2
0Ну, откуда порося начнем – с жопки или с головы?
Тут надо заметить, что Николай Григорьевич никогда не ругался при сыне матом. Вообще дома бранных слов не употреблял. Но слово «жопа» было его любимым крепким словцом – он даже доказал это со словарем: литературное слово, сам Лев Толстой его в книге употреблял. Значит, можно.
Часто, когда они смотрели по вечером телевизор с сыном, Николай Григорьевич изрекал:
– Наворовал, а теперь интервью раздает, жопа толстая.
– Все поет, старуха, ей в гроб ложиться пора, а она все на эстраде жопой вертит.
– Тоже мне мода, девки совсем раздетые, жопу уже прикрыть нечем стало.
– С головы, пап, – Майк Тригорский разглядывал жареного поросенка, переложенного отцом на большое блюдо.
Николай Григорьевич выскреб ложкой из брюха поросенка ароматную, истекающую жиром гречневую кашу, разложил по тарелкам. Затем достал из ящика разделочный нож и одним мощным ударом обезглавил поросенка.
– Слушай, совсем забыл, а ты хрен купил?
– Да, возле метро в магазине. Подожди, сейчас.
Майк слетал в прихожую – только льняные волосы развевались по плечам и выставил на стол баночку с хреном.
Николай Григорьевич глянул на нее и нахмурился.
– Почему хрен зеленый?
– Я тебя спрашиваю, почему хрен зеленый?!
– Это же васаби, японский хрен, он такой и должен…
– А что, русского хрена в магазине нет, что ты японский покупаешь?
– Да он же тоже русский, вот смотри, у нас изготовлен, то есть не у нас, а в Белоруссии.
Николай Григорьевич сгреб баночку и придирчиво стал разглядывать этикетку. Убедившись, что сын не лжет, отвинтил крышку.
– В следующий раз бери со свеклой.
Николай Григорьевич рассек головешку порося разделочным ножом – точнехонько по середине пятачка и положил порцию сыну, отрезал еще прожаренной мякоти с бока.
– Вот и хорошо, что вкусно, сынок. Между прочим, сегодня утром приходил к тебе…
Майк Тригорский перестал жевать, уставился на отца.
– Ты бы, сынок, уладил с ним эту вашу… уж не знаю, как и назвать… неприязнь что, ли, – Николай Григорьевич жевал с аппетитом. – Все же вы росли вместе. Сопляками бегали.
– Он теперь фуражку надел, властью облечен, – Николай Григорьевич прищурился. – Разговаривать как стал, сопляк… Ты бы уладил с ним, Миша. А то он того…
– Он этого дела так не оставит.
Майк опустил голову. Длинные льняные волосы упали на лицо. Николай Григорьевич положил себе еще кусок «порося». Потом зачерпнул из баночки ложкой хрена «васаби», попробовал и покачал головой.
Едрена-матрена! Горлодер… японский бог…
В приправах он всегда ценил остроту. Это как-то помогало не воспринимать окружающий мир до отупения пресно.
Василиса Одоевцева провела с безутешной Верой Вадимовной Сурковой почти весь этот скорбный день.
