ее видели?

– В понедельник вечером, сразу как эта комиссия к нам приехала. И потом тоже все эти дни.

– А сегодня вечером?

– Сегодня вечером я ее не видел.

– Но она же осталась в здании музея.

– Это ее вольная воля – когда приходить, когда уходить. Она же проверяющая, шутка сказать – аудитор Счетной палаты.

– У нее имелся пропуск в музей?

– Так точно, пропуск через служебный вход. Но мы не фиксируем, кто входит, кто выходит. Иногда только, очень редко, проверки устраиваются по поводу дисциплины прихода на работу вовремя.

– То есть, что же получается? Любой сотрудник или проверяющий может остаться в музее даже на ночь? Вы никак этого проконтролировать не можете?

– Если на камере увидим, проконтролируем. Они тут часто допоздна сидят в научной бибилиотеке, в хранилище. Работают, диссертации строчат. Это ж ученые. Я сколько раз говорил – дисциплины у них никакой. А мне все – отставить солдафонство, здесь музей.

– А посетители музея?

– Тут все строго. Все на выход в шесть вечера. И потом несколько раз полный обход всех залов. В Верхнем царстве с этим как раз все очень строго. Согласно инструкции по безопасности.

– Нет ли у вас подозрений, кто мог совершить это убийство?

– Нет, у меня нет подозрений.

Николай Тригорский произнес это после крохотной паузы.

– Ну, что ж, спасибо вам.

– Всегда рад помочь правоохранительным органам. В Красногорске живу, там помогаю активно. Вот фонд наш правоохранительный дружину в городе народную возрождает, я принимаю активное участие в этом.

– Хорошо, я понял, спасибо вам за сотрудничество, Николай Григорьевич.

Тригорский-старший вышел – неторопливый, солидный, со своей персональной рацией.

Катя открыла дверь шкафа настежь.

– Я еще не закончил знакомиться со свидетелями, – сухо сказал ей Елистратов. Он о чем-то напряженно думал. – Сидите, коллега, считайте, что вы там на ответственном посту. Такой объем информации и так сразу. Вы должны быть мне благодарны.

Катя молча прикрыла дверь шкафа. На посту у дверной щели! Мерси, генерал! Боже, как там Анфиса? Она уже, наверное, в истерике бьется.

Прошло томительных пять минут. Кто же следующий на допрос? Видимо, в здании этого свидетеля искали, чтобы привести к генералу Елистратову.

Затем в комнату техников вошла менеджер Кристина.

– Неужели это правда и ее убили? – спросила резко, с ходу, точно она тут – главная и имеет право задавать вопросы. – Я хотела посмотреть, убедиться сама, но меня даже туда не пропустили!

– Простите, я тут в списке очевидцев запутался немножко, – самым мирным, самым спокойным тоном ответил Елистратов, предлагая даме стул. – Вы ведь Кристина Львовна Ольхова, менеджер по организации работы и проведению выставок?

– А в чем вы хотели убедиться лично? В том, что Дарья Юдина – старший эксперт при аудиторе Счетной палаты и глава государственной проверочной комиссии, посланной в ваш музей, действительно мертва?

– Я сначала подумала – это какой-то розыгрыш… шутка… нелепо как… Кому понадобилось убивать ее?

Катя из своего узилища наблюдала за Кристиной. Но та повернула свой стул к шкафу так, что оказалась боком, почти спиной, словно знала, что за ней тайком наблюдают.

– Юдина прибыла в ваш музей в составе проверочной комиссии, фактически она и возглавляла эту проверку. Вы с ней общались?

– Конечно, меня ей представили у директора музея, как и нашего куратора Викторию Феофилактовну. Я получила указания всячески содействовать членам комиссии и Юдиной.

– И вы содействовали?

– Естественно. Предоставили все наши финансовые документы, всю отчетность музея. Открыли полностью для нее отдел учета и комплектования, бухгалтерию. Юдина вместе с помощником побывали в нашем спецхранилище. Затем они изъяли документы для комплексной ревизии, и ее помощник и секретарь все это увезли на машине. А она осталась работать с документами, которые не подлежат выносу из здания без особого распоряжения руководства.

– С какими же это документами?

– У нас целый перечень, я не помню наизусть. В основном это касается нашего собрания, коллекций, фондов и новых поступлений из числа личных коллекций – вся сопутствующая документация.

– Где Юдина работала с этими документами?

– Мы ей выделили специальную комнату, то есть кабинет. У нас не так много свободных помещений. Это кабинет в научной секции, так называемый «запасник».

– Это тут внизу или наверху?

– Далеко от места, где ее убили?

Катя в своем шкафу напряглась: ах ты Елистратов, каким тихим невинным голосом ты расставляешь опаснейшие ловушки для допрашиваемой.

– Простите, я не знаю точно, где она была убита.

Кристина благополучно миновала ловушку. Голос спокойный.

– В служебном коридоре у двери на служебную лестницу.

– У нас много служебных коридоров и три лестницы.

– Там, куда вас не пустили мои сотрудники, когда вы проявляли любопытство.

– Ах там, значит. Нет, это не любопытство. Я отвечаю за музей и за все, что в нем происходит. От кабинета, который мы ей выделили, это далековато. Хотя все находится в одном научном крыле музея.

– Почему Юдина задержалась так поздно?

– Я не знаю. Но они и вчера и позавчера допоздна тут сидели. Правда, не до ночи, но все равно задерживались. И приходила она в музей рано, к девяти. Это же проверка, у них сроки, а у нас тут такой массив документации. И все надо посмотреть, всюду нос сунуть.

– Вот именно, всюду сунуть нос, – кивнул Елистратов. – А нос этот самый любопытный кто-то и прищемил. Впервые такой случай на моей более чем солидной практике – зверское убийство в музее. Были в музеях кражи, хищения. Но убийство…

– А ее зверски убили, да? Как?

– Нанесли множественные удары по голове. Вы где находились в период с девяти до половины двенадцатого?

– В разных местах. У нас репетиция ночи музеев, я с ног сбилась.

– Вниз в технические службы спускались?

– Да, конечно. И на первом этаже была. Второй этаж мы на ночь музеев закрываем для посетителей.

– Какие отношения у вас были с гражданкой Юдиной?

– Какие отношения? Никакие. Я ее впервые увидела в понедельник, когда она сюда явилась с комиссией. Нормальные рабочие.

– Но у вас ведь был с ней конфликт?

– Как нет? Разве не было конфликта? – Елистратов удивился так наивно, так простодушно.

– Да нет. Ничего такого. Кто вам сказал?

– Ну, возможно, я перепутал.

– Нет, ну кто вам такое сказал?

Катя… она тоже почувствовала – в поведении менеджера Кристины что-то изменилось.

– У вас нет предположений, кто мог убить Юдину? – спросил Елистратов.

– Нет. У меня никаких предположений нет. А у вас уже есть версии?

Кристина постоянно задавала вопросы тому, кто ее допрашивал. Правда, сейчас ее голос звучал не так повелительно, как в первую минуту.

– Мы будем отрабатывать все версии, которые возникнут. Но сами понимаете – она официальное лицо, руководитель государственной комиссии, присланной для проверки финансовой деятельности вашего музея. Версия того, что Юдину убили в связи с выполнением ею профессиональных обязанностей – главная.

– Так вы что же, нас подозреваете в убийстве? Нас? Музей?

Кристина вскочила со стула.

– Один человек или организованная группа… мы разберемся, – пообещал Елистратов, – не надо так нервничать, Кристина Львовна, мы во всем разберемся.

– Я не нервничаю, я просто… у меня нет слов.

– Вы можете быть свободны, большое спасибо вам за помощь следствию.

Вошел оперативник – Катя обратила внимание, что это все тот же самый, который приводил-уводил их всех, и к ней, к Кате он тоже подходил. Оперативник вывел Кристину из кабинета…

Катя на этот раз не делала попытки покинуть свой постылый шкаф. Потому что… сейчас еще кого-то приведут.

В комнату вошла Анфиса.

– Добрый вечер… то есть ночь… я ознакомился с показаниями, которые вы дали нашему сотруднику, – Елистратов снова предложил даме стул. – В общем и целом они совпадают с показаниями вашей подруги.

– Где Катя Петровская? – тревожно воскликнула Анфиса. – Где моя Катя?! Куда вы ее дели? Почему вы не даете нам с ней видеться? Она же сотрудник полиции, как и вы. Она в Главке на Никитском работает, это полиция Московской области. Думаете, вам все можно, да? Схватить человека… то есть нас, арестовать…

– Да вас никто не арестовывает, несмотря на то что на вас, Анфиса, и на вашей подруге улик полно, следов крови жертвы.

– Я сто раз уже объясняла, как это получилось, это я виновата, я на лестнице упала и Катьку сбила с ног. Мы грохнулись в темноте. Кто же знал, что там труп за дверью! Где моя Катя?!

– Екатерина, будьте добры, покажитесь. А то у меня мигрень от женских истерик, – сказал Елистратов.

Катя вздохнула полной грудью и распахнула створки шкафа.

Анфиса таращилась на нее, как на призрак… Призрак музея, призрак из шкафа.

– Анфис, слушай, тут такое дело. Генерал Елистратов предлагает нам поработать на МУР, – сказала она. – И у нас нет никакой возможности от этого предложения отказаться. В общем, мы в ужасной заднице, подружка.

Когда с объяснениями и церемониями было покончено и Анфиса, уразумев, сказала, что она «тоже согласна и это в принципе интересно, даже заманчиво», Елистратов попросил их подождать в коридоре.

В комнату тут же набились оперативники, после блицдопросов МУР проводил блицсовещание на месте происшествия.

Катя посмотрела на часы – с ума сойти, четвертый час ночи! Или уже утра?

– Какой противный дядька, – поморщилась Анфиса. – Я вон по телеку смотрю, там МУР это МУР, орлы все, такие мужчины, майоры…

– Елистратов генерала недавно получил.

– Жутко противный. Смотрит, прямо дырку в тебе высверливает взглядом. И такой страшный, волосы прилизывает, чтобы лысину скрыть! По телеку в сериалах в МУРе такие мужчины, такие красавцы, прямо одинокие рейнджеры. А этот препротивнейший мужичок.

– Он умный, Анфиса. Профи настоящий.

– Так он ведь нас подозревает, что мы эту тетку прикончили! А я ее даже не видела тут в музее. И ты не видела.

– Я ее видела, Анфиса.

– Не в музее, я тебе потом расскажу.

Анфиса озадаченно притихла. Но ненадолго.

– Как же это мы здесь на него работать станем тайно? – спросила она. – Вообще это, конечно, страх как заманчиво: поучаствовать в раскрытии зловещего убийства в музее… Нет, ты послушай, как это звучит – зловещего убийства в музее! Я сразу бы согласилась, не будь двух обстоятельств.

– Каких обстоятельств? – Катя прислушивалась к мужским голосам за дверью. О чем совещается опергруппа? Что еще Елистратов надумал?

– Ну, у меня разрешение на съемку подписано только на сегодня. На эту вот ночь. Как же мы будем тут ошиваться все время? Ведь тут ошиваться надо, слушать, разузнавать все. И не там, в залах, а здесь, в Нижнем царстве, в самом чреве музея.

– Об этом не беспокойся, думаю, Елистратов это устроит. Мы зависнем тут, Анфиса. Зато ты сможешь спокойно делать свой проект – снимать. Мы работаем под твоим прикрытием фотографа.

– Да я бы поработала, даже на этого противного дядьку, лишь бы убийцу найти, – в четвертом часу ночи, после нудных допросов и ожиданий, после шока, пережитого у мертвого тела, Анфиса все еще лучилась остатками энергии и жизнерадостности, – не будь второго, самого главного обстоятельства: мы ведь тоже подозреваемые. Кать, лично я в подобной ситуации впервые. И я не в своей тарелке. А он такой подозрительный, этот твой Елистратов. Ну ладно я, меня он впервые видит. У меня они жилетку отняли на экспертизу, потому что на ней кровь. Спасибо брюки не сняли! Но ты! Он же тебя знает по прошлым делам. Знает, что ты из ГУВД области, сотрудник полиции, его коллега. И он смеет тебя подозревать, обыскивать, ставить под сомнения твои слова?

Но взглянув в лицо Анфисы, она решила не говорить того, о чем подумала, не добавлять печали. Пошарила в кармане пиджака (ей хоть переодеться разрешили, и на том спасибо) и нашла шоколадку, которую сама же (только вот когда, наверное, сразу) переложила из сумки в карман.

– На, поешь. Надо заесть всю эту дрянь.

Анфиса развернула обертку и разломила шоколадку пополам.

В этот момент дверь открылась, и оттуда повалили сотрудники опергруппы, наглотавшиеся елистратовских ЦУ под завязку, что ясно читалось по их хмурым невеселым лицам.

Елистратов вышел последним, с ним вместе невзрачного вида парень в очках. Глянешь на такого парня – лица никогда не запомнишь.

– Вот, познакомьтесь. Это наш сотрудник Тимофей Дитмар. Я его тут на связи в музее для вас оставляю. Будет находиться постоянно на посту вневедомственной охраны у гардероба. С вневедомственной охраной я сегодня утром это утрясу.

Катя разглядывала «связного», пытаясь запомнить его лицо. Оказывается это тот самый, который привел ее к Елистратову и потом приводил-уводил свидетелей. На вид интеллигентный, но уж очень неприметный. Хотя, наверное, тут такой и нужен – для связи. Надо же, у них с Анфиской теперь, как в шпионском романе, будет свой связник!

– Из нашего антикварного отдела я бы тебе прислал спеца. Все-таки это их хлеб – музейные дела, да они там все такие зазнайки… сразу кобениться начнут, права качать. Больно умные, – Елистратов закурил сигарету. – Еще палки начнут в колеса вставлять, одеяло на себя тянуть при раскрытии. А старший лейтенант Дитмар у нас в управлении первый по делам, связанным с экономическими преступлениями, шантажом, финансовыми злоупотреблениями. Очень толковый. И потом, все же эта среда ему не в новинку, у него дед – полярный географ, писал Большую Советскую энциклопедию по части географии. Ученая семья.

– Алексей Петрович, я предупредил свидетельницу Вавич, что вы к ней зайдете сами, – бесцветным голосом доложил Дитмар. – Нам надо урегулировать этот вопрос как можно скорее.

Елистратов (генерал!) кивнул послушно старшему лейтенанту.

– Пошли со мной, – сказал он Кате и Анфисе. – По дороге как раз проверим кое-что вместе.

По служебным коридорам они двинулись вслед за Дитмаром. Тот уже прекрасно ориентировался в «чреве» музея.

– Ну вот, коллега, поприсутствовали вы на допросах первичных. Как впечатление? – спросил Елистратов у Кати.

– Пока не слишком много информации.

– Да уж. Но два важных факта к размышлению уже есть.

– Какие? – наивно спросила Катя.

– Лгут свидетели-то. Нагло лгут.

– Я что-то не заметила… А кто из них лжет?

– А вот это вопрос. Он находился в неосвещенном коридоре, где у двери – труп. И не хочет нам в этом признаться.

– А вы… то есть, ваши эксперты осмотрели его, как нас? На нем есть следы крови?

– Визуально ничего не обнаружено. Но мы взяли пробы.

– Вы во время допроса вида не показали, что он лжет, Алексей Петрович.

– Причину его лжи надо выяснять. Имейте это в виду.

– Это какой Тригорский? – спросила тихо Анфиса у Кати.

– Это тот юнец, который с фонарем явился, помнишь?

– Я его там в суматохе даже не разглядела.

– Успеете еще, разглядите. Вам с ним предстоит познакомиться, – утешил Анфису Елистратов.

– А еще кто лгал? – спросила Катя.

– Критстина Ольхова, здешний менеджер, по голосу было ясно. Может, и другие тоже… например, смотрительница Шумякова. Но это мы сейчас проверим.

– Кристина отрицала, что у нее был конфликт с Юдиной. Вы об этом? – спросила Катя.

– Шумякова сказала, что видела, как они ругались. Кристина Ольхова это отрицает. Кто лжет, я сейчас проверю с вашей помощью.

Они вышли в сумрачный вестибюль к подножию главной лестницы. За окнами уже начало светать. И освещение на лестнице, покрытой бежевой дорожкой с алой полосой – совершенно фантастическое. Свет утренней зари, свет электрических ламп, а над всем этим – сумрак.

Анфиса застыла, хотела было достать камеру, но Катя увлекла ее за собой – сейчас не до съемок.

Они вошли в Египетский зал. Он был, как обычно, освещен мертвенным желтым светом (электричество уже наладили). И в четвертом часу утра выглядел тоже как-то нереально. Колонны из желтого песчаника в виде связок стеблей папируса вырастали из Нижнего царства, превращая Египетский зал одновременно в храм и в гробницу.

Ладья Вечности из смерти в жизнь плыла навстречу…

Елистратов, кажется, даже не заметил эту великолепную фреску. Он быстро пересек Египетский зал, его влекло иное.

Катя увидела в дверях охранника. Обе смотрительницы, и Шумякова и Василиса Одоевцева, в зале отсутствовали. Их либо еще допрашивают, либо уже отпустили домой. А зал под охраной.

Елистратов направлялся к комнате Мумий и саркофагов. Не заметивший ни этих величественных колонн, ни статуй фараонов, ни гранитных стел с иероглифами, ни Ладьи Вечности на стене, он внезапно задержался у маленькой стеклянной витрины.

Кате стало до ужаса любопытно, что же там привлекло его взор?

Она подошла. В витрине на подставке – засохший цветок, сморщенные лепестки.

– Гербарий какой-то у них тут, – Елистратов улыбался (!).

– «Цветок лотоса с мумии фараона Рамзеса», – прочла Катя табличку сбоку. – Этому гербарию больше трех тысяч лет.

– Надо же, цветы они тоже любили, эти египтяне… Я очень люблю цветы, на даче у меня такой сад, – Елистратов вздохнул. – Коллега, ступайте назад с вашей подругой. Сделайте вид, что вы ругаетесь, громко спорите.

Девушки послушно вернулись. Елистратов встал в дверях комнаты Мумий и саркофагов.

– Начали эксперимент! – скомандовал он.

– Анфиска, ты такая-рассякая!

– Нет, это ты такая-рассякая!

– Анфис, это все из-за тебя, из-за твоих фантомов ночи мы в историю влипли!!

– Да ты сама вечно в истории влипаешь, надо же, я во всем, оказывается, виновата!!

– Все ясно, – гулко оборвал их Елистратов. – С этого места, где находилась Шумякова, она могла видеть споривших Юдину и Кристину Ольхову. Слышать содержание их ссоры она могла лишь, если они говорили на очень повышенных тонах. Чрезвычайно громко. Она утверждает, что не слышала. Вероятно, громкость была недостаточной.

– Значит, получается, что менеджер Кристина лжет? – спросила Катя.

Елистратов вернулся через весь Египетский зал. Снова на секунду остановившись у витрины с засохшим цветком лотоса.

– Уличить ее нетрудно. Тут же камеры, залы просматриваются, – сказал он, оглядывая стены и потолок. – Я склонен верить Шумяковой: ссора действительно имела место. Вот только по поводу чего две молодые женщины, прежде не знакомые друг с другом, ссорились?

Катя поняла, что этот вопрос на засыпку им с Анфисой тоже предстоит прояснить.

Следом за лейтенантом Дитмаром они вышли из Египетского зала, пересекли Античный зал и открыли дверь в служебный коридор.

– Мы сейчас все вместе зайдем к куратору Вавич, – сказал Елистратов. – Она тут сейчас за главную. Она курирует отдел личных коллекций. Игнорировать ее я не вправе. Только она будет знать, кто вы и что тут делаете. Она продлит вам разрешение на работу в музее.

По служебной лестнице (другой) лейтенант Дитмар привел их в коридор – хорошо отреставрированный: двери из темного дуба, дубовые панели на стенах, светильники – матовые шары, как и в хранилище, но горят через один, а на вощеном паркете – алая «кремлевская» дорожка.

Дверь одного из кабинетов открыта, оттуда льется свет. Елистратов постучал, и Виктория Феофилактовна ответила:

– Входите, прошу вас.

Кабинет куратора Катю очаровал с первого взгляда. Кроме старинной мебели и изящных вещей, кроме античных бюстов на шкафах, полных книг, картин – еще что-то, неуловимое, поднимающее дух и настроение даже в четвертом часу утра после кошмарной ночи.

Аромат крепкого чая с липой и медом…

Аромат (едва уловимый) духов «Шанель № 5»…

И легкий ветерок из приоткрытого окна с тяжелыми синими гардинами, пахнущий свежей майской зеленью.

– Рад с вами познакомиться, Виктория Феофилактовна, я – начальник МУРа Елистратов Алексей Петрович, – объявил Елистратов. – Это вот наш сотрудник, старший лейтенант Дитмар, а по поводу ваших фотографов я бы хотел с вами переговорить.

Катя поняла, что это теперь у них с Анфисой такая кличка подпольная – «фотографы». Или оперативный псевдоним.

– Прошу, располагайтесь, – Виктория Феофлиактовна сидела за своим большим столом. Она сняла жакет, оставшись в блузке, и куталась в пунцовую пашмину из кашемира. – Хотите чая? Я сейчас заварю.

– Нет, спасибо. Дела неважные, час поздний, не до чаев-сахаров.

Катя сейчас все бы на свете отдала за чашку горячего чая… с медом. Она почти возненавидела Елистратова за этот отказ.

– Мне безумно жаль эту бедную женщину. Юдину. И я в страшной тревоге. Как такое вообще могло случиться в нашем музее. Что теперь с нами будет?

– Это случилось, – отрезал Елистратов. – А что будет… мы раскроем это убийство. МУР и не такие преступления раскрывал. Но вы понимаете, кто убит в ваших стенах?

– Я прекрасно отдаю себе отчет…

– Государственный чиновник с особыми полномочиями. Глава государственной проверочной комиссии. Старший финансовый эксперт Счетной палаты, находившаяся у вас в музее при исполнении своих служебных обязанностей.

– Да, она все у нас проверяла, и мы оказывали ей полное содействие. Мы старались как могли.

– Что Юдина проверяла в музее вчера вечером? Вот конкретно вчера вечером?

– И вчера, и позавчера – всю нашу финансовую документацию. Часть документации ее команда с собой увезла.

– Это я в курсе. Секретарь и помощник уехали, а Юдина осталась допоздна. Зачем?

– Я не знаю. Ко мне она не заходила, не звонила мне.

– Ее тело обнаружили в служебном коридоре внизу у двери на лестницу. Куда она могла направляться?

– Кто же это знает? Хотела проконтролировать работу наших технических служб, пульта… Может быть, ее интересовало, как у нас охраняется спецхран. А, возможно, она хотела лично увидеть нашу новую коллекцию. Шла в хранилище.

– Что за новая коллекция?

– Музей получил в дар к столетнему юбилею замечательное собрание предметов древнеегипетского искусства. Это огромное событие для нас. Мы не раз получали в дар собрания картин из частных коллекций. Но с момента приобретения нашим музеем в десятых годах прошлого века египетской коллекции Владимира Голенищева у нас не было таких ценных и масштабных поступлений по истории Древнего Египта. Это ли не знак судьбы к нашему столетнему юбилею.

– Юдина выражала интерес к новоприобретенной коллекции?

– Да, и огромный интерес. Очень тщательно проверяла все документы по получению музеем коллекции. Больше того, скажу вам: я уверена – вся эта проверка Счетной палаты и затеяна именно из-за того, что мы получили в подарок египетское собрание.

– Очень ценные вещи, да? Юдина хотела проверить состояние и сохранность коллекции?

– Возможно. Но я думаю, у нее имелись иные причины.

Виктория Феофилактовна многозначительно приподняла свои брови-ниточки, аккуратно выщипанные пинцетом.

– Кто подарил коллекцию вашему музею? – спросил Елистратов.

– Ибрагимбек Саддыков.

– Какой еще Саддыков?

– Алексей Петрович, вы, как начальник МУРа, должны этого человека хорошо знать, то есть, помнить… его уже нет в живых.

– Саддыкова? Это… это что же, Узбек?!

– Я много раз слышала по телевизору его криминальное прозвище. Я не одобряю криминальных кличек.

– Вы хотите сказать, что бандит Узбек преподнес в дар музею ценную коллекцию?

– Бесценную коллекцию! И мы готовим экспозицию. И его имя и фамилия будут в анналах музейной истории. Это появится в газетах. И, возможно, это не всех устраивает.

Елистратов смотрел на Викторию Феофилактовну.

Катя пыталась вспомнить… Узбек… что-то было ведь весной… криминальный авторитет, которого застрелили на улице…

– У Узбека на совести много преступлений. Много крови, Виктория Феофилактовна, – сказал Елистратов.

– Но вы же так и не смогли посадить его в тюрьму. Не пойман – не вор, мудрая пословица.

– Подлая пословица. Так что же… Юдина пыталась воспрепятствовать получению этой коллекции?

– Музей уже получил ее в дар. Но они прислали нам проверку из Счетной палаты.

Елистратов о чем-то напряженно раздумывал, но больше вопросов не задавал. Потом, после паузы он спохватился.

– Ладно, будем выяснять. Я вот о чем с вами хотел поговорить, Виктория Феофилактовна. С сегодняшнего дня в вашем музее будет работать наш сотрудник – лейтенант Дитмар. Если что-то возникнет… нет, если какие-то вопросы появятся – прямо к нему обращайтесь за помощью. И у меня еще одна к вам просьба. Фотографы Екатерина и Анфиса… пусть они тоже некоторое время поработают у вас в музее. У вас же проект для фотовыставки, как я узнал, и он не окончен из-за сегодняшних трагических событий. Не бросать же недоделанным такой проект.

Виктория Феофилактовна внимательно смотрела на Катю и Анфису. Им под ее испытующим взглядом стало как-то не по себе в этом прелестном уютнейшем кабинете окнами на Знаменку.

– И как долго вы хотите их тут у нас оставить, генерал? – спросила она.

– Пока не раскроем убийства.

– Девушки, зачем вам это нужно? – спросила Виктория Феофилактовна.

– Они нас заставляют на них работать, – честно (лживо), горячо плаксивым голосом «призналась» Катя. – Это мы ведь вместе с вашей смотрительницей Шумяковой нашли труп Юдиной и в крови там перепачкались. Они… то есть, МУР, то есть, генерал, заставляет нас работать на расследование, иначе грозится в тюрьму посадить как подозреваемых.

Катя выпалила всю эту честную беспардонную ложь. Елистратов даже глазом не моргнул. Анфиса лишь горько кивала: да, да, да.

– У вас варварские методы работы, Алексей Петрович, – сухо сказала Виктория Феофилактовна. – Ну что ж… Хорошо. Проект фотовыставки продолжается. Я выпишу вам постоянные пропуска. Но прошу заметить, это музей. У нас тут свои законы.

– Законы везде одинаковы, – отрезал Елистратов. – Спасибо за понимание.

– Не стоит благодарить. Я не меньше вашего заинтересована в том, чтобы убийцу изобличили как можно раньше!..

Куратор отдела Древнего Востока Олег Гайкин в туалете, примыкающем к хранилищу, впился губами в ингалятор и глубоко вдохнул ментол.

Его только что отпустили с допроса сотрудники полиции. И на этом допросе он, как ему казалось, держался хорошо.

Пару раз, правда, пришлось все же воспользоваться ингалятором. И руки…

Руки предательски тряслись.

Он ничего не мог поделать с этим.

Сейчас, стоя сгорбившись, опираясь ладонями на холодную раковину, он снова и снова прокручивал про себя события, которые уже никогда не забудет.

Как прибежал охранник и сообщил, что нашли тело…

Как он ринулся вслед за охранником и, лишь свернув в другую секцию коридора, понял, что оставил хранилище незапертым с номером первым «Проклятой коллекции» на рабочем столе под лампой, не прикрытым защитным колпаком.

Как он вернулся бегом в хранилище и…

То странное ощущение, которое он испытал, войдя туда…

Словно он не один. Но тот, кто был тут, – уже ушел.

Как будто это смерть пришла и ушла.

Руки тряслись так, что он боялся уронить ингалятор. Больше надеялся на губы, впиваясь в пластик, вдыхая оживляющий ментол.

На допросе он держался хорошо.

Или все же они что-то заметили, но не подали вида?

Нет, нет, нет, он держался молодцом. Он сидел на стуле, скрестив руки на груди, и отвечал на их вопросы.

Так или примерно так он отвечал им. Стараясь говорить очень спокойно.

Возможно, если бы он сказал им все сразу, стало бы легче.

Но он не желал это говорить.

Чем же унять эту дрожь?

Он вышел из туалета, убрав в карман пиджака спасительный ингалятор. Подошел к одному из шкафов, открыл стеклянную дверь, пошарил в глубине полки за толстыми томами «Вестника археологии», извлек на свет початую бутылку коньяка. На столе у кофеварки нашел чистую чашку, плеснул себе солидную порцию.

Номер первый «Проклятой коллекции», укрытый специальным пластиковым колпаком, покоился на рабочем столе за его спиной.

Совмещенная мумия – с телом ребенка и головой кошки.

Он не обращал на нее внимания.

Не обращал внимания и на вскрытые ящики коллекции, стоявшие тут и там между столами.

И то, что в зале сейчас в этот глухой час ночи было почти темно, тоже не волновало его.

И тени в нишах между шкафами…

И то, что ему почудилось чье-то присутствие – там, тогда, раньше, почти сразу, как стало известно, что нашли тело…

К черту все это, к черту, к черту, к черту…

Он чувствовал лишь одно, как он пьянеет – быстро и неудержимо. Спасительный коньяк, как и ментол, делает свое дело.

Неожиданно для себя Олег Гайкин всхлипнул. Достал мобильный и хотел позвонить Кристине. Чтобы она пришла, была рядом.

Но тут же передумал. Кристина все замечает, она наблюдательная и жестокая. Она любит его. Но она жестокая женщина даже в своей любви.

Она непременно спросит, почему это он так напился именно сейчас. И почему у него так дрожат руки – словно у немощного старика.

Он подлил себе еще коньяка и стиснул чашку в пальцах.

Напряженные мускулы расслабились.

Потом он прикрыл льняной тканью стеклянный колпак, сохраняющий бесценную мумию, выключил софит над столом и в полной темноте подошел к шкафу.

Сел с чашкой коньяка прямо на пол.

Если он чего-то и ждал в глубине души – этого так и не случилось.

Он просто встретил рассвет нового дня, хотя здесь в Нижнем царстве не было ни окон, ни зари, ни солнца.

Ночь в музее… нет, репетиция ночи в музее… или нет – ночь убийства в музее наконец-то закончилась.

Наступило утро. Небо окрасилось розовым над Москвой, солнце щедро позолотило купола храма Христа Спасителя, потом вообще стало не по-майски припекать.

Начальник МУРа генерал Елистратов по выражению Анфисы «не выказал себя таким уж жестокосердным ослом»: он дал Кате и Анфисе – «фотографам» день отдыха. С тем, чтобы уже на следующие сутки они приступали к своим новым обязанностям.

В музей спешно прибыло большое начальство из Минкульта и городской администрации, и начался большой шум и гам.

Катя условилась с Анфисой созвониться вечером и с Волхонки отправилась прямо домой, к себе на квартиру на Фрунзенскую набережную, предоставив Елистратову договариваться с ее шефом на работе в ГУВД по поводу, так скажем… ее новой внеплановой командировки.

Сначала она решила выспаться как следует, она просто валилась с ног.

Средство от этого одно – много-много душистой пены в ванне, «суровая» рукавичка для массажа и…

Катя, выйдя из ванной, вспомнила, что некоторые ее коллеги в аналогичной ситуации принимали еще и особое лекарство – семь капель для храбрости.

Семь капель она сделала себе по своему собственному рецепту: банан, яблоко, немножко клубники – той, майской, что продают на рынке в коробочках, чайная ложка тростникового сахара, чуть-чуть холодного чая. Все сбить в блендере в энергетический коктейль и «принять на грудь» в восьмом часу утра.

Она заснула, как часовой на посту, – мгновенно. Не видела вообще никаких снов – ни плохих, ни хороших. Проснулась в два часа дня и, сделав себе кофе и бутерброды на скорую руку, сразу же положила перед собой на стол рядом с чашкой кофе планшет, пытаясь найти в Интернете всю возможную информацию по Узбеку.

Да, именно с этого она начала свои самостоятельные изыскания.

С криминального авторитета, крестного отца – Узбека – Ибрагимбека Саддыкова.

Почти вся информация о нем датирована мартом, когда он был застрелен неизвестным киллером, которого так и не поймали.

Но и до этого, раньше кличка мелькала в разделе «Происшествия», а также в разделе «Слухи, сплетни, скандалы».

Узбек, Узбек, Узбек… Почти никогда этого человека в прессе не называли по имени и фамилии.

Ни слова в Интернете о том, что он где-то когда-то приобрел эту самую «Проклятую коллекцию» и подарил ее музею. Видимо, репортеры и вездесущие интернет-тролли про это просто не знали.

Писали, что Узбек – всесильный глава не только узбекской, но чуть ли не всей среднеазиатской мафии.

Много писали о том, что «наконец-то закрыт невообразимо криминальный и не подвластный никакому контролю огромный вещевой рынок на востоке Москвы, принадлежавший Узбеку».

Писали, что Узбек «под давлением» вынужден продать принадлежавшие ему два ресторана в историческом центре столицы.

Так же Катя нашла сообщение на ташкентских информационных сайтах о том, что «Узбек поразил столицу роскошной и по-восточному пышной свадьбой своего третьего сына, которая по расходам превзошла свадебные торжества дочери президента одной из среднеазиатских стран».

Катя смотрела на фотографии – с них на нее и на мир глядел пожилой человек… Катя отчего-то сначала представляла его в парчовом бухарском халате и чалме, как в старых фильмах про басмачей. Но нет, пожилой человек с усталым взглядом из-под полуприкрытых тяжелых век, смуглолицый, полный, носил хорошие английские костюмы-«тройки» и крахмальные рубашки. Никаких экзотических бухарских халатов, алмазных аграфов, золотых мафиозных цепей и перстней с черепами.

Фотографии и стебные статейки, где его склоняли на все лады, поминая всуе как главного злодея и крестного отца – все, что осталось от Ибрагимбека Саддыкова.

И еще – «Проклятая коллекция». Бесценная… Его посмертный подарок музею.

Закончив с Интернетом, Катя позвонила в дежурную часть Красногорского УВД.

Дальнейшие ее самостоятельные изыскания зависели от того, окажется ли сегодня…

– Алло, дежурный по Красногорску слушает.

– Здравствуйте, это капитан Петровская из пресс-службы ГУВД, я хочу узнать, как с участковым Мироновым связаться?

– Он сегодня на участке, а с пяти у него прием населения в опорном пункте.

Катя спросила адрес опорного пункта, затем проложила маршрут на навигаторе планшета – ничего, найдем, доедем.

Выпила еще кофейку на дорожку, оделась для «прогулки на авто» – джинсы, топик, замшевая куртка, если похолодает, сумка из мягкой кожи – и начала искать в прихожей ключи от гаража и машины.

Машину – «Мерседес-Смарт» – почти игрушечного вида они с Анфисой купили напополам. Деньги Кате положил на карту ее муж… наверное, уже бывший… окончательно бывший, но с которым до сих пор не оформлен развод официально… Муж Вадим Кравченко, на домашнем жаргоне именуемый Драгоценным В.А.

Это все как-то уходило…

Уже почти мало касалось…

Порой лишь вспыхивало, как уголек. Но тут же гасло.

Итак, благодаря щедрости Драгоценного они с Анфисой позволили себе купить «Мерседес» – пусть и маленький, но настоящий, чудо на колесах, напичканное самой современной электроникой. «У каждого свой «Мерседес», – говаривала Анфиса.

Гараж с общей машиной находился рядом с домом Кати. Однако она, разъезжая чаще на служебных полицейских машинах, пользовалась маленьким «Мерседесом» гораздо реже Анфисы, которая так навострилась водить – куда там крутым парням на больших джипах!

На улице Катя отперла гараж, кликнула пультом, и малыш «Смарт» пискнул весело и радостно и подмигнул ей фарами: ну что, хозяйка, давай прокачу я тебя в Красногорск, если уж так тебе это нужно. Все для тебя сделаю, только выпусти меня на волю, на солнце из темного гадкого гаража. Порули мной!

Катя села в салон на мягкое кожаное сиденье, врубила навигатор, сравнила маршрут с маршрутом навигатора планшета – идеально.

Крошка «Мерседес» завелся как часики. И она ловко и юрко попилила по пробкам в Красногорск.

К участковому Миронову по поводу расследования происшествия в «Приюте любви» у нее опять возникли вопросы.

В опорном пункте – тесной комнатушке с предбанником, облагороженной ремонтом, располагавшейся на первом этаже кирпичной многоэтажки рядом со Сбербанком – не протолкнуться, так много народа пришло на прием.

Катя позвонила на мобильный участкового (благо дежурный снабдил ее номером), и через минуту Миронов открыл дверь кабинета.

– Товарищи-граждане, извините, это сотрудник из Главка по срочному делу ко мне. Проходите.

Огромная фуражка покоилась на шкафу у окна. На столе перед лейтенантом Мироновым – ноутбук. Сам лейтенант, в отутюженной форме, подтянутый, выглядит сейчас куда лучше, чем тогда, в «Приюте любви».

– В Москве убийство, лейтенант, – сказала Катя сразу, чтобы создать у него правильный рабочий настрой. – Но я к вам по тому вашему делу насчет кошек. Удалось установить, что за яд использовали в зооотеле?

– Крысиный, тот, что санэпидстанция использует. А кого убили в Москве?

– Некую Дарью Юдину.

Лейтенант Миронов смотрел на Катю.

– Не помните ее? Вы владельцев погибших кошек допрашивали?

– Не всех. Выборочно. А это что же…

– Дарья Юдина приезжала сюда в то воскресенье. Она оставляла тут своего кота или кошку в гостиннице… нет, кажется, это кот был, я слышала ее разговор с председательшей кошачьего клуба.

– С Сурковой? Ее я допрашивал.

– В этом я не сомневаюсь. Кот Юдиной погиб, как и остальные. А вчера вечером убили и ее.

– В музее на Волхонке.

Лейтенант Миронов вскочил со стула:

– В музее на Волхонке?! В Историческом?

– Это не исторический музей. Но как вижу, это место вам знакомо, лейтенант. Почему, а? Не впервые об этом месте слышите, да? Я не про школьные экскурсии.

– Да, дело в том, что я раньше проверял… то есть, устанавливал как место работы…

– Как место работы вашего главного подозреваемого в массовом убийстве животных, так? Вы тогда еще его отца спрашивали, помните, а он ответил, что, мол, музей и по воскресеньям открыт…

– Женщина убита там, да? Молодая?

– Молодая, недурная собой, блондинка. Между прочим, занимала очень высокий пост – почти что аудитор Счетной палаты, приехала в музей как глава ревизии. Его фамилия Тригорский, зовут Михаил, так ведь, лейтенант?

– Мы еще когда пацанами… он всегда себя только так называл. Сначала мы ржали, а потом привыкли.

– Ангел Майк? В Библии вообще-то Михаил – Майк был архангелом. Я так поняла, что вы всерьез вините его в убийстве кошек и поджоге приюта для бездомных животных.

– Я знаю, что это он сделал.

– Какие-то улики, доказательства на него уже собрали за эти дни?

Миронов отрицательно покачал головой.

– Значит, вы уверены, что это сделал Тригорский-младший, но доказать пока это не можете.

Катя смотрела на лейтенанта Миронова.

– Расскажите мне о нем, пожалуйста, вы ведь с детства знакомы.

– Мы росли вместе. И я сначала… в общем, я к нему хорошо относился. У него такой отец – спортсмен, не пьющий. А мой пил… мама потом с ним развелась. Мы маленькими дружили. А затем он… Мишка, Ангел начал меняться. Такой стал… иногда ничего, а то вдруг словно на него что-то накатит. В Интернете разыскивал все про пытки, про казни. Однажды стал нам, пацанам, подробно рассказывать, как людей в Средние века в кипятке варили заживо. Со всеми подробностями, не знаю, где он это вычитал. А потом он переключился на животных. Сначала в зоомагазине покупал хомяка или крысу и калечил. Затем ловил кошек. У соседей наших кот пропал, потом его нашли в кустах обезглавленного. Дальше – хуже… Я сначала не знал, что это он, но догадывался. А однажды он мне предложил поучаствовать, ну, чтобы мы вместе… У него была молодая собачонка бездомная и кошка, он их в клетке держал и… Когда я понял, что он собирается с ними сделать, я… Я его самого чуть не убил. Мы дубасили друг друга, он был сильнее, но я злее, я взял железный прут и… если бы он не сбежал, я бы ему голову проломил – это точно. Потом я выпустил животных. А вечером к матери моей явился его отец и устроил скандал, мол, я избил его сына.

– Но ведь это было давно. Вы взрослые.

– Он не изменился. Вы не хуже меня знаете, что такие, как он, не меняются. Животные – это лишь начало.

– Вы, Вова, – Катя назвала лейтенанта Миронова по имени, – и в прошлый раз это своему начальству пытались объяснить.

– Значит, в музее, где он работает, женщину молодую убили, – Миронов схватил со стола ключи от сейфа и потянулся за фуражкой. – Поехали в управление, я начальнику должен сообщить.

– Подождите, не порите горячку, – остановила его Катя. – В музее расследование ведет МУР. Я приехала к вам, так сказать, неофициально. Пока достаточно того, что вы сами знаете о том, что произошло. Там ведь и его отец работает, Николай Тригорский.

– Отец Майка в музей и устроил.

– А почему его в армию не взяли? Какая у него справка?

– Значит, есть какие-то отклонения по медицинским показателям? Психические?

– Судя по тому, что он с животными вытворяет, у него с головой явно не все в порядке.

– Но вы ведь так ничего и не сумели доказать ни сейчас, ни тогда в апреле, когда сгорел приют для животных.

– Я все равно докажу. И убийство… там, в музее он вполне мог убить эту женщину.

– Вы так думаете? А почему?

– А что, если это такой ритуал… начало… Я про классических маньяков читал. Почти все они начинали именно с убийств животных в детстве. И потом тоже… как своеобразный ритуал… Сначала уничтожается домашнее животное. Кот или кошка… А затем он выслеживает и убивает хозяйку животного. Особенно, если она молодая и привлекательная.

Катя помолчала. Что ж, лейтенант Миронов сейчас озвучил любопытную версию.

– Но в «Приюте любви» уничтожили всех животных, какие там были, – сказала Катя после паузы. – Там не выбирали определенное животное, принадлежавшее Юдиной.

– Может, он не знал, какой кот, не был уверен.

– Майк мог достать яд?

– Вполне. У его отца – полно знакомых. Сунул деньги сотрудникам, что-нибудь наврал. Сейчас за деньги все купишь.

– Даже валерьянку в аптеке, – усмехнулась Катя. – Кстати, у вас тут много аптек? Вы не проверяли в ближайших к его дому, не покупал ли он там пузырек валерьянки?

– Представьте, проверял – в семи аптеках. Нет. Видно, дома есть запас.

– А они что, вдвоем с отцом живут, да? А где же мать?

– Она их бросила. Давно, он еще пацаном был. Она от них ушла. После этого Ангел и стал таким… Нет, он уже был таким, а после того, как мать их бросила, стал еще хуже.

– А что случилось в их семье? Отец-то вроде такой положительный, не пьет – вы сами говорите. И он что, бывший военный, что ли?

– Он в молодости работал где-то на Севере, ну, охранником в колонии для заключенных. А потом женился тут в Красногорске и занялся охранным бизнесом. Они хорошо жили, квартиру купили в новом доме. Только несколько лет назад фирма лопнула, и он пошел работать в музей в Москве, потому что он большой спец в охранной технике. Но здесь у нас он до сих пор во всех фондах заседает, с УВД нашим очень старается дружить. У него полно знакомых – все какие-то казачьи атаманы да отставные полковники.

– Так почему все-таки мать их оставила?

– Я не знаю, как-то не задумывался об этом.

– Я хочу поговорить насчет Юдиной с председательшей кошачьего клуба вашего, – Катя перешла к следующему интересующему ее вопросу.

– «Планета кошек»? С Сурковой?

– Да, как мне ее разыскать?

– Она сейчас как раз в гостинице. Их сегодня санэпидстанция проверяет – закрывать или оставить. Хотя кто теперь туда котов своих отдаст? Суркова – женщина хорошая, добрая. На меня надеется, что я убийцу изобличу.

Катя смотрела на лейтенанта Миронова. Убийца… он, здешний участковый знает, о ком говорит…

– Вы поезжайте сейчас прямо туда, скажите Вере Вадимовне Сурковой, что это я, участковый, вас к ней прислал.

Катя кивнула послушно: в Красногорске юный лейтенант-участковый брал ее – человека из Главка – под свое покровительство. Что ж, это лучше, чем исполнять роль «подставных фотографов» в музее на пару с Анфисой по приказу МУРа.

– Приглядывайте за Ангелом Майком тут, на месте, – попросила она Миронова. – И вот вам номер моего сотового на всякий случай. А начальству ничего не говорите. Они вам не поверили. И могут снова не поверить. А это пока конфиденциальная информация, понимаете? Не нужно, чтобы об этом знало много народа в Красногорске. Тем более что у его отца Николая Тригорского полно знакомых в правоохранительных органах.

Миронов кивнул и как мужчине, коллеге протянул Кате руку, которую она крепко пожала – мы союзники, лейтенант.

Улицу Северную Магистральную она нашла быстро по навигатору, доехала и… не увидела «Приюта любви».

Вместо этой вывески на том самом здании, где ветлечебница и зооотель, другая: «Планета кошек».

Катя помнила, что это название клуба, и смело открыла дверь в ветлечебницу.

– Извините, как мне найти Суркову Веру Вадимовну? – спросила она на ресепшн.

– Вы тоже из санэпидстанции?

– Нет, я из полиции, из областного ГУВД, – Катя предъявила удостоверение.

– Как хорошо! – впервые кто-то (юная девушка на ресепшн) обрадовался Катиному месту службы. – А то эти эпидемики нас просто замучили. Вадимовна их только-только спровадила, у себя сидит в офисе. Горюет. Это вот сюда по коридору, тут в нашу бывшую гостиницу проход. Только вы это… вы уж ее простите, ладно?

– За что? – удивилась Катя.

Через минуту, когда она открыла дверь в маленькую комнату, именуемую «офисом президента клуба», где все стены были увешены дипломами в рамках, фотографиями котов, кошек и котят, где на кожаном диване, хранившем на себе следы многих и многих острых когтей, восседали, как идолы, две великолепных кошки пятнистого (бенгальская) и песочного (абиссинская) окраса, она поняла, что девушка имела в виду.

Вера Вадимовна Суркова – крашеная брюнетка в черном платье, в знак траура успокоилась между кошками на кожаном диване – на щеках пылкий румянец, в глазах – слезы скорби, в руке – открытая банка с джин-тоником, а рядом на полу много, много, много пустых банок.

Вера Вадимовна была сильно пьяна.

– Вера Вадимовна, здравствуйте, я к вам.

– Я из полиции, из ГУВД области, помните, тогда в воскресенье мы с вами говорили.

– Не знаю, нет, скорее.

– И я н-ннет. Они н-ннн не воссссскреснут. Мои дддетки, мои кккотятки. Никто ннникогда.

Вера Вадимовна покачала растрепанной головой и сделала глоток из банки.

– Они дддд-доверили их мне, я бббыла им как мать. А их убили. Ззззнаете на что ссспособна мать, потерявшая детей?

– На все, что угодно, – Катя присела рядом на диван. Кошка-абиссинка тут же переступила лапками и заползла – мягко и властно к ней на колени, свернулась клубком.

Катя протянула руку и погладила вторую кошку – бенгальской породы.

– Это ваши? Они прекрасны.

– Ввсе, что осталось у клуба. Изззз-зззвините меня, я в таком вввв-виде непотребном, – язык Веры Вадимовны заплетался. – Кто вы?

– Я из полиции, по вашему делу, – Катя поняла, что надо торопиться с вопросами, пока Суркова еще что-то соображает. – К вам тогда Юдина Дарья приезжала за своим питомцем, помните?

– Кто? Аааааа, эта гггггоспожа Васююююютина…

– Да, да, такая стерва… обрадоваласссссссь… Представляете, она обрадоваласссссь!

– Что ее кот тут у нас тогда… тоже… Она сказала: ттттак он ннннаконец ссссссдох?

– Вы ее давно знаете?

– Нет, ммммесяц, ей кот достался пппппосле похорон. Он ей мешал. Она важная особа, начальница где-то тттттттттам… ну тттам, – Вера Вадимовна выставила указательный палец и потыкала им в потолок. – Личный шофер, командировки… котик ей мешал. Она его нннннам привозила в пппприют.

– Она не замужем? Что, одна жила, не с кем было оставить?

– Одиночка. У нее тут кккквартира, и ттттам в Москве ррроскошная ккквартира в Ррромановом пппереулке, она хвалилась, говорила, кккот ттттам все загадит. А кккот там жил всю жизнь с ее матерью и нннне гггадил. Мммать схоронила, а кота все нам сссюда в «Приют»… ик…ик…

– Парень к вам не заходил – такой молодой, волосы почти белые, как у альбиноса, длинные, лицо закрывают? Может, зооотелем интересовался?

– Я нннне знаю… нет, вввроде.

– Василиса Одоевцева – она ведь ваша подруга, да? Давно ее знаете?

– Дддавно. Я ррраньше вещи у нее покупала.

– Пппплатья… имммпортные… ну носить, одеваться… еще пппппри…

– Ппппри сссссоветской власти еще, нни черта ведь не было в магазинах, а Васька дддоставала.

– А, понятно, но это так давно. А сейчас Василиса работает в музее на Волхонке. Там у нее не приходилось бывать?

– В мммммузее? Нет, я занятой ччччеловек… у ммменя тттут свой ккклуб. Кккакой, к черту, музей? Ее тттуда ухажер устроил.

– Ттто есть это она ухажер, а он тттак, не интересуется особо. Старая кляча, кому нужна, – Вера Вадимовна отсалютовала Кате джин-тоником. – Ххххорохорится все, нннаряжается… для него небось, а он ноль внимания. Но в музей ее уссссстроил. В этом помог.

– А кто он? Вы его видели?

– Вввидела пару раз. Осссстолоп.

– А фамилия остолопа?

Вера Вадимовна преданно, нежно, туманно смотрела на Катю.

– А, девушка, это вы, – она словно только что узнала ее. – Вы ведь поможете мне… ннннам, ккккклубу… Уммммоляю, найдите, ккккто это сделал.

Она опять начала плакать, размазывая тушь и румяна по щекам. Катя стала ее утешать. Вера Вадимовна открыла новую банку и протянула Кате. Та отказалась и поняла, что пора уходить.

Но ей было безумно жаль вот этого всего – дипломов на стенах, фотографий котов, кошек, котят, которых больше нет.

Она взяла на руки абиссинку, встала и бережно опустила кошку на пол. Но та тут же снова вспрыгнула на диван – на колени к своей пьяной хозяйке.

В музей на следующий день они с Анфисой уговорились явиться после обеда. Потому что с утра Катя отправилась в родной ГУВД – прямиком к своему непосредственному шефу, начальнику пресс-службы. И рассказала ему всю правду без утайки.

Елистратов шефу уже звонил – в известной своей муровской генеральской манере: не просьба откомандировать сотрудника, а скорее приказ.

Выслушав Катю, начальник пресс-службы – человек мудрый и опытный в таких делах, подумав секунду, объявил, что это будет «официальное откомандирование».

Раз уж такие фиговые дела складываются, надо оформлять все официально. И Катя до обеда пулей металась по Главку, подписывала все необходимые документы и командировочные. И спешно разбиралась со своими делами – созванивалась с «Криминальным вестником Подмосковья», с интернет-изданиями, короче говоря, откладывала дела на «потом».

К трем часам она освободилась и бегом – вниз по Никитскому переулку, по Моховой и Волхонке в музей. Анфиса ждала ее на прежнем месте – во дворе. День выдался пасмурный, и знаменитый античный портик музея с ионическими колоннами как-то уж слишком мрачно нависал, давил своим помпезным классицизмом.

Анфиса, облаченная в новую корреспондентскую жилетку с карманами взамен отнятой для экспертизы, новые брюки, с рюкзачком, где камеры, нахохлившись, взирала на ионический портик тоже весьма мрачно.

Но узрев летящую стремглав Катю, она просияла лицом. Сердце Кати всегда таяло, когда она видела, как ее подруга – в любых обстоятельствах – так вот радуется встрече и ждет, ждет ее верно.

– От старых штиблет, чего опаздываешь?

– Я на работе увязывала – утрясала с начальником.

– Увязала? – фыркнула Анфиса. – Ну что, айда шпионить? Между прочим, связник наш уже тут, как штык, вон у того входа, то есть выхода, сидит на посту. Выглядывал несколько раз, как суслик из норки.

Они зашли в музей со стороны «выхода» – с Колымажного переулка.

Старший лейтенант Тимофей Дитмар коротал время в компании хорошенькой полицейской из вневедомственной охраны, она о чем-то оживленно щебетала, он слушал. Увидев Катю и Анфису, Дитмар указал своей напарнице что-то в списке, лежавшем на мраморной тумбе.

Потом повел их мимо гардероба в вестибюль, который переполняли школьники – целые классы явились на экскурсию в музей. Было шумно, как на вокзале, но Дитмара это, видно, устраивало.

Анфиса пялилась на «связника» с живейшим любопытством.

– Делайте вид, что мы беседуем об искусстве, – процедил Дитмар. – И не надо на меня так смотреть. Вы привлекаете ненужное внимание. К тому же вы опоздали, я вас ждал тут с утра.

– У меня дела были в Главке. И потом, мы с подругой решили, что после обеда работать лучше. Вчера и сегодня утром они занимались обсуждением того, что произошло. А теперь чуть-чуть все успокоилось, каждый из свидетелей оценил ситуацию и составил свое собственное мнение, – Катя решила сразу поставить «связника» на место, – Елистратов обещал нам копии протоколов допросов сотрудников музея, которых мы… я не слышала.

– Вот тут на флешке я подготовил, – Дитмар сунул ей в руку флеш-карту. – Но там ничего интересного, большая половина опрошенных – технический персонал, и они были заняты подготовкой оборудования. Но есть информация и другого рода.

– Какого? – спросила Анфиса. Неприметный белобрысый деловитый сухарь Дитмар, сам того не ведая, пленил – вот сейчас… нет, даже, пожалуй, уже вчера, ее сердце. – А если вы нам срочно потребуетесь, как с вами связаться? Сюда на пост бежать? Дайте свой мобильный. Я вам SMS пришлю.

Дитмар достал айфон, одно касание дисплея, и через секунду Анфисин сотовый где-то в самой глубине ее многочисленных карманов заиграл «Танец маленьких лебедей».

– Мой номер у вас отобразился.

– Ой, а вы мой сотовый уже знаете, оказывается! Откуда?

Катя тихонько дернула Анфису за рукав – от верблюда, это же МУР, подружка.

– Так какая у вас информация для нас, Тимофей?

– Данные нашей картотеки на некоторых фигурантов из числа сотрудников музея.

– У вас оперативная информация по Михаилу Тригорскому, да? Прозвище Ангел Майк? – спросила она, щеголяя осведомленностью.

– Какой еще Ангел? У меня информация банка данных о судимости и уголовных делах.

– Речь не о Михаиле Тригорском, не об электрике?

– Да нет же. Сначала о нашей потерпевшей.

– Вот именно, – Дитмар перелистал свой айфон, открыв «заметки». – Будучи студенткой финансового института последнего курса, она и ее муж Юдин, по оперативным данным, были замешаны в хранении наркотиков. Марихуана, кокаин… Дело, правда, не возбуждалось, все осталось на стадии материалов оперативной проверки.

– Вы хотите сказать, что аудитор Счетной палаты – наркоманка?! – спросила Катя.

– Старая информация, они с мужем Юдиным тогда еще в институте учились, я же сказал вам, – Дитмар поправил свои щегольские очки. – Золотая молодежь, клубные вечеринки с наркотой. И тогда ее явно отмазали, впрочем, и ее мужа тоже.

– Но сейчас она ведь не замужем.

– Разведена, десять лет как разведена. И больше в поле зрения службы наркоконтроля она не попадала. Спишем это на грехи бурной молодости.

– На кого еще у вас данные? – спросила Катя.

– На… куратора отдела Древнего Востока профессора Гайкина Олега Олеговича.

– Что, тоже наркоман? – спросила Анфиса, задохнувшись от любопытства. – У него такая пшикалка-ингалятор, я еще тогда в хранилище заметила, на столе стояла. Вроде как астматики используют, а там что у него, кокаин, да?

– Он астматик, – ответил Дитмар. – Медицинские документы об этом в материалах дела.

– Какого дела? – спросила Катя. – Лейтенант, не тяните резину!

– Я старший лейтенант, – Дитмар неподражаем в своей невозмутимости. – Дело о ДТП, наезд, столкновение. Он находился за рулем, и он был виноват, но как бы и не виноват, потому что в момент наезда не мог по независящим от него обстоятельствам контролировать ситуацию. У него за рулем машины начался сильный приступ астмы. Это есть в информации банка данных – номера справок от врачей, медэкспертиза.

– А кто-то погиб в том ДТП? – спросила Катя. – Ну раз дело уголовное возбуждали?

– Нет, данных нет, тяжкие телесные у водителя другой машины. Дитмар сам чуть не умер от астмы. И это тоже дело давнее, двенадцать лет с тех пор прошло.

– Есть еще кто-то из музейщиков в вашей картотеке?

– Представьте, да. И на этот раз дело до суда дошло. Человек имел судимость, правда, сейчас она погашена – срок давности большой.

– Кто имел судимость?

– Василиса Одоевцева, пенсионерка, смотритель Египетского зала, – Дитмар читал по своему мобильному-всезнайке.

– Не может быть! Она же в прошлом топ-модель Дома моды на Кузнецком. Сама хвалилась.

– В восемьдесят восьмом ее привлекли за спекуляцию. Тогда статья такая в УК имелась – спекуляция, злостная спекуляция.

– Как все же глупо устроен мир и этот ваш Уголовный кодекс, – покачала головой Анфиса. – За что судили бедную старушку?

– В восемьдесят восьмом она вернулась из Польши после развода с мужем и занялась спекуляцией, – сказал Дитмар. – Заграничные шмотки втридорога продавала.

– Вот, вот, я об этом, за что ее судили? Честный бизнес. А она, что же, в тюрьме сидела?

– Нет, она получила условный срок. А потом судимость вообще сняли, – Дитмар убрал свой мобильный. – Вот такие пироги. Не все они тут уж такие бескрылые ангелы, эти господа музейщики.

– Ангелом себя лишь один называет. И он тоже никакой не Ангел, – сказала Катя. – Ладно, Тимофей, спасибо. Все, что вы сказали, мы запомним. А теперь нам надо работать с нашей собственной свидетельской базой.

– Я ни про какую базу понятия не имею, Тимочка, – Анфиса фамильярно улыбнулась Дитмару. – Какой все-таки у вас, полицейских, суконный профессиональный сленг. Вы тут без нас не скучайте, ладно? Шлите мне SMS.

Чтобы пройти в залы музея, нужен билет или постоянный пропуск, который Анфиса (как «главный фотограф») получила там, в кабинете Виктории Феофилактовны в присутствии Кати и Елистратова.

Расставшись с лейтенантом Дитмаром, они уговорились так: Анфиса по мраморной лестнице с ажурной решеткой поднимается в Итальянский дворик и там сначала фотографирует на мобильный план музейных залов, что висит на стене у двери так же, как и в Античном зале. План нужно иметь всегда под рукой для того, чтобы ориентироваться в Верхнем царстве. В Итальянском дворике Анфиса сидит с Катиным планшетом и читает на нем протоколы допросов сотрудников музея, находившихся в ночь убийства в здании, и составляет себе обо всем этом мнение и дайджест для Кати.

А Катя в это время… ее вдруг пронзила мысль – их «подпольная» работа в музее под угрозой, потому что, вероятно, один человек может узнать ее, Катю, и проговориться об этом в самый неподходящий момент.

Генерал Елистратов, лейтенант Дитмар, даже Анфиса, которой она так и не рассказала пока о происшествии в Красногорске, об этом даже не подозревают. А это ведь может испортить дело, если в расследовании наметится какой-то существенный прогресс.

– Ты сиди там, в Верхнем царстве, читай, изучай, – сказала Катя Анфисе. – А мне надо зайти к заместителю начальника здешней службы безопасности Тригорскому. Сама понимаешь, от него тут многое зависит в музее. И мне нужно с ним поговорить. Я тебе позвоню, когда вернусь в вестибюль, и ты спустишься.

Анфиса забрала планшет, флешку и, показав билетеру пропуск, скрылась за ажурной решеткой.

Катя из вестибюля мимо гардероба, мимо туалетов пошла по служебному коридору. Хорошо бы иметь и план Нижнего царства. А то тут можно плутать до бесконечности. Вот здесь, кажется, тогда выясняли отношения профессор Олег Гайкин и Кристина, а дальше…

Дальше выход на служебную лестницу… Катя замерла на секунду. Нет, это другая лестница и другая дверь. И коридор другой. И вон навстречу идет сотрудница музея с пачкой бумаги для ксерокса.

– Я ищу Тригорского Николая, вашего начальника службы безопасности по технике.

– А это вон туда, направо, где пультовая и железная дверь, но там звонок.

Катя направилась, рассуждая про себя, к пультовой. Она сейчас встретится с этим Тригорским-старшим лицом к лицу и сразу увидит его реакцию. Если он не вспомнит ее… не вспомнит, что уже видел раньше вместе с участковым Мироновым, то тогда она что-нибудь ему наврет – ну, например, что они фотографы и ей кто-то сказал, что у Тригорского для них заказан пропуск.

Если же он ее узнает, то… надо вести себя с ним как с лицом «активно и добровольно помогающим правоохранительным органам». Постараться втереться в доверие.

Но что, если он лишь сделает вид, что не узнал ее, а сам отлично все помнит… И что, если он и есть – убийца, то…

Стоп, Катя снова на секунду остановилась – почти уже у железной двери пультовой с переговорником на стене.

Она даже колебалась секунды две – не повернуть ли обратно. Но потом решила – нет, этот вопрос с «опознанием» надо решить немедленно. Иначе можно в будущем очутиться в очень неприятной ситуации.

И она нажала кнопку переговорного устройства.

– Да, кто? – мужской бас.

– Здравствуйте, мне нужен заместитель начальника службы безопасности по технике Николай Тригорский.

Связь отключилась. Тишина. Катя подняла голову – ага, камера наверху. Значит, сейчас ее разглядывают там, на мониторе в пультовой.

Потом замок щелкнул, и Катя открыла тяжелую дверь.

Пультовая – небольшая темная комната без окон, освещенная лампой-софитом с длинной стойкой и множеством мониторов. В комнате за столом три кожаных вращающихся кресла. Два пустые, в одном развалился блондин лет пятидесяти могучего сложения – рукава белой рубашки засучены, узел галстука ослаблен, черный пиджак висит на спинке свободного кресла рядом.

Катя узнала Николая Тригорского.

– Вы ко мне? – он смотрел на нее без всякого выражения.

Катя пыталась найти сходство с Ангелом Майком. Мало сходства, а ведь они отец и сын. Общее лишь то, пожалуй, что оба белесые блондины. Но у Майка волосы до плеч, а отец его пострижен по-военному коротко.

– Здравствуйте, меня к вам просила зайти Виктория Феофилактовна. Мы с подругой готовим материалы для фотовыставки к столетию музея, и тут для нас заказаны пропуска.

– У меня нет никаких пропусков.

Катя все пыталась прочесть по его лицу – узнал он ее или нет.

– Правда? А мне сказали у вас. Тогда у кого же? К кому мне обратиться?

– Как у вас много техники! – восхитилась Катя. – И вы что, весь музей отсюда видеть можете?

– Залы, экспозиции. А вас что конкретно интересует?

– Да ничего… Так к кому же мне обратиться насчет пропусков?

– Нет, вас же что-то конкретно интересует, я так понял, – Николай Тригорский поднялся с кресла.

Огромный, как шкаф. Катя сделала шаг к двери.

– Извините, я, наверное, просто ошиблась.

– Насчет пропуска постоянного вам бы лучше к тому обратиться, кто вас сюда в музей прислал.

Катя посмотрела ему прямо в глаза: ага… так, значит… ясно… Все же она оказалась права – память у Тригорского зрительная отличная. Длинная память. Ну что же…

– Мне в случае необходимости генерал Елистратов посоветовал обратиться прямо к вам. Сказал – вы надежный человек. И вы активно помогаете правоохранительным органам.

Николай Тригорский выпрямился, став еще выше ростом.

– Я вас сразу узнал еще тогда, – сказал он.

– Когда? – Катя похолодела: неужели этот хмырь заметил ее там, в шкафу в комнате техников?

– В среду, когда на мониторе увидал. Полицейские вас тоже допрашивали. Я сразу понял – для вида. Как оно все сплетается в один клубочек – проверку государственную присылают… аудиторшу… и вас с напарницей довеском. Она, мол, тут по финансовой части, а вы по своей части. А потом аудиторшу мертвой находят с разбитой головой. Что ж вы за ней не уследили-то?

– Значит, мне от вас, как от представителей генерала, особое доверие, – Тригорский-старший хмыкнул. – Дожил, надо же. А что же там, в Красногорске, с этим щенком ко мне домой явились, сына моего опозорить хотели?

– Никто никого не хотел позорить. Я проверяла деятельность участкового инспектора. А в тот день в воскресенье случилось ЧП в гостинице для кошек.

– Так я не понял, откуда вы – с Москвы сотрудник или наша, областная?

– Я работаю в министерстве, – скромно солгала Катя. – Группа проверки и контроля. Участковый Миронов в тот день в Красногорске отрабатывал версию…

– Не верьте ему. Вас как зовут?

– А меня Николай Григорьевич. Щенку этому поганому, Вовке Миронову, не верьте. Он сына моего вот как достал до самых печенок, – Тригорский-старший сжал могучий кулак. – Формой полицейского сучонок теперь прикрывается. А нутро-то у него, как было гнилым с детства, так и осталось. Мне ли не знать? На моих глазах рос. Я сначала к нему, как к родному. Спортом его заставил заниматься. Сын мой с ним со школы дружил. А потом… лучше и не спрашивайте, что произошло. Такой стыд, такой позор.

Катя решила не задавать вопроса: а что случилось? И она оказалась права.

Помедлив секунду, словно ожидая, но так и не дождавшись ответного интереса, Николай Тригорский продолжил, снизив свой рокочущий бас на два тона:

– Я ведь их застукал. Пацаны онанировали втихаря в гараже. Мой недоделок и этот Вовка Миронов… мастурбировали друг друга. Я их так ремнем отходил тогда. И этому щенку запретил на метр к сыну моему приближаться. Только ведь разве уследишь? Я с сыном беседу провел профилактическую – мол, паршой от этого дела мужики покрываются, лысеют от онанизма-то. Мой вроде понял. Начал сторониться. А тот щенок, видно, во вкус вошел. Однажды подкараулил моего и… в общем, они подрались, потому что мой дал мне слово – больше ни-ни этой пакости, рукоблудия. Моего-то Вовка Миронов отметелил тогда сильно. И ненавидит с тех пор, простить не может, что сын меня, отца, послушался, а его, развратника, отверг.

– Они были тогда мальчиками, прошло много лет с тех пор, – сказала Катя.

– А память-ненависть-неприязнь осталась. И зачем таких, как этот щенок, вы в полицию берете? Проверяли бы их сначала на каком-нибудь детекторе.

– Мы проверяем, – Катя кивнула.

А сама подумала: в какую же вонючую грязную лужу может плюхнуться участковый Миронов, если только не оставит свои подозрения, это свое упрямое «я докажу». Тригорскому – сразу видно – палец в рот не клади. Этот начальник службы безопасности музея умеет очень грамотно защищаться, используя для этого самые нелицеприятные приемы. Так может запачкать участкового – тот потом сто лет не отмоется. Вывод: с Тригорским надо вести себя крайне осторожно.

– Все это красногорские локальные дела. И к убийству в музее отношения не имеют, – сказала она сухо. – А я тут работаю как раз над раскрытием убийства. Значит, у вас весь музей просматривается? А тот коридор, где убили Дарью Юдину?

– К сожалению, нет. Я всегда говорил – нужен тотальный визуальный контроль за всеми помещениями. Но тут же ученые – мать их – им свобода нужна.

Но Катя точно по наитию спросила совсем о другом:

– Куда, по вашему мнению, Юдина могла идти?

– Куда угодно. В библиотеку, в отдел рукописей, в отдел Древнего Востока, в отдел научной популяризации. В наш спецхран… но тогда бы ее увидела охрана, там постоянный пост. Но сдается мне, шла она в Дубовый зал.

– Так вы там были с подругой, это хранилище, – Тригорский-старший прищурился.

– В хранилище? Вы думаете, она хотела лично увидеть ту новую коллекцию? Ну, которая «Проклятая»?

– К кому, Николай Григореьвич?

– Да к профессору нашему востоковеду Олегу Гайкину.

– А почему вы так решили, что она шла к профессору Гайкину?

– Да потому что… заметил я кое-что за ними. В первый день еще заметил. Он ведь как увидел ее, эту ревизоршу, на нашей главной лестнице, прямо остолбенел. Она вниз спускалась, только-только от директора вместе с Кристиной-всезнайкой. А он в буфет лыжи навострил. Ну и я шел в буфет тоже перекусить. Так прямо в глаза мне бросилось – он увидел ее и прямо застыл на месте, в столб соляной библейский обратился. И она… она тоже среагировала. Аж пятнами все лицо у нее пошло от волнения. И вот что я вам скажу – у меня на такие дела глаз – алмаз. Не впервые они встретились. Они прежде друг друга знали.

– Уверен на все сто. Вы бы их лица видели тогда! Кристина это тоже заметила. У нее от ревности аж очки запотели. Она ж в профессора влюблена по уши. Живут они – пока не афишируют особо, но от меня не скроешь.

– Профессор Гайкин что за человек? – спросила Катя.

– Ученый. Они все малахольные. Вроде красивый мужик, а живет как таракан за печкой. Целые дни в хранилище с этими своими древностями, со старой дребеденью. Мумии – это у него конек. Он прямо трясется над ними, а это ведь кто? Мертвецы. Мертвые ему, видно, дороже живых. Правда, с Кристиной у них роман закрутился. Только она-то больше к нему привязана. А он весь в науке. Докторскую защитил, видно, в академики метит.

– Там, в хранилище эта новая коллекция, очень ценная. Почему там нет камер?

– Куратор и хранитель в одном лице лично отвечает за коллекцию. Я бы камеру там поставил, так мне в научный процесс вмешиваться запрещено. Они ж там науку творят, исследования проводят, не хотят, чтобы на них зырили. Камер там нет. Только для умного человека, для профессионала, каковым являюсь, – Тригорский-старший осклабился, – это несущественная вещь. Всегда из любой ситуации выход можно найти.

– То есть? – Катя не понимала, куда он клонит.

– Я план Нижнего царства наизусть знаю. Слышали про наше Нижнее царство?

– Слышала, продолжайте, пожалуйста, все это очень важно.

– Так вот камеры у меня тут, тут и вот тут, – Тригорский показал на три монитора. – По сути под контролем большая половина сектора, и всегда маршрут вычислить с этого угла можно. Вот, включаю запись – четверг, видите, какое время?

На одном мониторе, потом на втором, затем на третьем возникло изображение – на первом группа людей, на двух других сначала ничего, потом эта же группа. Катя подошла к мониторам поближе и… увидела себя, Анфису и Кристину.

– Вот это вы путешествуете в хранилище, хотя идете мимо спецхрана. Но тут одна дорога, сейчас повернете и… А вот это вы назад возвращаетесь.

Катя смотрела на запись. Ей стало неприятно, что Тригорский… что этот тип…

– У этих египтян древних всевидящее око имелось, – Тригорский усмехнулся. – Мне старуха наша Виктория говорила – вы, мол, Николай, наше всевидящее око. Полезная вещь. Тоже не дураки были египтяне, понимали. А вот еще запись… видите, какое время проставлено? В аккурат минут за двадцать до вас.

Катя увидела на пленке незнакомого мужчину, он быстро шел по коридору. Брюнет, в темном костюме.

– Кто это? – спросила она.

– Это? Любимец старухи нашей. Она к нему прямо неровно дышит.

– Виктория Феофилактовна? Но она же уже пожилая…

– Его зовут Юсуф, он человек Узбека. Слышали про такого?

– Это тот, кто подарил «Проклятую коллекцию» музею.

– Мафиозник. Прищучили его весной наконец-то. А Юсуф – его правая рука. Сейчас вроде как душеприказчик, тоже что-то вроде куратора, только с ихней стороны, со стороны мафии. Он к коллекции самим Узбеком приставлен. И сюда к нам, с тех пор как эта коллекцию тут у нас объявилась, вхож. Заметили, куда он направляется?

– Нет, я еще плохо ориентируюсь в Нижнем царстве.

– Вашим же маршрутом. Только вот есть одно обстоятельство.

– Вы-то вот, на пленке. Возвращаетесь. А его – сколько я потом пленки этого сектора ни смотрел, нет.

– Что вы хотите этим сказать?

– А вы подумайте. Пораскиньте мозгами. Во сколько у нас убийство произошло, а?

Из пультовой Катя вернулась в вестибюль к гардеробу. Старший лейтенант Тимофей Дитмар находился на своем посту. Увидев Катю, он прошел в вестибюль, они встали у киоска сувениров.

– Тригорский-старший, который из службы безопасности, знает, что я из полиции, – коротко сообщила Катя. – Мы с ним прежде встречались в Красногорске.

– Этого нам только не хватало, – Дитмар встревожился. – А подружка ваша где? Толстенькая?

– Ее Анфиса зовут, запомните, Ан-фи-са. Это благодаря ей я здесь, потому что это ее пригласили фотографии делать. Так вот Тригорский меня, что называется, с ходу раскрыл. Но он вроде добровольный помощник полиции, если только не прикидывается. И у него интересные сведения.

Катя решила озвучить Дитмару пока лишь вторую часть.

– Личность дарителя коллекции, ну этого мафиози вам знакома?

– Узбека? Ибрагимбека Саддыкова? Конечно. А что?

– У него, оказывается, была «правая рука», а теперь этот человек душеприказчик его завещания, некий Юсуф. Такого знаете?

– Юсуф… а, Юсуф, ну да. Это Юсуф Ниязов.

– Он есть среди допрошенных?

– Вечером на момент убийства Дарьи Юдиной этот Юсуф Ниязов находился в здании музея. Мне Тригорский только что его на пленке камер слежения показал. Он шел по одному из коридоров в направлении хранилища. Так вот я хочу знать, какие показания он дал?

– Мы его не допрашивали.

– Никто не знал, что он в здании. Я об этом даже не подозревал.

– Но ведь музей после того, как мы обнаружили труп, охрана сразу закрыла наглухо. Он не мог выйти. Это же было бы видно на пленках, Тригорский бы об этом сказал. Что же это… он не выходил, все время находился в музее, пока тут работала опергруппа, шел осмотр. А вы его не нашли и не допросили?

– Но мы же не проводили обыск помещений музея, – Дитмар закусил губу. – И вообще, кто когда способен обыскать этот музей сверху донизу.

– И вы также до сих пор не нашли орудие убийства. Кстати, что с экспертизой? Что говорят судмедэксперты?

– Они пока работают, заключение по вскрытию обещали завтра.

– Ладно, Юсуфа принимайте к сведению, – Катя достала мобильный и позвонила Анфисе. – Это я. Спускайся. Я тебя жду у мраморной лестницы. Есть новости, много новостей.

Анфиса спустилась быстро. И сразу предложила выпить кофе в буфете.

Они заняли уютный столик в углу, взяли по чашке капучино, Анфиса купила еще бутерброды.

– Я прочла показания, в основном это все какие-то техники и охранники, их там пять человек. Все довольно однообразно, – сказала она, возвращая Кате планшет и флешку. – Все они находились от места убийства далеко – кто в другом здании музея, в этом, как его, личных коллекций, кто наверху в служебных помещениях. Никто ничего подозрительного не видел и не слышал. Трое из них об аудиторе Счетной палаты и проверке якобы вообще не слышали и Дарью Юдину в глаза не видели. Об убийстве узнали, что называется, постфактум. План залов у меня, но нам нужен план и Нижнего царства. Если не достанем, я его по памяти буду составлять потихоньку. А у тебя что за новости?

Катя поведала о Тригорском-старшем, о его показаниях, о том, что он ее «раскрыл», и потом сказала:

– Помнишь, я тебе говорила о происшествии в Красногорске?

– Где всех кошек убили? – Анфиса отложила бутерброд.

– Да. Так вот, с Тригорскими-старшим, с Дарьей Юдиной и этой бывшей моделью из Египетского зала Василисой я встретилась именно там, в Красногорске, в прошлое воскресенье и про Тригорского-младшего там же услышала. – И Катя начала рассказывать Анфисе все очень подробно.

Анфиса забыла и про кофе, и про еду. Слушала с напряженным вниманием.

– Ну и как тебе ситуация? – спросила Катя, закончив.

– На первый взгляд связь налицо, – объявила она, – Юдина – жертва, а трое подозреваемых… ведь они подозреваемые, как и мы с тобой… то есть, четверо, считая тебя, имеют отношение к Красногорску. И к кошкам… А тут ведь тоже кошки в музее. Эта жуть лот номер первый из «Проклятой коллекции». А все предметы коллекции, как нам сказали, из храма богини-кошки… как ее… Бастет, что ли. Статуэтку я тогда фотографировала. И эта жуть… ну, совмещенная мумия человек-кошка, ребенок-кошка, она там уже была приготовлена для осмотра…

– Анфис, ты к чему клонишь?

– Слишком много связей, – выпалила Анфиса. – Слишком уж очевидно. Это и подозрительно.

– Вот именно, слишком много связей сразу. Редкий случай в деле об убийстве, когда вот так сразу много связей, и они прямо так и бросаются в глаза. Я думала, это тебя поразит, Анфис.

– Меня другое поразило, – Анфиса задумчиво жевала бутерброд с колбасой.

– Что эта Юдина… она такой пост занимала. А девчонкой была наркоманкой, на наркотиках вместе с мужем прокололась.

– Да, факт любопытный.

– Наркоманка, ее менты замели, а потом она вот так наверх взлетела по карьерной лестнице. Это просто сказка какая-то. Может, она, правда, не наркоманкой была. Так, травку курила… Кто из нас не баловался, а?

– Я не баловалась, – сказала Катя.

– Ты у нас человек государев, при погонах. А я, каюсь, травку курила, пробовала. В одной компашке малолеток, на втором курсе еще. Но у меня как-то не пошло, – Анфиса вздохнула. – Мой грех – обжорство. Знаешь, что мы сейчас сделаем?

– Допьем кофе и пройдем снова тем самым путем, которым мы шли и наткнулись на труп.

– Я не помню дороги, нас смотрительница Шумякова тогда вела.

– Зато я помню дорогу, – Анфиса опрокинула чашку кверху донцем на блюдце. – Положись на меня в этом. Мы там сейчас сами все посмотрим. Откуда и куда могла Юдина идти и… зайдем к профессору в хранилище.

– Не об этом. Ну я не знаю, Кать. Меня туда к этой «Проклятой коллекции» тянет точно невидимая сила. И столько связей теперь обнаружилось… Кошки…

Катя вздохнула: когда Анфиса вот так не в состоянии четко и ясно изложить свои мысли, это означает одно – она очень сильно заинтригована происходящим.

– Ладно, веди меня тем путем, сами все посмотрим сейчас. И зайдем к профессору Гайкину в хранилище. Если он там, конечно, и если не турнет нас оттуда в шею.

И ничего – никаких следов. Ни лужи крови у двери на лестницу, ни багровых пятен на стенах. Все уже отмыто, выскоблено. В коридоре стоял сильный запах хлорки.

– Убрались тут капитально, – Анфиса осторожно потрогала стену. – А помнишь, Кать, в тот раз, когда мы с Кристиной пришли в хранилище, там ведь сначала профессора этого не было. А потом он из туалета вышел и вода шумела. И он вытирал руки полотенцем. Может, он их от крови отмывал? Как там со временем, что эксперт сказал насчет времени убийства? Юдину на тот момент уже убили?

– Когда мы на тело наткнулись, женщина была мертва уже примерно полтора часа, может, чуть меньше.

– Получается, если это он – убийца, мы его застали прямо после преступления, когда он отмыться пытался? А ты сказала об этом Елистратову?

– Потому что он до сих пор ждет результаты биоэкспертизы нашей с тобой одежды и одежды Шумяковой, смотрительницы. На ней ведь тоже кровь была.

Анфиса помолчала. Они медленно шли по коридору – двери, двери, двери, и все закрыты.

– Не такая уж она и старуха, – сказала Анфиса. – Довольно крепкая особа, она меня там, в темноте, с пола рывком за руку подняла. Силы, как у мужика. Может, это она Юдину убила?

– Анфиса, обрати внимание на этот коридор, – сказала Катя.

– А что? Зловещий, учитывая, что тут такие дела… еще призрак аудитора начнет потом являться, музейщиков пугать.

– Тут нет камер, коридор не видно на пульте охраны. Убийца об этом прекрасно знает. Он также знает, что с пульта, с камер не просматриваются и подходы к коридору. Нельзя увидеть, кто сюда направляется, понимаешь? Там есть место, где угол обзора камер сходится, это мне Тригорский сказал, так что там направление вычислить можно, а вот тут, где произошло убийство – нельзя. И это при том, что, как выяснилось, Юдина убегала тогда от своего убийцы, она бежала вон с той стороны сюда, к лестнице. Тут примерно метров…

– На глаз метров двенадцать – четырнадцать, – сказала Анфиса, славившаяся профессиональным глазомером фотографа.

– Весь этот отрезок Юдина бежала, кричала, но убийца знал – их никто не слышит и не видит. Он знал, что камер нет, знал, что коридор безлюдный. Знал, что тут звуконепроницаемые стены. Что надо успеть прикончить Юдину здесь, не дать ей возможности добраться вон туда, где уже открывается обзор камеры. Вывод: убийца отлично разбирается во всей этой охранной технике, знает расположение камер, в курсе, что и как там, на пульте охраны. Этот человек досконально изучил это место и музей в целом перед тем, как убить Юдину. А теперь, скажи мне, где тут главный подвох?

– Понятия не имею, где? – Анфиса насторожилась, с любопытством и страхом озираясь по сторонам, точно ожидая, что вот сейчас убийца… нет, какая-то жуть несусветная выскочит на них прямо из стены.

– На все это – на изучение – нужно время, и немало. А Юдина появилась в музее с финансовой проверкой всего за два дня до убийства. Проверка Счетной палаты – всегда неожиданна. Никто не знал, что проверка приедет в музей, никто не знал, что комиссию возглавит именно Юдина.

– К чему ты клонишь, Кать? Хочешь сказать, что не было причин убивать именно Юдину?

– В том-то и дело, что причины имелись. Именно для убийства Юдиной, и версия «в связи с выполнением профессиональных обязанностей» у Елистратова главная. Как раз тут и не стыкуется у нас ничего. Убийца отлично знает музей, и это место он выбрал специально, причем заранее. Но он не мог знать, что Юдина появится в музее с проверкой. Вопрос: для чего же убийца выбирал и изучал место убийства заранее?

– Хочешь сказать, что убийце было все равно, кого тут убить?

– Нет. Потому что опять же именно для убийства Юдиной имелись причины. И главная из них – «Проклятая коллекция».

– Я что-то совсем запуталась, – призналась Анфиса.

– Это очень необычное дело, – сказала Катя. – Это очень сложное дело. И мы в этом деле – подозреваемые.

– И соглядатаи, – Анфиса указала вперед. – Вот двери в хранилище. Я достаю камеру. Профессору мы скажем, что пришли снова фотографировать экспонаты «Проклятой коллекции».

И она не очень уверенно постучала в двери старинного музейного зала.

Никто не ответил. Не заперто, – они вошли без спроса.

В хранилище время остановилось – лепной потолок, вощеный паркет, шкафы вдоль стен, тот же самый сумрачный свет, тени, тени… Яркий софит в центре над столом.

Ящики, ящики между столами…

Что-то зашуршало, скрипнуло…

В спертом воздухе зала – запах горячей смолы и сухих трав… шалфей, чабрец…

Катя оглянулась – то странное ощущение, что она испытала в прошлый раз здесь, словно кто-то смотрит, следит за тобой. Нет, сейчас такого чувства нет. Но этот запах горячей смолы, трав, которым она не знает названия…

Катя смотрела на профессора Гайкина. Он появился словно ниоткуда в этом зале, как будто соткался из этого душного воздуха, пропитанного ароматом бальзамических смол и трав. Потом она поняла – он был тут, когда они с Анфисой вошли, стоя на коленях на полу распаковывал вон тот ящик в углу. Затем поднялся, разогнулся.

– Олег Олегович, мы пришли фотографировать, – сказала Катя.

Анфиса выставила вперед камеру, как щит.

– Ну да, профессор, – поддержала она, – в прошлый раз ничего ведь у нас толком не вышло, сами знаете, какие ужасные события. Нам Виктория Феофилактовна разрешила продолжать. Мы вам не помешали?

– Вы мне помешали, но вряд ли вы уйдете, – Гайкин очень осторожно начал извлекать из ящика какой-то предмет в распорках из дерева, укутанный стружкой.

Катя оглянулась на стол под ярким софитом. Лота номер один – совмещенной мумии человека-кошки – там уже нет. Ну конечно, Гайкин ее уже осмотрел и убрал.

– Нас как свидетелей по убийству допрашивали, – выпалила Анфиса, – а вас, профессор?

Гайкин не ответил, казалось, он целиком поглощен работой.

– А вас тоже допрашивали как свидетеля? – Анфиса повторила свой вопрос.

– Это какой лот? – спросила Катя.

– И что же это такое? – спросила Катя.

– А эта женщина, ну ревизор Юдина, она к вам сюда в хранилище не заходила? – гнула свое Анфиса, решившая все же доконать профессора. – Знаете, мы тут слышали от людей, она ведь к вам якобы сюда шла, когда ее по голове… ну, когда убийца за ней гнался и настиг.

Катя смотрела на Гайкина – то ли от усилий поднятия тяжести, то ли от духоты лицо его пылало.

– От каких людей вы это успели услышать? – спросил он.

– Ну, от разных… слухи по музею летают как мухи, помните, как у Высоцкого: «словно мухи тут и там…». Она ведь к вам сюда шла? Вы ее случайно не видели?

– Нет, – Гайкин водрузил предмет на свободный стол и медленно, точно шелуху, начал обирать стружку и покровы, бросая их обратно в ящик.

Показались деревянные распорки. А в них укреплен…

Что-то черное и очень яркое на черном: красное, зеленое, синее, белое и золотое.

Катя увидела стул наслаждений – лот тридцать шестой «Проклятой коллекции».

Точенный из ливанского кедра, он формой своей напоминал табурет – круглое сиденье на очень толстой ноге, по высоте намного превосходившей обычную длину ножек стульев, табуретов или кресел.

Инкрустированный слоновой костью, покрытый росписью, яркость красок которой не потускнела за множество веков. Сочетание зеленого, красного, синего, белого, черного и золотого.

Анфиса навела на лот тридцать шестой камеру, потом резко убрала ее от лица, подошла ближе, вглядываясь, и потрясенно ахнула.

Филигранная роспись шокировала непристойностью, открытой порнографией сцен. И все сцены по сюжету связаны вот с этим стулом на слишком высокой толстой устойчивой ножке.

– Вещь позднего периода, примерно тридцатая династия, он весьма неплохо сохранился, – Гайкин чуть отступил в сторону, словно давая возможность своим незваным гостьям рассмотреть все подробно, во всех деталях.

Древнеегипетская роспись, четкая и яркая.

Египтянка – совершенно обнаженная, в объемном парике сидит на стуле и, держа в одной руке зеркало, а в другой длинную кисть, подводит глаза, совершая утренний макияж. Ноги ее широко раздвинуты, и между ног – то ли раб, то ли храмовый служка, тоже голый, с огромным возбужденным пенисом, целует ее промежность.

На другом рисунке обнаженная египтянка с лютней изогнулась на высоком стуле… этом вот высоком стуле… изогнулась, как пантера, и раб, не менее возбужденный и могучий, входит в нее.

Новый рисунок – и опять широко раскинутые ноги и раб, стоящий на коленях рядом со стулом, зарывшийся лицом в жадную плоть.

Яркие красочные сцены.

Аромат горячей смолы, древних сухих трав, имя которых лишь в свитках папирусов.

Катя почувствовала – еще минута, и она вспыхнет, как искра, и от нее ничего не останется.

– Что это такое? – спросила Анфиса.

– Стул наслаждений из храма Бастет. Специальное устройство для кунилингуса храмовых жриц.

– Ты еще во всех подробностях им объясни. Лекцию прочитай.

Женский голос – резкий, с ноткой истерики, разрушил все… всю эту ауру, пропитанную чувством тяжелой, древней, почти осязаемой похоти и желанием, которые словно клубились в хранилище.

Возле шкафа – менеджер музея Кристина. Они даже не слышали, как она вошла.

– Давай, Олег, что молчишь. Объясни, расскажи, как они там умели наслаждаться в этом храме, как отрывались по полной во время оргий, – голос Кристины звенел. – Специально ведь выбрал для девчонок этот лот. Может, покажешь все в натуре, а? Может, предложишь мне роль ассистентки, а?

– Он не нарочно выбрал, – забормотала Анфиса, красная, как рак. – Он распаковывал ящик, а мы вошли… мы сами… мы не хотели.

– Заткнись ты, – бросила ей Кристина, она подошла вплотную к Гайкину. – Ну, предложи мне роль ассистентки в реконструкции храмовых игр! Ты ведь хорошо это делаешь, ты ведь обожаешь это делать. Тебе все равно, с кем это делать, лишь бы очередная сука… б… перед тобой ноги раздвинула, ты ведь не устоишь…

– Уймись ты наконец, – Гайкин втянул воздух сквозь зубы. Он не задыхался, не искал свой ингалятор. Аромат смол и трав… теперь он вдыхал его полной грудью. – А не то…

– Что? Что будет, если я не уймусь? Может, ударишь меня?

– Анфиса, пошли отсюда, – тихо сказала Катя.

– Но как же… они ведь…

– Анфиса, уходим, – Катя потянула Анфису к двери.

И они выкатились вон.

Замерли, прислушиваясь.

Катя готова была услышать что угодно – грохот опрокидываемых столов, звук падения тела… звук поцелуя… стон страсти… Там за дверью могли и убивать, и отдаваться друг другу.

Но в хранилище – мертвая тишина.

– Она его бешено ревнует. Ко всем. К нам уже тоже, – сказала Катя Анфисе. – Она не может это скрыть, справиться с собой. Я их видела в тот день – они выясняли отношения. И я уверена, она имела в виду тогда Юдину. Если Юдина и Олег Гайкин встречались прежде, и эта встреча, по уверениям охранника, так на них подействовала, как гром среди ясного неба, то кем она может ему приходиться? Возможно… даже наиболее вероятно, что бывшей любовницей. Так думала и Кристина, его нынешняя пассия.

– Думаешь, она могла прикончить Юдину из ревности? – спросила Анфиса. – Хотя что я спрашиваю… у нее даже сейчас такой взгляд, такая экспрессия… Все ясно без слов. Я воображала, они тут тихие, как мыши, в этом музее. А она прямо львица…

– Она женщина, страстная, неистовая женщина. Внешность – все эти офисные штучки, сдержанность, все это очень обманчиво.

– Да уж. Не верь глазам своим, – Анфиса покачала головой. – Но в одном я уверена.

– Этот лот номер тридцать шестой, ну стул… они не посмеют его выставить в зале. Это против всяких правил. Сюда все же школьников на экскурсии водят.

Они поднимались по той самой лестнице, и Анфиса все никак не могла успокоиться:

– Определенно эта мегера Кристина могла прикончить Юдину. Кто как не старший менеджер отлично знает музей, где тут камеры понатыканы? И потом ведь они ссорились – помнишь, Шумякова сказала – она видела, как они ссорились. Елистратов еще спросил – из-за чего две женщины, прежде незнакомые, могли ссориться? Конечно, из-за этого красавчика-египтолога. Кристина сразу почуяла – Юдина его бывшая, ну и взорвалась. Одну соперницу прикончила, а теперь мы появились, этот чертов стул раскрашенный, как назло… Принесло же нас именно в тот момент, когда Гайкин его из ящика доставал. Кристина решила, что это он специально для нас решил продемонстрировать. А мы все это поощряем. Слушай, она теперь ведь и на нас зуб заимела. Надо поосторожнее, поодиночке не ходить тут. А то она сгоряча и нас прикончит, подумает, что Гайкин на тебя… ну и на меня тоже, глаз положил.

Катя слушала, как подружка ее трещит как сорока. Поднявшись по лестнице и снова пройдя по служебному коридору, они вышли в Античный зал. То есть полностью повторили тот самый свой ночной путь.

В этот момент мимо дверей Античного зала прошествовала высокая фигура женщины в черном. Катя узнала Василису Одоевцеву.

– Смотрительница Египетского зала куда-то отправилась – может, в туалет марафет навести перед закрытием музея? – Катя посмотрела на наручные часы. – Анфиса, пойдем, Шумякова в Египетском зале сейчас одна, спросим ее кое о чем, пока этой нет.

И тут прозвучал сигнал, и мелодичный голос объявил: «Уважаемые посетители! Просим пройти на выход, через четверть часа музей закрывается».

Катя – тут она хорошо ориентировалась – увлекла Анфису в Египетский зал.

Арина Павловна Шумякова стояла в дверях на месте Василисы. Нагнувшись, она возилась с дубовой панелью, прикрывающей трубы отопления.

– Добрый вечер, – поздоровались Катя и Анфиса.

Арина Павловна оглянулась, панель отошла, и она плотно прижала ее руками к стене.

– А, девушки, здравствуйте. Вот, все разваливается потихоньку. Зданию нужен капитальный ремонт. – Она с усилием наконец справилась с деревяшкой. – А вы снова тут у нас?

– Наша работа еще не закончена. Сами понимаете, той ночью было ведь совершенно не до снимков, – сказала Катя.

Анфиса снова выставила камеру как щит и нацелила ее на прелестную статуэтку писца из черного гранита в ближайшей к двери витрине.

– Поверить не могу, что все это произошло в музее, – сказала Арина Павловна Шумякова. – У меня жакет и туфли забрали полицейские и до сих пор еще не вернули. А вам ваши вещи вернули?

– Нет пока, сказали, что для экспертизы. Мы ведь в крови испачкались тогда, и вы тоже, Арина Павловна.

– Крови не надо бояться, кровь – чистая субстанция. Люди на войне, в боях кровь проливают.

Катя посмотрела на Шумякову.

– Мы с подругой не боимся, но знаете, как-то неприятно.

– Конечно, неприятно, я вот ночью спать не могу, – Арина Павловна поежилась. – Как увидели мы ее там на полу с разбитой-то головой… Меня моя приятельница Василиса все расспрашивает – что да как там было, ну на месте-то, когда мы труп нашли. А я и рассказать толком не умею. Все смешалось, такой страх.

– Мы сейчас видели вашу подругу, она что, раньше сегодня с работы ушла, еще до закрытия музея?

– Нет. А впрочем… она так иногда делает, я ее страхую. Вы только никому не говорите, особенно Виктории Феофилактовне, хорошо, девушки? – Арина Павловна забеспокоилась. – Она на двух работах. В музее и еще по месту жительства в приюте для животных. А ехать ей далеко домой-то, за город. Это вот мне хорошо, я тут близко, в центре живу. Василиса тоже раньше в Москве жила, но потом квартиру поменяла на Красногорск и теперь там. Вы только никому не говорите, что она потихоньку раньше уходит. А то неудобно получится.

– Мы не скажем, – заверила ее Катя. – Только знаете, с ней ведь сейчас мужчина был.

Анфиса глянула на подругу и тут же нацелила камеру на очередной экспонат в витрине, решив молчать и не вмешиваться.

– Какой мужчина… ах ты господи, вот оно что, – Арина Павловна поджала губы. – Ах ты, Василиса…

– Мы подумали, может, это муж за ней в музей зашел.

– Какой там муж. Мужей всех своих она в шею давным-давно, а некоторые из мужей ее – в шею.

– Интересный такой мужчина, импозантный, – Катя «дожимала» источник информации в лице Шумяковой.

– Какой там импозантный. Моложе ее на десять лет! Я уж ее предупреждала, так нет, втюрилась, как кошка. Сюда в музей в такую-то даль от дома работать пошла, чтобы видеться с ним чаще.

– А он тут работает?

– Тригорский это, Николай – наш старший из службы безопасности по технике. Парня-то помните белобрысого с фонарем… ну там, на месте убийства, когда мы закричали…

– Да, только мы его не очень разглядели тогда.

– Так вот это его сынок. Электриком тут у нас. А отец его по системам технического контроля в музее главный. Разведенный. Трезвенник. Он тоже из Красногорска сам. Где-то там она с ним и познакомилась, вроде как в магазине или на рынке. Ну и голова закружилась – это в ее-то годы. И он моложе ее настолько. Я уж предупреждала – брось, наплачешься с этой своей поздней любовью, а она мне: ничего ты не понимаешь. Это, мол, мой последний шанс. У нее раньше-то этих шансов пруд пруди было. А теперь старые мы. Я одинокая, а у Василисы только кот дома.

– Не старые вы совсем, – утешила ее Катя.

– Порох-то еще есть, конечно, в пороховницах для последнего боя, – Арина Павловна невесело усмехнулась. – Это что же, она, щучка такая, мне насчет второй работы врет, а сама на свидания, как девчонка, бегает?

Катя пожала плечами и кивнула Анфисе – пойдем, мы тут узнали все, что хотели.

Последние посетители покидали музей. Старший лейтенант Дитмар наблюдал на своем посту, как ручеек экскурсантов тает.

– Генерал Елистратов просил нас выяснить, с чем могла быть связана та ссора Юдиной с менеджером музея Кристиной Ольховой, – сказала ему Катя. – Так вот, мы выяснили, что Кристина, возможно, ревновала Юдину к куратору отдела Древнего Востока Олегу Гайкину, который, вероятно, был раньше знаком с Юдиной. Что он сказал вам на допросе? Вы его показаний нам почему-то не предоставили.

– Там нет ничего интересного – не знаю, не видел и тому подобное, – лейтенант Тимофей Дитмар поправил свои модные очки на переносице. – Любопытный факт, надо же…

– А смотрительница Египетского зала Василиса крутит роман с здешним начальником охраны по технике Тригорским, – выпалила Анфиса. Лейтенант Дитмар ей нравился, и она тоже хотела поучаствовать в разговоре. – Вот сколько мы для вас сегодня всего узнали.

– Молодцы. Вы, Анфиса, просто молодец, – лейтенант Дитмар бледно улыбнулся и повернулся к Кате: – Да, факт любопытный, учитывая одно непредвиденное обстоятельство.

– Какое обстоятельство? – спросила Катя.

– Вы о судмедэкспертизе спрашивали, так вот сейчас я получил предварительные данные по вскрытию. Дело в том, что потерпевшая Юдина незадолго перед смертью имела половой контакт.

– Вы хотите сказать, что ее изнасиловали?

– Нет, следов изнасилования нет. Она имела половой контакт и испытала сильный неоднократный оргазм, – Дитмар сняли очки. – Думаю, вы в курсе, что есть признаки, по которым судмедэксперты это сразу определяют – сильный оргазм в ходе полового акта.

– Где? Здесь, в музее?! – Анфиса, снова покраснев, как рак, как и там, в хранилище, растерянно оглядывала вестибюль, гардероб, зеркала.

Катя молчала. Вот постепенно картина вырисовывается…

– Завтра не опаздывайте, – велел Дитмар. – Прошу явиться сюда к девяти часам еще до открытия. Позвоните мне на мобильный.

Катя поняла: что-то грядет. МУР на что-то нацелился.

Ей казалось, что картина… нет, часть картины, одна из версий уже вырисовывается…

Все еще лишь больше запуталось.

В этот день участковый Владимир Миронов ездил в Москву в управление спецтехнического обеспечения при ГУВД. Там на складе по рапорту, подписанному своим непосредственным начальством, он получил несколько мини-камер слежения.

– Аккуратнее, – напутствовал его сотрудник управления. – Техника новая, очень дорогая. Если что – ни зарплаты вашей, ни пенсии, лейтенант, не хватит, чтобы расплатиться. Специалист наш нужен для установки и монтирования системы наблюдения?

– Нет, я все сделаю сам, – участковый забрал камеры и прямо из управления на машине – своем стареньком раздолбанном «Форде-Фокусе» отправился на другой конец Москвы на радиорынок за дополнительными деталями.

Он вернулся в Красногорский УВД в четыре часа, прошел в кабинет рядом с дежурной частью, где сидели участковые, и сразу же открыл свой ноутбук.

После того, как он узнал от Кати об убийстве в музее, он проверял взломанный им блог Тригорского-младшего – Ангела Майка чуть ли не ежечасно. Однако новых записей в блоге Ангела не появилось. Зато на телефон пришло сообщение от Кати.

Эти из Главка… вышестоящее звено… они вечно приезжают, чтобы учить. Но капитан Петровская не такая. Участковый Миронов подумал о Кате секунды две, даже вздохнул: красивая девушка, заботливая и, кажется, не дура, с мозгами все в порядке.

Однако мысли его тут же переключились на дело, что он затеял и ради которого с утра мотался в управление спецтехники.

Он проглядел заранее составленный им список гостиниц для передержки домашних собак и кошек и приютов для бездомных животных, расположенных в Красногорске, соседнем районе и в Москве – в районе МКАД, в Митино и на Волоколамском шоссе.

В Красногорске остался всего один приют для животных, второй – тот, что сгорел в апреле, прекратил свое существование. В районе МКАД тоже находился один приют. В Митино имелась зоогостиница и приют при ветклинике для бродячих животных, которых подвергали стерилизации.

На Волоколамском шоссе располагались два зооотеля, однако удаленность их была велика – один у железнодорожных путей в районе Трикотажной, второй вообще чуть ли не в Тушино.

Лейтенант Миронов распаковал коробку с мини-камерами и начал внимательно читать технические характеристики – особо его интересовали дальность приема сигнала, мощность устройства и система контроля.

Всего камер было шесть, и устанавливать их полагалось по две на объект, чтобы получить панораму здания и подходов к нему.

Район Волоколамки пришлось сразу исключить. Лейтенант Миронов выбрал Красногорский приют, приют для животных у МКАД и приют при ветклинике в Митино, так как он располагался намного ближе, чем зооотель в районе Пенягинского кладбища.

Если бы камер было больше, он непременно выбрал бы для наблюдения и дом, в котором проживал Ангел Майк. Но камер – всего шесть. И домашним «колпаком» приходилось жертвовать. Для следствия и суда нужно «взятие с поличным» на месте преступления, а домашние «походы» – пришел, ушел, для суда и следствия – пустой звук.

Участковый Миронов думал о том, что произошло в «Приюте любви» и там, в музее, где работал Ангел Майк.

Он уже не сомневался ни в чем. То, чего он ждал от Ангела Майка – убийство, – уже свершилось.

Если это такой ритуал… если это тот самый, начатый еще тогда, в детстве, кровавый ритуал… убийство кошки или собаки… сначала одной, потом двух… затем многих… В апреле в приюте для бродячих собак сгорели все псы. В «Приюте любви» от яда погибли все кошки.

А теперь произошло убийство.

Если это такой ритуал, то следующим звеном в нем станет снова массовое жертвоприношение животных.

Участковый Миронов забрал свой ноутбук, камеры, детали, купленные на радиорынке, и отправился по выбранным адресам.

Начал с Красногорского приюта. Он представлялся официально: здешний участковый, слышали, что весной тут в округе сгорел приют для собак? Так вот мы принимаем меры для недопущения подобных инцидентов в будущем. Мы установим здесь круглосуточное наблюдение с помощью вот этих камер… Я установлю, все сделаю сам и совершенно бесплатно. Нужно лишь ваше согласие – как работников… а кто тут у вас владелец или главный?

В Красногорском приюте, напуганные слухами, на установку камер согласились молниеносно. В Митинской ветклинике с приютом – тоже согласились сразу, потому что поняли – это хоть какая-то, но защита.

А вот в приюте у МКАД его просто обложила матом и послала куда подальше злющая сумасшедшая хозяйка. Собаки в вольерах заходились бешеным лаем, кошки мяукали в клетках. Но участковый Миронов отступать не собирался. Когда хозяйка скрылась за дверью бытовки, он быстро установил мини-камеры. Дальность приема сигнала позволяла взять этот приют под «колпак», и Миронов сделал то, что он считал нужным.

Поймать новоявленного красногорского маньяка.

Объехав все адреса, установив и отрегулировав камеры, участковый Миронов отправился в опорный пункт – тот самый, где разыскала его Катя, и до поздней ночи возился с налаживанием системы слежения, подключая камеры и выводя их на свой комп.

В два часа ночи он снова объехал все адреса, проверяя установку уже на месте.

Вернулся в опорный пункт, заварил себе растворимого кофе и включил сигнальный зуммер.

В опорном пункте как в центральном штабе слежения он намеревался ночевать все последующие сутки.

В углу у стены стояла раскладушка. В шкафу – свернутое одеяло и подушка. Но участковый Миронов, вливший в себя чашку черного кофе, от усталости, от волнений заснул прямо за своим рабочим столом у компьютера.

В эту ночь… утро сигнальный зуммер молчал. Но самодельная система слежения работала идеально.

На следующее утро – в субботу Катя встала рано (придется, видно, вообще забыть про выходные) и вызвала такси.

Приказано явиться в музей до открытия, к девяти, что ж, она приедет еще раньше и понаблюдает за обстановкой.

Она попросила таксиста остановиться на углу Знаменки и Колымажного переулка. Отсюда хорошо просматривались служебный вход для сотрудников музея и «выход», возле которого дежурил на своем посту лейтенант Тимофей Дитмар.

Субботнее ясное утро в тихих московских переулках. Шум машин на Волхонке почти не слышен, солнечные блики играют на стеклах окон. Пахнет молодым тополем и асфальтом.

Водитель такси наблюдал за ней в зеркало заднего вида и поглядывал на счетчик.

В 8.40 к музею начали подтягиваться сотрудники. Охранники открыли служебный вход. Среди тех, кто входил в музей, Катя не видела знакомых лиц. Но вот со стороны Знаменки появилась Арина Павловна Шумякова – ранняя пташка. В плаще бежевого цвета, с увесистой хозяйственной сумкой – тоже бежевой в клетку. Она вошла в музей через служебный вход.

И почти сразу Катя увидела еще одно знакомое лицо – высокий мужчина в джинсах, в ветровке цвета хаки и тоже с увесистой кожаной сумкой на плече – Олег Гайкин.

Он медленно брел со стороны метро «Кропоткинская». И тут на сонную Знаменку буквально ворвался автомобиль «Пежо» серебристого цвета, визжа тормозами, он обогнул Катино такси, приткнулся у тротуара, и из него выскочила менеджер музея Кристина Ольхова.

Одетая, как всегда, в строгий брючный костюм и в туфли на высоком каблуке.

Она окликнула его, и он сразу остановился. Тогда, не заботясь о том, чтобы закрыть машину, Кристина, спотыкаясь на каблуках по неровному асфальту, бросилась к нему.

Когда хорошо одетая обеспеченная женщина тридцати с лишним лет вот так голосит на тихой московской улочке ранним утром, а потом вешается на шею молодому красивому мужчине, обнимая его словно после долгой разлуки, хотя виделись только вчера, и осыпает его лицо поцелуями… вот так… вывод лишь один…

Но Катя не торопилась с выводами.

Она отлипла от окна такси, к которому буквально приклеилась, наблюдая эту любовную сцену.

Вчера они разругались.

То есть Кристина устроила ему сцену из-за этого стула наслаждений из храма.

И ночью они не были вместе.

Но вот наступило утро, и Кристина налетела на профессора, как смерч, как ураган, у самых дверей музея.

Они все никак не могли перестать целоваться.

Потом Олег Гайкин обнял Кристину за плечи. Пискнул пульт, закрывающий двери автомобиля «Пежо», и они вместе вошли в музей через служебный вход.

И тут снова раздался визг тормозов.

Со стороны Колымажного переулка, со стороны Знаменки и метро «Кропоткинская» показались два черных джипа и две полицейских машины с мигалками.

Катя посмотрела на часы: без пяти девять. Прибыл генерал Елистратов с муровцами. Она наблюдала, как сотрудники МУРа входят в здание, беря под контроль служебные вход и выход. Ну и, конечно, главный вход.

Там возле ионического портика дожидается ее Анфиса.

Но нет. Анфисе наскучило ждать. Вот она собственной персоной направляется к «выходу» – тоже с увесистой сумкой, где камеры и все необходимое для работы фотографа.

– Анфиса, я тут, – Катя расплатилась с водителем и вышла из такси.

Сотрудник МУРа, оставленный дежурить на улице у джипов, посмотрел им вслед и сразу достал из кармана мобильный телефон.

– А я тебя там ждала, на нашем месте во дворике, – сказала удивленная Анфиса.

– Я приехала раньше, хотела понаблюдать, как они являются на работу. Но тех, ради которых я приехала рано, я не увидела.

– Ради кого ты приехала рано? – спросила Анфиса. – Ради охранника и его сынка?

Катя кивнула. Да, Тригорских – отца и сына, она не увидела. Значит, они сегодня оба выходные.

Анфиса толкнула ее локтем и кивнула: в вестибюле у поворота к служебному коридору Николай Тригорский в своем черном костюме начальника службы безопасности, при галстуке, с рацией, разговаривал с генералом Елистратовым.

– Я даже не заметила, как он вошел в музей, – сказала Катя. – Наверное, с главного входа.

– Тут же целый комплекс зданий, – Анфиса неопределенно повела рукой. – Весь квартал их, музейный. Он мог войти через здание личных коллекций. Здания сообщаются переходами. Нижнее царство – это лабиринт.

Закончив беседовать с Тригорским, Елистратов кивнул Кате и Анфисе – есть разговор и для вас, «фотографы».

– Неплохо поработали вчера, хвалю, – сказал он, поздоровавшись. – Собственно из-за ваших сведений мы снова тут.

– Из-за сведений какого рода? – спросила Катя.

– Сейчас узнаете, идемте вместе со мной к куратору Вавич, она уже у себя в кабинете.

Катя отметила – то, как в музей на работу приехала Виктория Феофилактовна, она тоже не уследила.

Они снова очутились в лабиринте коридоров, поднялись по служебной лестнице (какой по счету?).

– Я вчера навел справки, – понижая голос, сказал Елистратов. – Так вот, небывалое дело. Не просто редкое, а небывалое форменным образом. С чем раньше мы сталкивались? С кражами из музеев. Но тут нет никакой кражи. Тут все наоборот – музей получает в дар крупные материальные ценности, произведения древнего искусства, коллекцию эту самую…

– Проклятую, – подсказала генералу Анфиса.

– Совершенно верно. И есть люди там… – Елизаров указал пальцем наверх, – немало людей весьма влиятельных, которые ни в коей мере не желают этого допустить – вот этого самого щедрого подарка музею. Огласки, публичности этого подарка.

– Я так поняла, что все дело в этом человеке по прозвищу Узбек, – сказала Катя. – Пишут, что он крестный отец восточной мафии. То есть, был. Ведь его убили. Его нет, он в могиле. Почему его подарок не может стать частью собрания музея?

– Между прочим, дело об убийстве Узбека в вашей юрисдикции, и оно так до сих пор и не раскрыто, – невинным тоном заметила Катя.

Елистратов метнул взгляд в ее сторону.

– Мы работаем над раскрытием.

– Конечно, я в этом не сомневаюсь, – Катя доверчиво… слишком даже доверчиво, закивала. – Но я так поняла, что музей уже получил «Проклятую коллекцию» в дар, оформил все документы и хочет коллекцию выставлять. И вовсе не собирается сдавать свои позиции.

– А вот насчет прояснения позиций мы сейчас с куратором и побеседуем, – Елистратов постучал в дубовую дверь уже знакомого Кати кабинета окнами на Знаменку.

– Входите, доброе утро, – раздался голос Виктории Феофилактовны.

В своем неизменном костюме «шанель», с идеальной укладкой, нарумяненная и бесстрастная, как бронзовый Будда, она восседала за своим рабочим столом.

– Виктория Феофилактовна, я пришел прояснить позицию музея по интересующему меня вопросу, – объявил Елистратов.

– С утра и такая делегация ко мне, – Виктория Феофилактовна повела рукой. – Что ж, присаживайтесь. Все, все присаживайтесь, прошу вас.

Катя, Анфиса, Елистратов и… вездесущий старший лейтенант Тимофей Дитмар, взявшийся неизвестно откуда и буквально ввинтившийся в дверь кабинета, сели на павловский диван и кресла карельской березы.

– Разговор при свидетелях. Девушки, как вам у нас работается? – спросила Виктория Феофилактовна.

– Хорошо, спасибо, – ответила Анфиса. – Мы фотографируем.

– Я навел справки, – снова повторил Елистартов. – Вы были совершенно правы, Виктория Феофилактовна. Больше вам скажу, я понял, что в этот раз интересы музея столкнулись с интересами тех, кто ни в коем случае не хочет допустить, чтобы коллекция Саддыкова вошла в собрание, была выставлена и фамилия отца преступного мира зазвучала в прессе и осталась в истории наряду с именами крупнейших отечественных меценатов.

– Я не теряла надежды, что вы поймете, – Виктория Феофилактовна усмехнулась.

– Юдину с проверкой Счетной палаты прислали к вам для того, чтобы она нашла любые нарушения, какие только возможно использовать в качестве рычага давления на музей, если бы столкновение интересов заходило все глубже. И если бы вы настаивали на своей позиции. Так вот, я хочу спросить, Юдина что-то нашла, да?

– А если хорошо подумать, Виктория Феофилактовна?

– Я не знаю. Вы что, хотите сказать, будто мы тут в музее объединили свои усилия и отправили государственного аудитора на тот свет?

– Я хочу вас спросить, зачем в тот самый день вы вызвали сюда в музей человека Узбека Юсуфа Ниязова?

Виктория Феофилактовна дотронулась до жемчужной броши на своем жакете.

– Он душеприказчик Саддыкова, он занимался оформлением всех документов по дарственной. У него документы на передачу коллекции в дар. Все эти бумаги необходимо было предъявить в ходе проверки.

– Вы сказали ему, что Юдина ищет компромат, с целью не допустить того, чтобы коллекция вошла в фонды?

– Он умный молодой человек, этот Юсуф. Знаете, на Востоке люди много не говорят.

– Он встречался с Юдиной?

– Я не знаю. Я сказала, что в музее – аудитор Счетной палаты, который хочет видеть всю документацию на коллекцию. Я сказала, что мы выделили проверяющим помещения для работы.

– Юдина хотела видеть всю документацию, в том числе и ту часть документов, которая на руках у душеприказчика, у Ниязова. Она ждала его в музее? Поэтому она задержалась допоздна?

– Я понятия не имею, почему она задержалась в музее допоздна.

– Когда нашли тело Юдиной, Юсуф Ниязов был в музее. Он прятался в здании. Почему вы не сказали мне сразу, что человек Узбека находится в музее?

– Я думала, он уехал. Давно уехал. И потом, вы меня о Юсуфе не спрашивали.

– Ладно. Будьте добры, позвоните ему сейчас.

– У вас ведь есть его сотовый номер, позвоните ему и попросите как можно скорее приехать в музей.

Виктория Феофлиактовна протянула руку к ящику стола и достала пухлый блокнот.

– Мне с пульта сейчас перед вашим приходом звонила охрана. В музее снова много полиции, – сказала она. – Не забывайте, где вы находитесь. Прикажите своим сотрудникам быть предельно аккуратными.

Она не открыла блокнот, достала мобильный и набрала номер в одно касание.

– Юсуф, здравствуйте, это я. Прошу вас, приезжайте немедленно. Да, спасибо. И, пожалуйста, снова захватите все наши бумаги.

– Вчера мы проверили несколько адресов, где Юсуф Ниязов мог появиться, – везде его и след простыл, – сказал Елистратов. – Уедет к себе в Узбекистан, оттуда махнет куда угодно – в Турцию, в Эмираты, в Египет, Ливан.

– Он сказал, что будет у меня через полчаса, – ответила Виктория Феофилактовна. – Юсуф – человек слова.

– Что ж, мы все вместе его подождем.

Катя сидела на павловском диване. Диван – жесткий и неудобный. Ситуация начинала действовать ей на нервы. Елистратов расположился в кресле, скрестив на груди руки. Виктория Феофилактовна за своим столом что-то сосредоточенно писала. Старший лейтенант Дитмар с головой ушел в свой мобильный, что-то там выискивал.

И только пылкая Анфиса…

Она встала. По ее лицу можно понять, – как она несчастна в роли соглядатая и негласного агента МУРа.

– Я пойду, мне надо работать, фотографировать. И вообще, сил нет все это выносить. Какого черта мы ломаем тут комедию…

В этот момент за дверью раздался шум, топот, мужские голоса.

И в двери буквально ввалились двое оперативников и зажатый между ними невысокий изящный брюнет в отличном дорогом черном костюме и черной рубашке.

– Боже мой, Юсуф, что происходит? – воскликнула Виктория Феофилактовна.

Один из оперативников заломил ему руку в болевом приеме, потому что ему померещилось, что Юсуф пытается достать пистолет.

Но никакого пистолета не было и в помине. Оперативники обыскали его быстро и профессионально.

Ключи от машины, очки от солнца, бумажник, мобильный телефон и маленький прозрачный пакетик – вот все, что обнаружилось в карманах пиджака и брюк Юсуфа Ниязова.

Пакетик взял Елистратов, внимательно рассмотрел. Катя подумала, что там наркотики. Но в пакетике – никакого порошка – что-то блестящее, свернутое в спираль.

– Что это? – спросила она.

– Струна для виолончели.

– Струна для виолончели, – повторил Елистратов, извлекая серебристую спираль струны из пакета, – а по сути классическая удавка. В умелых, опытных руках… А, гражданин Ниязов?

Юсуф молча оглядел собравшихся в кабинете. Взгляд его скользнул по Кате.

– Во многих местах, где вы побывали, люди умирали не своей смертью, – продолжал Елистратов. – И тут тоже, надо же какое совпадение – вы только появились в музее, и вдруг убийство.

– Но Юдина не была задушена, ей разбили голову чем-то, – сказала Виктория Феофилактовна. – При чем тут какая-то струна для виолончели. Юсуф, бога ради, не молчите, говорите хоть что-нибудь.

– Я так понимаю, Виктория-ханум, что меня в чем-то обвиняют, – Юсуф вежливо обратился именно к ней. – Но в такой ситуации без адвоката я разговаривать не стану. Позвольте мне позвонить моему адвокату.

– Это ваше право. И это право у нас выучили, – хмыкнул Елистратов. Он все еще разглядывал струну для виолончели. Да и внимание всех остальных – Анфисы, Дитмара, оперативников, было занято именно струной. – Адвокат часом не из Ташкента должен прилететь?

– Нет, позвольте мне позвонить адвокату, – Юсуф протянул руку к своему айфону, который забрали у него при обыске вместе со струной и ключами от машины.

– Звоните, – Елистратов растянул струну и попробовал ее на крепость. – Классическая удавка. Оружие, и еще какое… А с точки зрения закона не придерешься, потому что…

В этот момент где-то в глубине здания музея завыла тревожная сирена.

Она сработала в тот момент, когда пальцы Юсуфа коснулись дисплея мобильного телефона. Он быстро сделал сброс и набрал какой-то код.

К вою сирены присоединились еще какие-то глухие звуки. Лишь потом уже Катя поняла, что это с лязгом опустились стальные автоматические ролл-ставни на окнах в комнатах запасников музея, где хранились ценные экспонаты.

Оглушительно завыла еще одна сирена. В кабинете Виктории Феофилактовны разразились звонками сразу несколько телефонов – в том числе и ее мобильный.

– Алло, что случилось?!

– В системе охраны сбой, двери спецхрана заблокированы, мы не можем их закрыть! Входная дверь автоматически закрылась, потому что двери спецхрана заблокированы. Мы не можем отсюда выйти, а охранник, который снаружи, не может их открыть, код доступа тоже блокирован!

– Сработала сигнализация во всех залах экспозиции!

– Масштабный сбой во всей системе безопасности, мы срочно начали эвакуацию посетителей!

Катя видела, как пальцы Юсуфа замерли на дисплее мобильного телефона.

В кабинет вбежала менеджер Кристина:

– Виктория Феофилактовна, красный по уровню тревоги, это ограбление?! А может, террористы?!

Генерал Елистратов повернулся к Юсуфу. Тот снова коснулся дисплея, и тревожная сирена в здании смолкла.

– Двери спецхрана разблокируюся через десять секунд, команда ушла на ваш пульт, – сказал Юсуф.

– Это что еще за финты? – грозно спросил генерал Елистратов. – Хочешь сказать, что это ты все устроил? Вот сейчас?!

На столе снова зазвонил телефон, Виктория Феофилактовна включила громкую связь.

– Ситуация в норме, мы контролируем спецхран, – послышался растерянный голос охранника. – Какой-то глюк… сбой, мы не можем понять, в чем причина масштабного отключения. Все снова работает.

Юсуф положил телефон на стол.

– Вот что было бы сделано, – сказал он тихо, – если бы я явился в музей с целью ограбить и убить. Но я пришел сюда исполнить посмертную волю человека, которому служил. Уважаемый Ибрагимбек желал, чтобы коллекция принадлежала этому музею вечно и чтобы этот музей процветал и помнил его. И я исполняю его волю. Я защищаю музей, потому что дар моего хозяина теперь в этих стенах, и он останется тут навсегда.

– Заберите телефон, – скомандовал Елистратов лейтенанту Дитмару. – Струну тоже… все на экспертизу… потом. Слушайте, Юсуф, я вам не верю.

– Мне повторить? – спросил Юсуф.

– Нет, дорогой мой, пожалуйста, не надо, – воскликнула Виктория Феофилактовна. – Этот сбой в компьютерах на пульте, там что-нибудь сломается, мы потом год не наладим, там очень дорогое оборудование. А вы его в один момент взломали… Юсуф, мальчик мой, я вам верю… Ради вашего уважаемого хозяина, царствие ему небесное, ради коллекции… пожалуйста, не надо.

Юсуф поклонился Виктории Феофилактовне.

Катя наблюдала за ним с величайшим интересом.

– Я не убивал ее, – сказал Юсуф. – Она была такая красавица… Она не стала бы мешать тому, что коллекцию выставили бы тут у вас. Она мне сама об этом сказала. Потом…

– Ага, значит, вы с Дарьей Юдиной в музее виделись? Разговаривали? – спросил лейтенант Дитмар.

– Мы разговаривали… И я найду и убью того, кто убил ее.

– Когда нашли труп Юдиной, вы прятались в музее, – сказал Елистратов. – Если вы невиновны, почему прятались?

– Не от вас я прятался. Хотя да, можно сказать и так. Потом уже от вас. Чтобы не было лишних вопросов.

– На записи камер вас видно, и вы недалеко от места, где убили Юдину, – сказал Елистратов. – Как вы это объясните? Вы шли к ней?

– Нет. То есть, сначала да, я принес ей документы, и мы с ней поговорили. Она сказала, что не станет препятствовать.

– Но Юдина явилась в музей с проверкой именно с целью воспрепятствовать тому, чтобы коллекция стала нашей, – воскликнула Виктория Феофилактовна. – Юсуф, дорогой мой, она хотела, чтобы мы лишились коллекции.

– Она уже этого не хотела. Я ее убедил. У красивых женщин доброе, нежное сердце, Виктория-ханум.

Катя слушала Юсуфа с напряженным вниманием. Что-то тут есть во всем этом… он многое недоговаривает… хотя голос его выдает, когда он говорит о Юдиной. Голос и взгляд… во взгляде его восточных глаз – темный огонь, нежность, боль…

Катя ничего не понимала – Юдина и этот киллер… этот мафиози… правая рука Узбека… Способный в один момент взломать сложнейшую систему охраны крупнейшего музея, способный удавить человека струной для виолончели так же легко, как…

Темный огонь полыхает в его глазах… нежность, боль… ярость.

– Извините, вы сказали, что вы не от полиции в музее прятались, – сказала Катя. – А от кого же?

– От какого еще вора? – Елистратов повысил голос.

– От вора, и теперь я понимаю – от возможного убийцы этой прекрасной, драгоценной, как алмаз, женщины.

– Объясните, пожалуйста, – Катя обернулась к Вавич: – Виктория Феофилактовна попросите его объяснить.

– Юсуф, я прошу вас, объясните нам все. О каком воре идет речь?

– Вор в стенах музея, Виктория-ханум. Вор, запустивший руку в то, что ему не принадлежит. Я сразу понял, когда увидел ящики там, в хранилище.

– Но ящики постепенно распаковывают, мы работаем с предметами коллекции.

– Я отлично помню каждый ящик, как он был сформирован, запакован. Я делал это сам вместе с теми, кто мне помогал, у меня есть знаки, приметы. И эти приметы, знаки в нераспакованных ящиках сдвинуты, нарушены. Кто-то рылся в них.

– С коллекцией работает профессор Гайкин.

– Он куратор, он честный человек, он отвечает за коллекцию. Он – хранитель, – Юсуф покачал головой. – Мне одного взгляда на ящики хватило, чтобы понять, что там рылись в спешке. Если бы он хотел что-то украсть, он бы сделал это незаметно. А там все бросается в глаза – мне, который знает каждый ящик, каждый элемент упаковки. Там побывал вор, и я хотел его выследить и поймать.

– Где выследить? В хранилище? – спросила Катя.

– И вы находились там в тот вечер, то есть, в ночь репетиции?

– Мы приходили туда, но вас не видели. Там работал профессор. Один.

– Я вас видел там. Вас и вас тоже, – Юсуф указал на Кристину и Анфису. – В хранилище много мест, где можно спрятаться.

Катя вспомнила – тот взгляд в спину, точно кинжал… Ей же померещилось там тогда, что кто-то наблюдает за ними…

– Хранилище закрывается замком с магнитной картой, – сказала Кристина. – Интересно, как же вы выбрались оттуда? Олег… то есть, Олег Олегович всегда закрывает зал, когда выходит даже на минуту. У него карта и код.

Юсуф усмехнулся и покосился на свой телефон.

Катя подумала – тому, кто только сейчас на их глазах в присутствии полиции, МУРа взломал всю систему музейной охраны, что там какая-то дверь с жалкой магнитной картой.

– И кого же, интересно, вы подозреваете в воровстве? – спросила Кристина. – Вас самого в убийстве Юдиной подозревают!

– Я узнаю, – Юсуф выпрямился. – Очень скоро я все узнаю.

– Вы сейчас поедете с нами в управление, на Петровку, – оборвал его Елистратов. – Для вас все только начинается – в том числе и тесты для сверки ДНК. Не думаю, что у вас в будущем появится время для собственного расследования.

– Успевает тот, кто не торопится, – ответил Юсуф, – Виктория-ханум, берегите коллекцию. И не волнуйтесь, я очень скоро вернусь, чтобы ее защитить.

– А правда, можно струной удавить человека? – боязливо спросила Анфиса, когда оперативники повели Юсуфа, за ними проследовали Елистратов и Тимофей Дитмар.

– Можно, она же стальная. И ты сама убедилась, какой он, этот Юсуф, – ответила Катя.

Они вышли к парадной лестнице и начали спускаться на первый этаж. Хаос в музее, вызванный сработанной сигнализацией, потихоньку сходил на нет. Посетителям разрешили вернуться в залы. Но в вестибюле у входных дверей – все еще много охранников. Да и полиция еще не уехала.

– Но в музее ведь никого не задушили, – Анфиса остановилась в пролете лестницы. – Ты поверила его словам про вора в музее?

– Не знаю, Анфиса. Одно точно – он видел нас и Кристину в тот вечер в хранилище, когда ты фотографировала эту чертову куклу… мумию человека-кошки. Я тогда еще почувствовала, что за нами кто-то следит. Выходит, это он прятался в зале.

– А его словам, что он Юдину не убивал, ты поверила? – Анфиса о чем-то напряженно размышляла. – Я – нет. Кто, как не убийца, разгуливает с удавкой в кармане? И потом, помнишь, ты говорила, когда мы коридор осматривали – зачем, мол, убийце заранее изучать и выбирать это место, если он не мог знать, что именно Юдина приедет в музей с проверкой? Так вот в случае с Юсуфом это как раз можно объяснить логично. Он выбрал это место для того, чтобы прикончить там музейного вора, когда поймет, кто это. Юдина оказалась тем вором, вот он ее и убил. Понимаешь, если у нее задание было не допустить ни в коем случае, чтобы коллекцию этого мафиози выставили в музее, но она никаких зацепок для этого в их документах не смогла найти, она решила просто взять что-то – артефакт, вещь. А потом к этому сама и придраться – мол, у вас тут некомплект, ценности похищены, надо все снова проверять, расследовать.

– Ты слышала, как он о Юдиной говорил? С неподдельным восхищением, – сказала Катя. – И еще в его словах сквозила печаль.

– Чего ему о ней печалиться?

– Пока не знаю. К тому же он так и не сказал, что, возможно, украли из тех ящиков. Хотя хвалился, что сам все упаковывал и даже метки какие-то оставил… знаки…

– Анфис, все это слишком сложно, то, что ты говоришь. Однако не лишено смысла, – она подошла к мраморным перилам лестницы. – Нашего красавца профессора Юсуф не подозревает в краже. Юдину он… не знаю, мне кажется, тоже не подозревал, или так искусно притворяется сейчас. Согласно данным экспертизы, у Юдиной незадолго перед смертью был секс.

– Она же музей не покидала, тут находилась, с кем же она могла переспать на скорую руку? Бред какой-то!

– Если охранник Тригорский не лжет и Юдина с профессором Гайкиным действительно раньше встречались, учитывая, что Кристина вне себя от ревности, то… скорее всего секс у Юдиной был именно с профессором. Значит, она заходила в хранилище, значит, это из-за профессора она тут допоздна задержалась. Тригорский в этом уверен, кстати. Вывод – она могла что-то украсть из ящиков.

– И Юсуф вычислил ее как вора и прикончил. Знаешь, когда на Востоке люди говорят «нет» – это означает «да», и наоборот. У них никогда не поймешь, там умеют свои чувства скрывать.

– Юсуф своих чувств не скрывал. Ну, а если вор кто-то другой?

Катя смотрела на экскурсантов, направлявшихся в Египетский зал.

Внезапно Катю ожгло, как огнем.

Через вестибюль шла высокая женщина с фигурой двадцатилетней девушки и увядшим накрашенным лицом, в рыжем парике, в модном и чересчур коротком платье.

– Василиса Одоевцева, – сказала Катя, – и на ней сейчас тот самый парик, как и там, в «Приюте любви»… рыжий… а вчера она носила черный…

– При чем тут ее парик? – спросила Анфиса. Она следила за Василисой – та, кажется, направилась в музейный туалет.

– Она ведь видела меня там, в Красногорске, в гостинице для кошек. Понимаешь, она видела меня, разговаривала со мной. И знает, что я служу в полиции. Тригорский-старший видел меня несколько минут всего и сразу узнал. А она общалась там со мной гораздо дольше. Вряд ли у нее плохая память, Анфиса. Ох, черт, только сейчас до меня дошло… Она ведь узнала меня сразу в тот вечер, когда мы пришли в Египетский зал и стали ее фотографировать. Но она и виду не подала ни тогда, ни потом, что ей известно, кто я.

– Может, все-таки не узнала?

– Узнала. Она меня узнала. И больше того – я уверена, это она сказала Тригорскому, что я из полиции. Они ведь в отношениях вроде как состоят. Он сказал, что на мониторе меня увидел. А я думаю, это она ему сообщила. К чему такая скрытность, а?

– Думаешь, раз она притворилась, что не узнает, раз в прошлом ее судили, то она вором может оказаться? И убийцей? Убийцей тоже? Юдина могла ее на краже застукать, вот она ее и прикончила.

– Тебе не надо в туалет зайти? – спросила Катя.

– Надо, – сказала Анфиса. – А если она там в курилке зависла, у меня… подожди-ка… постой, – рука Анфисы скользнула в бездонную сумку, пошарила там на дне. – У меня сигареты есть.

– Иногда балуюсь. Если она не на толчке сидит, а в курилке кайфует, закурим. Тебе же надо с этой модельной шваброй контакт установить. За сигаретой это легче.

Анфиса как в воду глядела – Василиса Одоевцева стояла в просторной курилке возле женского туалета. В воздухе плавал сизый сигаретный дым. Стены украшали плакаты: «Курение убивает!» Кроме Василисы, в курилке, на счастье, больше никого.

– Здравствуйте, – поздоровались Катя и Анфиса.

Анфиса достала из сумки пачку сигарет и зажигалку. Ловко прикурила сигарету, поднесла зажигалку Кате. Та изящно взяла сигарету, но старалась держать ее подальше, чтобы вонючий дым… этот чертов вонючий дым…

– Что произошло? Так завыло вдруг – уууууууу! Сигнализация включилась? Музей ограбить хотели, да? – Анфиса пускала дым колечками и сыпала вопросами.

– Ума не приложу. – У нас всю неделю какие-то неполадки. То свет постоянно гас, проводка барахлила, теперь это. Старое здание, что вы хотите, сто лет без капремонта. Мы только с Аринушкой начали посетителей из зала выводить, как все прекратилось, заработало снова.

Катя пыталась определить, узнала ли ее Василиса еще тогда, в первый раз. Вида не подает. И по лицу, умело и вместе с тем густо накрашенному, не определить. Рыжий парик как пламя вокруг ее головы.

Нет, вот так в кошки-мышки с ней долго придется играть, а времени нет. Надо собрать в кулак всю свою наглость и объявить ей прямо в лицо вот сейчас…

– У вас цвет волос сегодня тот же самый, что и тогда там, в «Приюте любви», – выпалила Катя. – Рыжий вам к лицу.

Василиса прищурилась и затянулась сигаретой.

– Вы меня разве не узнали? – спросила Катя. – Мы же встречались с вами в зоогостинице. Я вместе с участковым допрашивала вашу подругу Суркову.

– У меня память на лица прекрасная. И на голоса тоже, – Василиса курила. – Но если люди делают вид, что со мной не знакомы, я готова играть по их правилам.

– Мне кажется, вы просто полицию не любите и милицию раньше не очень жаловали.

– Да за что вас любить?

– Правильно, согласна, сначала предъявляем обвинение по статье «Спекуляция», шьем дело, в суд отправляем, хлопочем о судимости. А потом говорим – извините, теперь такой статьи в кодексе нет.

– Дело прошлое, – Василиса махнула рукой. – Я всегда тряпки любила. Когда из Варшавы приехала, столько всего привезла – восемь чемоданов барахла, надо же было куда-то деть, пока из моды совсем не вышло. Тетки вокруг меня роем вились – советские, жадные до импорта. А вы, вижу, справочки обо мне навели.

– Навела. Убийство ведь в музее.

– Но вы-то явились сюда еще до, – Василиса смотрела на Катю. – Ишь ты, репортеры, фотографы. Снимали меня часом не для нового уголовного дела? А как же это вы и у нас в Красногорске, и тут в музее?

– Да вот так, – ответила Катя. – Кошки и там, и тут. Там убитые, отравленные кем-то, а тут из них мумий понаделали. У меня к вам несколько вопросов. Самый главный: что вы лично думаете об этом убийстве?

– Ох, не знаю, сама голову сломала. Мы с Ариной и так и этак уже это обсуждали. Она ведь кто – убитая-то, она ревизор Счетной палаты. И прислана сюда для того, чтобы с места спихнуть старуху нашу Викторию.

– Нам сказали, что целью Юдиной было не допустить включения в фонды музея «Проклятой коллекции».

– Ну да, это тоже. Виктория-то наша Феофилактовна за коллекцию грудью стоит. Это ведь к славе ее как куратора – такое приобретение для музея. А ей на пенсию давно пора, на ее место охотников хоть отбавляй. Вон Кристинка наша спит и видит. Так что отсюда нитка в этом клубке тянется, тут и ищите, раз вы для этого присланы.

– Вы подозреваете в убийстве Викторию Феофилактовну? – спросила Анфиса и поперхнулась дымом.

– А кто еще мог желать смерти ревизору? – усмехнулась Василиса. – Я, что ли? На кой она мне со всей этой проверкой? Или Арине? Или…

– Николаю Тригорскому, да? – подсказала Катя.

Василиса покосилась на нее.

– Вот это уж вас совсем не касается. Хотя и ему на ревизоров тоже плевать, он не к деньгам приставлен, не к фондам государственным, а к кнопкам своим сигнальным и датчикам.

– Тригорский очень даже положительный мужчина, – решила ей подыграть Катя. – А вот сын у него…

– Пацан еще, – Василиса стряхнула пепел. – Ничего, Коля… то есть, отец, Тригорский, с ним отлично справляется.

– Это вы сказали Тригорскому, что я из полиции?

– Нет, ему я не говорила.

– А кому вы сказали?

– Да, Аринушке. Я вас сразу узнала, как вы в нашем «Приюте» все осматривали с этим мальчиком в форме. Есть хоть какие-то подвижки? Найдете вы этого садиста-отравителя?

– Найдем, только, боюсь, «Приюту любви» это уже не поможет стать прежним.

– Я так Верке Сурковой и сказала: кошкиному дому нашему конец. И работа моя там накрылась. А ведь был заработок дополнительный. Я даже Арине предлагала, но ей мотаться из Москвы далеко. И потом, она за все эти годы чужое дерьмо убирать устала. Сама мне призналась.

– А что, она раньше уборщицей работала?

– Сиделкой при брате парализованном, сколько лет. Брат-то у нее солидный был, генерал. А потом несчастье случилось – сама мне рассказывала: взрыв на складе боеприпасов, и его там шарахнуло. Ноги-руки целы остались, а вот голову задело. И стал генерал, как овощ. Парализовало его всего. Столько лет при больном: подай, принеси, убери, покорми, помой. Сюда в музей она после похорон устроилась. Говорит – тут курорт. Сядешь на стул у двери и сиди целый день, ничего не делай, только за посетителями смотри. А можно вас тоже спросить?

– Да, конечно, – Катя кивнула и погасила бесполезную сигарету, швырнула ее в урну.

– Вы же вечером сюда явились, еще до убийства. Вы что же, подозревали… ну там, откуда вы… что в музее что-то подобное может произойти? Что кого-то убьют?

Катя подумала: столько любопытства сейчас в ее словах, столько неприкрытого и не очень доброго любопытства, и ответить ей нужно. Но как объяснишь, что все вышло совершенно случайно? Кто поверит в это? Только не Василиса Одоевцева.

– Мы явились сюда из-за «Проклятой коллекции», – сказала она.

– Что же это, выходит, и у вас в органах люди суеверные?

– Слухи разные по музею ходили. Не к добру это приобретение. Знаете, вы можете мне не верить. Раз я судима когда-то была, понимаю, мне от вашей конторы веры нет. Но я… я как барометр, чувства у меня обостренные. Это еще когда я молодой на подиум выходила. Там ведь много зависти, недоброжелательства. Я все это чувствовала, пропускала через себя. И в кошкином доме нашем, в «Приюте» в то утро, я как только туда вошла – сразу это ощутила – чью-то лютую злобу… Так вот у нас в музее с некоторых пор то же самое. Стоишь порой на посту у дверей в Египетском зале, и мурашки по коже, холод по позвоночнику. Гнетущая атмосфера. Ненависть… Зло… Почти осязаемое зло вокруг нас.

Генерал полиции Алексей Елистратов возвращался на Петровку, 38 в приподнятом настроении.

Утро в музее не разочаровало – в сети попалась крупная, ох, какая крупная рыба.

Юсуфа Ниязова привезли в МУР и вели напоказ всему управлению по знаменитому, знакомому по сотням детективных фильмов коридору МУРа с триумфом.

Правая рука покойного Узбека.

Человек, фамилия которого пестрит на страницах сразу пяти дел оперативной разработки. И все дела эти связаны с убийствами и похищениями людей с целью выкупа.

В общем и целом с теми делами, которыми и занимается в столице грозная неуловимая, закрытая, словно тайное общество, восточная мафия.

С чисто процессуальной точки зрения во всех тех случаях – что уж скрывать – нераскрытых висяках – Юсуф в смысле закона чист. Никаких доказательств.

Но вот сейчас улики для того, чтобы требовать его ареста у судьи, имеются.

Но телефон! Если, конечно, действительно он вот так легко с блеском при помощи него вызвал глобальный сбой в музейной системе охраны и сигнализации. О, это улика, и серьезная. Там ведь внутри устройство какое-то должно скрываться в этом телефоне – типа блокиратора или лазера… В общем, экспертиза это установит.

И потом, на очереди экспертиза ДНК, что она покажет, интересно?

Может, что-то и выявит.

И вот тогда Юсуф окажется во внутреннем следственном изоляторе на Петровке, и с ним начнется настоящая работа.

Все, все, все из него вытрясут. И по этому убийству и по прошлым делам. И по тайнам, что покойный хозяин его Узбек унес с собой в могилу.

Генерал Елистратов давно уже не чувствовал себя так хорошо. Шествуя по коридору МУРа своей неподражаемой пингвиньей походкой, он принимал поздравления коллег. И размышлял над докладом, который вот сейчас, минут через двадцать, представит начальнику Главка и представителям министерства.

Тут у него зазвонил мобильный.

– Алексей Петрович, Ниязов требует адвоката.

– Это его право. Только пусть звонит с нашего телефона. Запись разговора мне на стол.

Он поднялся по лестнице мимо дежурного по розыску, направляясь к своему кабинету и просторной приемной с кожаными креслами и старой преданной секретаршей, мудрой, как оракул, и уродливой, как гоблин, к которой его не ревновала даже собственная жена.

– Алексей Петрович, вам все утро звонили из экспертного управления, – сказала она. – Я попросила их звонить вам на мобильный.

Елистратов кивнул – ладно, ладно, с этим потом, все эти экспертизы. Сейчас главное – Юсуф Ниязов. Его личный трофей в этом деле. План действия на следующие несколько часов прост – прочесть запись разговора Ниязова с адвокатом, доложить начальнику Главка о результатах, потом ехать в суд за ордером на арест и обыск по всем адресам Юсуфа. И потом долгий, долгий, долгий, очень долгий допрос во внутренней тюрьме.

Елистратов – человек аккуратный, тут же по мобильному перезвонил жене и предупредил, что вернется очень поздно и их запланированный на сегодня поход в театр Калягина на спектакль «Лица»… «Валечка, ты сходи с подругой, ладно?»

Жена никогда не устраивала ему сцен по поводу его работы. У них был счастливый брак.

И прекрасный сад на даче, который возделывали совместно во время отпуска и выходных. Генерал Елистратов глянул на фотографии на своем столе – они с женой и детьми в саду на даче.

Когда сегодня суд выдаст ордер на арест Юсуфа, работы, конечно, прибавится. Но подчиненные справятся и без него. В воскресенье он непременно хоть на полдня вырвется на дачу. Там в мае на клумбах полно тюльпанов и нарциссов. Скоро уже вовсю зацветет белая сирень…

Звонок мобильного. Опять, наверное, по Ниязову. Что, адвокат его уже на КПП? На вертолете, что ли, прилетел? Вот мафия!

– Алло, Елистратов слушает.

– Товарищ генерал, это майор Карпова из ЭКУ.

– А, приветствую вас, коллега.

– У нас данные по экспертизе ДНК.

– Уже? Я ведь только что отослал вам новые образцы, неужели вы так быстро провели исследование?

– Я не понимаю, какие новые образцы?

– Юсуф Ниязов, наш подозреваемый.

– А, нет, это не то. Это еще к нам в лабораторию не пришло. У меня новости по образцам дела Дарьи Юдиной. Ее данные исходные и представленные нам данные на анализ для сравнения с исходными.

– С ее ДНК? Потерпевшей?

– У нас есть совпадение, Алексей Петрович.

Словно посыпались костяшки домино и затем сложились одна к одной.

Елистратов вспомнил свой разговор с судмедэкспертом:

– Это следы спермы? – уточнил Елистратов.

Костяшки домино смешались и снова сложились.

– Потерпевшая Дарья Юдина и Олег Гайкин – родственники.

– Нет, экспертиза ДНК выявляет лишь близкие кровные связи. Они кровные родственники. Судя по возрасту, она не может быть его матерью, а он ее отцом, значит, вывод – они родные брат и сестра.

Василиса Одоевцева вернулась на свое рабочее место в Египетский зал. Анфиса докурила сигарету.

– Как можно представить себе воплощенное зло? – спросила она и сама же ответила: – Никак. Что-то страшное, что не видишь, но чувствуешь, чему у тебя нет даже названия – кто это, что это и что оно сотворит. Можно не показывать вида и даже подшучивать – мол, все это чушь, сказки. Но внутри, в душе… Я лишь в одном месте, кроме того чертова коридора, где Юдину убили, испытала мандраж. Знаешь, что это за место?

– Догадываюсь, – ответила Катя. – Пойдем, глянем на «Проклятую коллекцию» снова.

И они двинулись лабиринтами Нижнего царства в хранилище. Вела Анфиса, она уже совершенно освоилась в Нижнем царстве. Но и Катя в этот раз лучше ориентировалась – вот тут научная библиотека и отдел рукописей – кто-то входит, кто-то выходит, двери открываются. Дальше отдел научной популяризации – здесь никого. Еще дальше – поворот коридора и двери хранилища.

Вспомнив разговор в кабинете Виктории Феофилактовны, Катя внимательно осмотрела двери. Ага, правильно, тут устройство для считывания магнитной карты. Встроенный электронный замок на старинных дверях.

Они постучали. И Катя потянула дверь на себя – открыто. Видимо, профессор на рабочем месте и не утруждает себя возней с замком.

Они вошли в зал. Спиной к двери возле открытых распакованных ящиков – Олег Гайкин и менеджер Кристина.

Не целуются, как там, на улице у входа, рассматривают ящик и о чем-то тихонько шепчутся.

Катя вспомнила, как Кристина в прошлый раз ворвалась сюда, точно мегера. Как была она зла и взвинчена.

– Привет, снова пришли фотографировать? – Кристина, как ни в чем не бывало, мило, вежливо улыбалась, блестя очками.

– Да, если можно, если только мы вам не помешаем, – ответила Катя.

– Нет, вы нам не помешаете, – сказал Гайкин.

– Это даже лучше, что вы здесь. Так сказать, свидетели, – Кристина указала на ящики. – Вот мы с Олегом решили проверить… сверить все по каталогу еще раз, наличие всех лотов. Я, конечно, ни на минуту не поверила той ерунде, что болтал этот тип… Ну, насчет вора в музее и пропаже лотов. Но не проверить мы не можем. Юсуф Ниязов выступает от лица покойного дарителя. Раз он бросается такими обвинениями в адрес музея, что тут что-то своровали из их коллекции, мы немедленно все проверим.

– К счастью, это несложно сделать, – ответил Олег Гайкин. – Упаковано все так, что сразу можно посчитать наличие предметов в каждом ящике. Вот эти два мы уже просмотрели, все на месте. Крупные предметы, знаковые предметы, такие, как статуэтка богини Бастет, стул из храма, алебастровые ларцы для благовоний и совмещенная мумия уже в спецхране. Там же и коллекция золотых скарабеев, она опечатана и хранится в сейфе. Сейчас начнем проверять вот эти два ящика.

– А что в них? – спросила Катя.

– Мумии кошек с кладбища Телль-Баста, кладбища храма богини Бастет.

Кристина помогла Гайкину осторожно убрать упаковочный материал, уложенный сверху.

Внутри ящиков в секциях из деревянных распорок – запеленатые мумии, точно высохшие младенцы.

Катя внезапно почувствовало дурноту. Запах древних смол, истлевших погребальных бинтов.

Кристина сверялась с каталогом, а Гайкин осматривал мумии в ящике и считал.

– Здесь тоже все на месте, – сказал он.

И в этот момент в хранилище вошел старший лейтенант Тимофей Дитмар. По его лицу Катя сразу поняла – что-то случилось.

– Опять к нам полиция? Что мы сделали не так на этот раз? – спросила Кристина и сняла очки.

В хранилище воцарилась тишина. Никто ничего не понял. Анфиса опустила камеру, которой снимала. Катя… она посмотрела на взволнованное лицо Дитмара, на Кристину, на профессора Гайкина. Он достал из кармана пиджака свой ингалятор.

Хрррррррррррр – тот же самый неприятный звук. Спрей выдал струю ментола, Гайкин впился губами.

– Почему вы скрыли от следствия, что Дарья Юдина – ваша сестра? – повысил голос Дитмар.

– Я не скрыл… меня никто не спрашивал, – Гайкин судорожно дышал.

– Вас допрашивали вместе с остальными!

– Меня спрашивали, заходила ли она ко мне в тот вечер. Я сказал – нет, и это правда.

– Но она же ваша сестра. Вы – сын бывшего министра финансов, она тоже его дочь, Юдина – это ее фамилия по мужу!

– Она была твоей сестрой? – Кристина снова нацепила очки на нос и уставилась на Гайкина. – Олег! И ты не сказал мне об этом, когда я… да я же думала, что вы с ней… что вы с ней в прошлом были любовниками!

– Да, да, да, она моя сестра. И я не сказал об этом сразу… Это разве преступление? Я был в шоке, когда узнал, что она убита! Я испытал сильнейший шок, пойми ты это, наконец!

– Но я же спрашивала тебя раньше… она была в то время жива, и я подумала, когда увидела вас вместе…

– Я и тогда тоже испытал шок, когда увидел ее в музее. Мы не общаемся… то есть мы не общались с ней много лет. Очень давно мы разорвали все связи между нами. Я вообще хотел забыть, что у меня есть сестра, поймите вы это.

– Отказываюсь понимать вас, профессор, – возразил Дитмар. – Слишком много шоков вы испытали. И как-то это не по-человечески… Вашу сестру убили в музее, чуть ли не на ваших глазах. А вы даже не соизволили сообщить, что она – ваша сестра.

– Да я все эти годы хотел забыть, что мы родня с ней. Поймите вы. Чужой, она чужой мне человек.

– У вас что, были с Дарьей Юдиной неприязненные отношения?

– Нет. То есть, да. В какой-то мере. Мы просто не общались. Я вычеркнул ее из своей жизни.

– Почему? – не отступал Дитмар.

– Потому что… она сломала, уничтожила мою жизнь, – Гайкин снова сунул в рот ингалятор. Его красивое лицо покрылось бисеринками пота. Руки его тряслись.

– Не могу поверить, что, встретившись в музее через столько лет неприязни, вы не…

– Да, да, да, она приходила ко мне сюда. Имела наглость явиться. Но не в тот вечер. А накануне. Пришла… Спросила, как я живу. Я был не рад ее видеть. Но она желала осмотреть «Проклятую коллекцию», она же – аудитор Счетной палаты, явилась нас тут проверять. Я был вынужден ее терпеть и все ей показывать, что она хотела.

Гайкин говорил это, перемежая речь тяжелыми вдохами из ингалятора. Кристина ловила каждое его слово.

Катя… она видела – Дитмар не верит ничему из сказанного.

– Это не по-человечески, – повторил он. – Я впервые сталкиваюсь с тем, чтобы родственники не заявляли, что они родственники. Все сразу говорят, заявляют – это моя сестра, это мой брат. И лишь вы, профессор, исключение. Что же сделала вам такого Дарья Юдина, что вы так ее ненавидите, даже после ее смерти?

– Я сказал вам. Она сломала мою жизнь. Растерзала в клочья.

– Это не повод для убийства? – коварно спросил Дитмар.

– Нет. Я ее не убивал. Я просто не хотел иметь ничего общего с ней никогда.

Примерно то же самое просчитывал, прикидывал в уме и лейтенант Тимофей Дитмар.

– У нас нет пока оснований для вашего задержания, профессор, – сказал он. – Но что-то тут нечисто. И вы не хотите говорить правду. Вы снова что-то скрываете. Ваша сестра убита. Она была государственным чиновником, приехала проверять вас и ваш музей. А у нас информация – не все гладко тут у вас, возможна пропажа ценностей из коллекции, за которую вы ответственны как куратор и главный хранитель. Не в этом ли кроется причина всего происшедшего? Не в этом ли и мотив убийства? Раз вы не хотите с нами сотрудничать, мы начнем с проверки коллекции.

– Мы уже сами начали проверять, – оборвала его Кристина. – И вы… вы не смеете бросаться такими голословными обвинениями. Профессор… Олег, он человек кристальной честности. Он бы умер, защищая музей.

– Я буду все проверять вместе с вами, – объявил Дитмар. – Итак, что в этих ящиках?

– Мумии кошек храмового кладбища Телль-Баста, – зло ответила Кристина. – Тут все в целости и сохранности.

Анфиса снимала на камеру. Потом от долгого стояния у нее устали ноги, и она присела на стул. Затем снова стала снимать.

Музей закрылся в положенный час, они даже не заметили этого. Не заметили, как медленно течет время.

Открывались все новые и новые ящики. Точнее говоря, все они уже были вскрыты прежде – ведь коллекция поступила в музей несколько месяцев назад и уже находилась в работе.

Катя сначала все пыталась найти, отыскать знаки, по которым Юсуф якобы определил сразу, что в ящиках кто-то рылся. Но либо знаки – столь неприметные, тайные, либо все это вообще выдумки.

– Подождите, тут у нас по каталогу фигурка ушебти в виде сидящей кошки, – сказал профессор Гайкин. – Я ее в ящике не вижу.

– Точно нет, – сказала Кристина.

– Что еще за ушебти? – спросил Дитмар.

– Это маленькие погребальные фигурки из дерева, раскрашенные, изображавшие людей и животных.

– По каталогу размер ее шесть на восемь сантиметров.

В следующих двух ящиках они недосчитались косметической коробочки для сурьмы из слоновой кости и подвески для бус в виде скарабея, катящего солнечный диск – из лазурита со вставкой из граната. Артефакты совсем небольшого размера, из тех, которые, по словам Олега Гайкина, можно легко спрятать в кулаке.

Вещи храмовых жриц, почитавших богиню-кошку, XIX и XX династий.

Музей в Москве давно уже закрылся на ночь. Подсчет лотов коллекции закончился, и был составлен акт. На следующий день предстояли крупные и неприятные разборки во всех инстанциях в связи с обнаруженной пропажей экспонатов.

Но пока все сотрудники музея, а также лейтенант Дитмар, Катя, Анфиса, покинули здание, чтобы вернуться лишь утром.

В музее осталась ночная смена охраны.

А в Красногорске участковый Миронов, заскочив после длинного рабочего дня домой на минутку – перекусить, взять с собой еды на ужин и на завтрак, принять горячий душ, снова отправился на всю ночь в опорный пункт – сидеть за монитором компьютера, подключенного к камерам наблюдения.

О том, что со взятыми им под контроль приютами для животных произойдет что-то плохое днем, он не боялся.

Ведь днем Ангел Майк там, в музее.

А вот ночь – дело иное.

От хронической бессонницы, от невообразимого числа чашек крепкого, черного, как деготь, кофе участковый Миронов чувствовал себя странно.

Словно в лихорадке какой-то.

Вперясь взглядом в серый сумрак компьютерного монитора, где только вечерняя мгла и нечеткие очертания, он представлял себе, как это произойдет.

Как он поймает красногорского маньяка, успевшего оставить свой кровавый след и в Москве. В музее, продолжавшем, несмотря на всю информацию, которую насобирал для себя Миронов в Интернете, оставаться для него местом загадочным и чуждым.

А потом вдруг ни с того ни с сего в памяти всплывали иные картины.

Они – пацаны, класс, наверное, второй или третий. Волосы Ангела подстрижены колючим белесым ежиком, потому что в школе не терпят длинных волос у мальчишек – и учителя, и сверстники, которые начинают сразу беспощадно дразнить и придираться.

Они стоят на краю футбольного поля в Красногорске и глядят, как взрослые пацаны гоняют в футбол. А потом с новеньким мячом в руках – только из спортивного магазина вещь – приходит отец Ангела дядя Коля. Кроме нового мяча, он приносит пакет яблочного сока и наливает его в свернутые кулечки из газеты – «фунтики», как он их называет, за неимением пластиковых стаканчиков.

И – новая картинка. Они с Ангелом на детской площадке во дворе. И возрастом еще мельче. Белокурые волосы Ангела как лен и завиваются колечками, падая на плечи. В школу они еще, кажется, не ходят, но ходят в «подготовительную» и держатся все время вместе – они ведь такие друзья. Он, Вовка Миронов, ловит жука в траве у качелей. Ангел Майк переворачивает жука на спину палочкой, они смотрят, как жук сучит лапками, пытаясь перевернуться. Они смеются – жук такой нелепый. Потом Ангел заостренной палочкой протыкает жука и, надавив, разваливает его напополам. Обе половинки все еще дергают лапками. Они с Ангелом снова смеются. Так здорово – жук был один, а теперь стало два…

Горячий горький кофе обжег участковому Миронову рот. Он поперхнулся.

Вывел на экран все картинки со всех камер – шесть.

На часах – начало второго.

В три часа, чтобы не заснуть, как в прошлый раз, он снова заварил себе кофе. Выпил.

Перед глазами все поплыло в тумане.

От кофеина сердце в груди начало биться так, словно пыталось вырваться наружу.

Надо, надо, надо продержаться еще немного и не спать. Смотреть в оба.

Задерживать нужно только с поличным, на месте.

В верхнем «окне» – картинка крайняя слева, камеры наблюдения за приютом у МКАД – возникло движение.

Сон, усталость, морок ночной – все улетучилось в мгновение ока.

Миронов укрупнил картинку, вывел это «окно» на полный экран.

У сетчатого забора, окружавшего приют для бездомных животных, появилась тень.

Свет фонарей у МКАД не давал разглядеть фактически ничего – ни одежды, ни лица.

Миронов барабанил по клавиатуре, пытаясь настроить камеры и так и этак – яркость, контрастность, приближение, максимальное приближение.

Все вообще начало расплываться.

Есть у него что-то в руках?

Миронов приник к монитору – что делать, мчаться прямо сейчас туда, брать его?

Нет… на мониторе видно, что в руках у незваного ничего нет, никаких предметов. Ни канистр с бензином, ни сумки с отравленным мясом.

И в следующий раз ждать его в засаде надо уже там, на месте у приюта, а не тут в опорном пункте.

Темная тень у забора из сетки не двигалась. Тот, кто явился, явно никуда не спешил – осматривался.

Постояв под прицелом камер минут пять, он медленно отступил от забора и исчез из поля зрения.

Миронов выскочил из опорного пункта, плюхнулся на сиденье своей старой машины и рванул к МКАД.

Остановился возле заброшенной стройки и до приюта бежал чуть ли не бегом.

Все тихо – ни дыма, ни запаха гари, кошки не орут, собаки не лают, не скулят в предсмертной агонии. Животные живы, приют цел.

С табельным пистолетом, заряженным боевыми патронами.

Странно, но именно в этот день Катю посетило предчувствие. Нечто грозное, неотвратимое, разящее насмерть… Близко, совсем уже близко.

Катя проснулась в это утро совсем разбитая. Обычно бодрая, энергичная, она ощущала себя так, словно ее разобрали на части и забыли склеить. Завтракать она не стала, выпила лишь крепкого чая с конфетой «вишня в шоколаде». Но и это не улучшило настроение.

Небо за окном хмурилось свинцовыми тучами. Непогода в мае после солнечных дней вообще действует гнетуще. А тут еще пошел град. Катя едва успела вбежать под ионический портик, как дождь, только что хлынувший, обернулся крупным градом. Ледяные шарики застучали по гранитным ступеням и крыше музея.

В такую погоду с утра (музей уже открылся) посетителей на удивление полно. К кассам выстроились хвосты очередей. Вестибюль перед главной лестницей набит школьниками.

Катя встала на лестнице – так сверху легче заметить Анфису, та из-за града опаздывала – видимо, пережидала где-то стихийное бедствие.

Посетители все прибывали. Катя вспомнила, что видела около музея и напротив много экскурсионных автобусов. Ага, сегодня такой день, понаехали в Москву туристы. Когда с неба лупят кусочки льда, не очень-то погуляешь по Кремлю и Красной площади, поэтому многие экскурсоводы поменяли программу и повели своих подопечных сначала в знаменитый московский музей.

В толпе, наполнившей вестибюль, Катя старалась не пропустить Анфису. Уже и мобильный достала, хотела звонить – ну ты где? С тобой все в порядке?

Он появился со стороны дверей, огляделся и почти сразу исчез из вида, точно фантом.

Юсуф Ниязов, которого только вчера МУР, сам генерал Елистратов, забрали…

Катя сразу же забыла обо всем и ринулась по лестнице вниз в вестибюль гардероба, где на посту должен стоять лейтенант Тимофей Дитмар.

Он на посту. Как обычно, не смотрит по сторонам, вперился в свой айфон.

– Юсуф в здании! – выпалила Катя. – Только что я его видела. Он что, ИВС МУРа тоже взломал, или вы его так быстро…

– Сейчас информация пришла. Они его отпустили, – Дитмар сунул под нос Кате свой крутой мобильный.

– То есть как? Я думала, его теперь МУР надолго закроет, Елистратов сам хвалился…

– Утром решался вопрос – ехать к судье насчет ареста, так вот к судье не поехали. Явился адвокат Ниязова и забрал его из полиции.

– Почему не поехали в суд за санкцией?

– Потому что не с чем.

– Как? А его телефон, он же в музее при помощи него все отключил на наших глазах!

– Телефон эксперты из технического управления ЭКУ вскрыли, там все мгновенно самоуничтожилось – даже батарея расплавилась, вся начинка. Видимо, так устроено, при несанкционированном доступе внутрь без пин-кода – самоуничтожение. Кто же знал… Теперь понять ничего нельзя – при помощи телефона он все тут отключил или просто нас разыграл, воспользовавшись сбоем системы охраны. Со струной для виолончели наши к судье даже не сунулись. Это не повод для ареста.

– Значит, его забрал с Петровки адвокат? Но Юсуф уже здесь, я только что его видела в вестибюле.

– С телефона адвоката он сразу позвонил на сотовый Виктории Феофилактовны Вавич.

Катя посмотрела на Дитмара: ага, значит, большой сотовый колпак уже в действии. Они прослушивают музей, переговоры по сотовым.

– Старуха поведала ему о сложившейся ситуации, о краже, о том, что три экспоната коллекции действительно пропали, – продолжал Дитмар. – С Петровки до Волхонки десять минут на машине. И вот он здесь. Мне велели следить за ним персонально. Как же, уследишь, он как джинн.

– Думаю, вот сейчас Юсуфа найти не трудно, – сказала Катя. – Если Виктория Феофилактовна ему рассказала о пропаже экспонатов, скорей всего он сначала направился к ней в кабинет. Удивительно, что у них такие тесные, прямо дружеские отношения – у куратора музея и этого мафиози, слуги Узбека.

– Оба фанатично хотят, чтобы «Проклятую коллекцию» выставили здесь. Это их объединяет, превращая в союзников.

– Значит, эта пара будет вместе искать музейного вора, – Катя задумалась. – Потом Юсуфа можно легко отыскать в хранилище, он явится к Гайкину, чтобы лично осмотреть ящики, которые мы вчера там проверяли.

И тут у Кати зазвонил мобильный.

– Привет, ну ты где? Я промокла до нитки!

Катя отправилась к главной лестнице. Там и встретились. Анфисе не повезло – попала и под ливень, и под град.

Ее мокрую куртку они сдали в гардероб. Потом отправилась в туалет сушить под сушилкой мокрые волосы. Катя рассказала про Юсуфа.

– Я ни на минуту не сомневалась, что этого парня никто не арестует, – сказала Анфиса. – У него по глазам видно, что он человек рисковый. Такие в тюрьме не сидят и не попадаются. Я успела украдкой его поснимать там, в кабинете, когда сигнализация сработала. Снимки получились просто класс, такая экспрессия – гром и молния! Я думала, он от ваших оперов удерет еще по пути на Петровку.

Катя не стала заступаться за коллег из МУРа.

Анфиса объявила – если она тотчас не выпьет чашку горячего капучино, то «даст дуба».

Они отправились в буфет. Если честно, Катя в этот момент не имела никакого четкого плана действий – куда идти, с кем разговаривать, что выпытывать. Вчера они сидели в музее допоздна, проверяя эти чертовы ящики. В их присутствии обнаружена кража…

– Что тут сегодня случится – представить нетрудно, – Анфиса вещала, как оракул, попивая капучино и расцветая на глазах. – Вчера обнаружили кражу и составили акт. Ваши об этом знают, заведут еще одно уголовное дело уже о краже ценностей. И сегодня к куратору и в директорат нагрянет целый выводок комиссий из разных управлений Минкульта. Виктории Феофилактовне предстоит трудный незабываемый день. Публичная порка.

Одну из таких комиссий они и узрели, покинув буфет. Комиссия шествовала в направлении Верхнего царства. Вид чиновников не обещал ничего хорошего.

Однако в том, «что случится – представить нетрудно», Анфиса ошиблась.

События, которые произошли в течение этого дня, надолго запомнились им всем.

Началось все с того, что в музей приехал генерал Елистратов.

Опять – двадцать пять.

Кате позвонил Дитмар и сообщил эту новость – собираемся в вестибюле немедленно.

Вид Елистратова тоже не обещал ничего приятного. Глава МУРа переживал фиаско с Юсуфом как личное поражение. И явно желал немедленно исправить ситуацию, отыгравшись на ком-то другом.

– Где профессор Олег Гайкин? – спросил он.

– Здесь в музее, я видел его сегодня утром, – доложил Дитмар, – Алексей Петрович, какие-то новые данные получили по нему?

– Вчера ваш допрос прошел неудачно, я читал отчет и вашу запись на диктофон, – Елистратов высказывал претензии. – Лейтенант, вы не проявили ни настойчивости, ни оперативной хватки, вы все время задавали Гайкину глупые вопросы, позволяя ему уходить от прямых ответов.

– Но то, что он сразу не заявил нам, что Юдина – его сестра, это не преступление.

– Смотря в каких обстоятельствах. В обстоятельствах, как наши, это сверхподозрительный факт. А вы в допросе с ним не проявили должной настойчивости. А вы, – Елистратов круто обернулся к притихшим Кате и Анфисе, – вообще ничего не проявили! Никакой инициативы!

– Ничего путного не сумели из него вытянуть. Зачем я вас тут в музее держу? – загремел Елистратов, забывая, что они – не в его приемной на Петровке, 38, а в вестибюле музея, полном любопытных школьников-экскурсантов, взиравших на лысого шумного дядьку, словно на клоуна из цирка. – Он вам про неприязненные отношения с сестрой, а вы даже за эту нитку не сумели схватиться, как надо!

– Мы схватились, – пискнула Анфиса, – чего вы на нас орете?

– Вцепиться надо было в него, как клещ, он же интеллигент, рохля, – Елистратов снизил голос до шипения. – Он вчера бы еще у вас тут поплыл, как желе. А вы сами, как желе. Все кофе по буфетам пьете! У Гайкина неприязненные отношения с сестрой много лет. Они не общались. Конечно, будут неприязненные, когда у них роскошная квартира в правительственном доме в Романовом переулке неразделенная! Точнее, после смерти отца, министра, оформлена в собственность на нее, на Юдину, сестру, а не на него! У нее своя квартира была в Красногорске и плюс эта в самом центре Москвы, у Кремля, стоимостью в несколько миллионов долларов. А у него, Олега Гайкина, только однокомнатная студия на Крылатских холмах. Видно, ему отец-министр ее сделал. А в остальном лишился сынок всего министерского благосостояния. Все к сестре перешло после смерти их матери. А теперь… теперь, когда Юдина мертва, все снова ему достается. Дом в Романовом переулке вам, Екатерина, как не знать – вы там, наверное, постоянно на работу ходите, рядом ведь с Главком это. Там маршалы жили, члены правительства. За такую квартиру можно убить. Тем более что момент представился. Прикончить сестру по-тихому тут, в музее, и свалить все на то, что это убийство связано с исполнением ею служебных обязанностей как государственного аудитора. А на самом-то деле у Гайкина корыстный мотив налицо – квартира, и какая дорогая!

Катя молчала. Ей вспомнилось, как тряслись руки профессора, когда он говорил о сестре, как жадно вдыхал ментол из своего ингалятора. Он был в панике, когда Дитмар его спрашивал о ней… Ну конечно, он был в панике, как же ей это вчера не бросилось в глаза. Хотя все так очевидно…

– О мотиве мы с ним не здесь будем разговаривать, – подытожил Елистратов. – Я за ним лично приехал, потому что он – фигура, профессор, куратор этого самого Древнего Востока, к тому же министерский сынок. Связи наверняка ого-го… Так что вони от его задержания будет много – и в прессе, и вообще. Так, я сейчас в хранилище. Он там, у себя, берем его.

Вместе с сотрудниками МУРа он зашагал в направлении хранилища. Катю и Анфису он с собой не позвал, но они все равно увязались следом. Как же такое пропустить!

Однако дверь в хранилище заперта.

Оперативники начали стучать. Никто не ответил. Магнитный замок на двери, как броня.

– Я его видел с утра в музее, – сказал Дитмар. – Может, где-то ходит? Может, он у Вавич в кабинете, там у них опять проверяющие, сегодня уже в связи с кражей. Гайкин – куратор и хранитель «Проклятой коллекции». Наверное, она его к себе вызвала на ковер.

– Звоните Вавич, спросите о нем.

Дитмар позвонил. Виктории Феофилактовне явно некогда разговаривать с полицейским. Она сухо ответила: нет, профессора здесь нет.

– Ищите его в здании, – приказал Елистратов.

Оперативники слегка даже растерялись – их всего двое приехало на этот раз, плюс Дитмар, но разве втроем обыщешь весь огромный музей, да еще при таком наплыве посетителей?

Но приказ есть приказ, и они готовы были приступить к осмотру здания, как вдруг…

Они увидели бежавшего по коридору охранника.

– Вы ведь из полиции? Хорошо, что вы здесь! Там труп!

– В том же самом коридоре, что и в прошлый раз! – охранник был напуган. – Крови нет, и ран мы не увидели. Мы подумали, ему плохо, хотели «Скорую» вызвать. Он на полу, я к нему наклонился… а он мертвый!

– Да кто? Кто на полу? Кто мертвый? – не выдержал Дитмар.

– Олег Олегович… наш профессор Востока.

Катя увидела на полу тело Олега Гайкина. Он лежал на боку, неловко подогнув под себя руку. Ни на полу – на музейном линолеуме, ни на унылых оливковых стенах никаких пятен крови.

Оперативники начали оттеснять собравшихся: освободите место происшествия, просим покинуть эту секцию!

Лейтенант Дитмар наклонился, хотел, видно, прощупать пульс, но вдруг отшатнулся.

– Что у него с лицом?!

Лицо – раздувшееся, почти черное от проступившего на коже синюшного отека, глаза вытаращены, словно в последние свои минуты профессор увидел перед собой что-то невообразимо жуткое.

– Его задушили, – Елистратов перевернул тело, не заботясь о нуждах экспертов. – Освободи ему горло, это же удавкой, чертовой струной поработали, я должен увидеть странгуляционную борозду!

На пару с Дитмаром они расстегнули ворот серой в мелкую клетку «оксфордской» рубашки профессора.

– Чисто, никаких следов странгуляционной борозды, – Дитмар раздвинул ворот.

– Не может быть… Да, точно, нет. И кровоподтеков на шее, следов пальцев тоже не вижу.

– Это не удушение, – Дитмар обыскал карманы пиджака Гайкина. – Тогда от чего же он умер? Ни крови, ни ран. Вот его ингалятор, а это карта… магнитная карта от хранилища.

Оперативники вызвали в музей бригаду экспертов-криминалистов.

– Проверь зал, – приказал Дитмару Елистратов. – Ступайте с ним, – велел он Кате и Анфисе. – Вы там вчера допоздна сидели, посмотрите, все ли так, как было при вас вчера.

В этот момент раздался пронзительный крик: «Пустите меня! Пустите меня к нему!»

Менеджер Кристина Ольхова, рыдая, пыталась пробиться к телу, сотрудники музея, как могли, успокаивали ее.

Катя и Анфиса вместе с Дитмаром направились к хранилищу.

Коридоры, коридоры Нижнего царства.

Двери, двери Нижнего царства.

Лейтенант Дитмар подергал дверь зала – заперто, затем вставил магнитную карту – открыто.

Они вошли. На первый взгляд в хранилище после вчерашней долгой сверки экспонатов ничего не изменилось. Ящики – в том виде, как они оставили их после того, как Кристина и Олег Гайкин составили акт.

– Смотрите, там, на столе под софитом! – воскликнула Анфиса.

– Вот черт… это что еще за дрянь?! – Голос Дитмара дрогнул.

На столе, на расстеленном льняном покрове – извлеченная из своего деревянного убежища-гроба мумия: голова кошки, тело ребенка.

– Это лот номер первый «Проклятой коллекции», – сказала Катя. – Видимо, с ним профессор работал перед смертью.

– Признаков насильственной смерти на первый взгляд не обнаружено. Нет и никаких следов борьбы. Однако на естественную смерть это тоже мало похоже. Надо ждать, что покажет вскрытие.

Это Катя услышала от экспертов-криминалистов, работавших с телом Олега Гайкина на месте происшествия.

Хотя коридор сотрудники полиции очистили, освободив место для оперативной группы, музейщики все равно не торопились расходиться, покидать Нижнее царство.

Музей в этот раз в разгар дня посещений не закрыли, и обычная жизнь текла наверху в выставочных залах. В Верхнем царстве старались не подавать вида, что произошло ЧП.

А здесь, в Нижнем царстве, витали страх, растерянность, напряжение и еще что-то, о чем вслух не говорили.

По лицу Виктории Феофилактовны, ее Катя заметила среди сотрудников музея. Куратор словно сразу постарела на много, много, много лет и выглядела сейчас почти дряхлой.

– Такой молодой, выдающийся ученый, светлый ум.

Кто-то из женщин-сотрудниц говорил это вслух. Виктория Феофилактовна лишь крепче сжимала губы, не произнося ни слова.

– Он же астматик был хронический. Чего вы хотите? Приступ астмы. Внезапный. Вот вам и нет профессора.

– Коленька, может, оно и так, только… Знаете, как-то не по себе. Страшновато как-то. Может, заглянете вечерком, а?

– До вечера еще далеко.

Этот диалог в толпе – мужской баритон и хрипловатый от курения низкий женский голос, дрожавший то ли от волнения, то ли еще от чего, заставил Катю обернуться.

Николай Тригорский и Василиса Одоевцева стояли рядом. Прежде Катя никогда не видела их вместе. Только эта сплетня, сообщенная смотрительницей Шумяковой. Выходит, права она – служебный роман, однако…

Бросалось в глаза, насколько Василиса – накрашенная, в парике, худая, высокая в нелепом молодежном платье, старше отца Ангела Майка.

Николай Тригорский на нее не глядел. Он внимательно следил за полицейскими и экспертами, сновавшими по коридору.

– Отчего же он умер? – шепотом спросила Катю Анфиса. – Ваши, что, даже определить не могут?

– Надеются, что вскрытие что-то даст.

– У него вид, словно он самого дьявола увидел, – Анфиса мучилась от того, что тут нельзя фотографировать. – Ваши что угодно могут говорить, а я в «Проклятую коллекцию» теперь верю. Нет, не просто так ей название дали. Эта жуткая мумия у него на столе… Она у меня из головы теперь не идет. И вообще, когда гробницу Тутанхамона вскрыли, там ведь тоже все умерли. Да, конечно, вроде бы естественная смерть, но как-то сразу вдруг так много естественных смертей одна за другой… А у нас тут не естественные смерти – одну убили, а с профессором вообще не пойми что. Ты меня не слушаешь… Кого ты все ищешь?

Катя осматривала толпу.

– Если честно – Юсуфа, – сказала она. – Но его здесь нет. И этого парня, Ангела, тоже. Кристины тоже нет.

– Ее тетки в медпункт повели, я видела, – сказала Анфиса, – Шумякова и еще какие-то две пожилые. У Кристины истерика.

Тут у Кати пикнул мобильный – пришло SMS.

Сначала она даже не хотела доставать телефон, читать – не до сообщений сейчас. Однако что-то заставило ее SMS просмотреть.

Писал участковый Миронов.

Катя показала мобильный Анфисе и тут же перезвонила Миронову.

– У нас тут сегодня человек умер, – сообщила она. – Признаков насильственный смерти вроде нет, но очень подозрительно все. Вова, а что там у вас?

– Куратор отдела Востока Олег Гайкин, он брат Юдиной, которую убили.

– Это ритуал, – сказал участковый хрипло. – Неужели вы не видите, что это ритуал? Я только в одном ошибся – думал, что сначала, после того убийства, он с каким-то приютом решит снова разобраться. Массовое жертвоприношение животных, понимаете? Но он поменял все в ритуале местами – сначала убил. Вы почему ЕГО там не задержали?

– Пока нет оснований предполагать даже, что это убийство, какое может быть задержание, – Катя чувствовала, что ее бросает то в холод, то в жар. – Вова, а как вы его выследили?

– Я приеду в Красногорск, – сказала Катя. Она уже не раздумывала, не колебалась. – Где и во сколько встречаемся?

– В десять вечера в опорном пункте.

Анфиса молча наблюдала за переговорами по телефону.

– Участковый так уверен, что это Тригорский-младший? – спросила она.

– Как видишь, на все сто процентов. Они знакомы с детства. Миронов считает Ангела Майка – так он его называет – законченным маньяком. Мы в музее даже поговорить с ним не сумели. Даже не видели его!

– Может, этой ночью снова встретимся, как тогда, в коридоре, когда он якобы с фонарем явился, – Анфиса прикидывала что-то в уме. – У участкового машина есть?

– Тогда я вызову такси на восемь до Красногорска. Сами мы с тобой рулить не можем, устали, и тут еще неизвестно сколько проторчим.

Она положила руку на плечо Анфисы. Стало легче – совсем чуть-чуть.

В десять часов вечера для генерала полиции, начальника МУРа Алексея Елистратова рабочий день – бесконечный, бездонный, как прорва, все еще продолжался. В морге.

Потерпевшего он не знал, не встречался с ним, не допрашивал его лично в музее. Лишь читал протокол допроса и потом запись беседы Дитмара с профессором на диктофон.

Сотрудники розыска почти сразу установили, что Гайкин – сын бывшего министра финансов правительства, давно канувшего в небытие. А вот то, что у него имеется сестра, установили намного позже.

На операционном столе в прозекторской труп сына министра мало чем отличается от трупа любого бродяги. Смерть равняет всех, выстраивая по собственному ранжиру. Всего несколько часов назад этот человек был для Елистратова одним из главных подозреваемых в убийстве. И вот, что называется, приплыли…

– Гайкин болел астмой, – сообщил Дитмар судмедэксперту. – Может, все же это не убийство? Может, он просто умер?

– На трупе никаких повреждений, сами видите, полтора часа уже осматриваем вместе – ни ран, ни ссадин, ни кровоподтеков. Под ногтями все чисто. Нет никаких следов борьбы. Только вот здесь, под левой лопаткой, у него след от свежей инъекции. Вот, видите? – судмедэксперт перевернул тело и показал.

На бледной коже – крохотная багровая точка.

– Он астматик, – повторил Дитмар. – Я завтра узнаю в медпункте музея, может, он ходил на какие-то уколы. Похоже на след от прививки, нам под лопатку еще в школе, помню, делали.

– Начинаю вскрытие, – известил судмедэксперт по громкой связи на запись. – Труп мужчины славянской внешности возраста примерно тридцать – тридцать пять лет, крепкого телосложения, удовлетворительного питания. Время… дата…

Когда судмедэксперт взялся за пилу, Елистратов вышел вон – в морге ему всегда, всю жизнь с курсантских времен становилось дурно.

И почти сразу же громко, бравурно в тихом ночном морге запел, заиграл мобильный.

Дитмару звонили из музея. Там на пульте остались сотрудники полиции, вместе с дежурной сменой охраны они просматривали все пленки, все записи, начиная со дня прихода в музей проверочной комиссии Счетной палаты. Проверялось все тотально – искали как совпадения, так и несовпадения, малейшие странности.

– Кое-что есть, хотя мы только начали. На просматриваемых пленках в общей сложности отсутствует около часа. Складывается из временных пауз на записи – где полчаса, где четверть часа.

– Сегодняшняя запись?

– Нет, до сегодняшней еще не дошли. День, когда прибыла комиссия, точнее, вечер понедельника. Музей для посетителей в тот день, как обычно, был закрыт. И день убийства Юдиной. Либо это у них системный повторяющийся сбой в работе таймера, либо кто-то постарался эти временные окна из записи изъять.

Елистратов забрал телефон у Дитмара.

– Хоть всю ночь там сидите в пультовой, но чтобы просмотрели все, – приказал он.

Он думал об Узбеке, Ибрагимбеке Саддыкове. Когда его пристрелил снайпер в марте… это ведь случилось не в глухом лесу, мда… и там ведь вокруг тоже имелись камеры наблюдения. Так вот, словно нарочно, как вирус: все эти камеры зависли в один момент, создав глухое «окно» в тридцать пять минут.

Из морга Елистратов поехал на Петровку. Он входил в вестибюль Главка, когда ему позвонил судмедэксперт – а ведь только что расстались!

– Делаю вскрытие, – сообщил он буднично. – Уже сейчас могу сказать, что причина смерти – асфиксия. Он умер в результате легочного коллапса.

– Так, значит, скоропостижная смерть? Его не убили? Ох, у меня прямо камень с души… Спасибо большое за информацию.

– Рано благодарите, Алексей Петрович, вы не дослушали. Тут передо мной данные экспресс-анализа. У Гайкина в крови сверхвысокая концентрация пятипроцентного пентотала. Чудовищная передозировка, смертельная.

– Я не понимаю… пентотал – это ведь не яд, это лекарство?

– Лекарственный препарат для инъекций болеутоляющего, снотворного действия. У него сверхвысокая концентрация. Учитывая, что Гайкин – хронический астматик, летальный исход был неминуем. Пентотал вызвал мгновенный легочный коллапс. Тот след, что мы видели на теле – это не след от прививки. Ему сделали укол в спину. Возможно, он даже не успел понять, что произошло.

– Надо поесть, ночь длинная, – Анфиса гремела кастрюльками на кухне.

Генерал Елистратов отпустил их сразу, как только тело профессора Гайкина увезли после осмотра места происшествия. Произошло это в шесть часов вечера, перед самым закрытием музея.

Они поймали такси и поехали домой к Кате. Ждать отъезда в Красногорск.

– У тебя холодильник совсем пустой, только йогурт и фрукты, – сказала Анфиса, рывком распахнув дверь встроенного холодильника. – Что за дела?

– Мне некогда по магазинам ходить.

– И мне тоже некогда, мы с тобой вместе в музее допоздна торчим, однако я в магазин за едой успеваю, – Анфиса шарила в морозилке. – Нагетсы нашла. И в холодильнике еще кабачки. Сейчас мы их проверим, сейчас мы их сравним, – запела она. – У тебя мультиварка пашет? Зажарим нагетсы, а кабачки я…

– Анфис, мне есть что-то не хочется. Кусок в горло не лезет, – Катя рухнула на стул на кухне. Она ощущала себя, как в лихорадке, в музее – труп, в хранилище древний труп – жуткий, почти колдовской – мумия совмещенная. В Красногорске – маньяк, возможно, встреча с ним впереди, ночью.

А тут – дома – нагетсы… Какие, к черту, нагетсы?! Какие кабачки?!