0
0И самого Гришаньку расчесала гребешком костяным, а бороду в косицы три заплела.
Потом выскочила, вернувшись с полынным веником, а бабка, сползши с печи для этакого-то случаю, вытащила и плетку свою, заговоренную, прошлась по плечам да с приговором… в общем, честь по чести проводили.
Правда, перед самым порогом Гришанька вдруг заробел. Но тут же стиснул монетку… ведьмина удача, если она не поможет, то и ничего-то не спасет.
Она-то и привела к мельниковому порогу.
— Отворяйте ворота! — крикнула бабка громко, чтоб, значит, соседи услышали. А те и рады-то. Разом залаяли собаки, засуетились люди. — Отворяйте добром!
Голос у бабки, несмотря на годы, оказался зычным, не то что соседи — вороны каждое словечко слыхивали.
— С чего бы это отворяти? — донеслось из-за ворот. — Ходют тут всякие, бродют…
Голос был визглив и напевен.
Гришанька вздохнул и с трудом удержался, чтоб не почесать спину. Сватовство — дело такое… пока там, за воротами, соберут полынные веники, чтобы за гостями след замести, не позволивши злым духам по этому самому следу в дом проникнуть, пока украсят порог.
Пока позовут старших.
…столы поставят с угощением, да и Переславушке принарядиться надо, коли сговор до смотрин дойте.
В общем, коль повезет, лаяться долго станут. Но ничего, Гришанька потерпит. Лишь бы не подвело зачарованное ведьмино золото…
Повествующая о нелегком ведьмы бытии
«…а как уснул добрый молодец, заклятьем сморенный, то и украла ведьма то, что молодца молодцем делает, а жеребца жеребцом. Украла и спрятала в сорочьем гнезде, обернувши в красную тряпицу, сама же сорокою обернулась».
Ведьма же ехала. Неспешно, небось, пешком было бы быстрее, но ноги гудели, да и вообще… жарко. Солнце, с утра еще тихое, разошлось, разлилось, что теплом, что светом, и теперь палило вовсе нещадно. Гудели мухи и комары, порой подбираясь совсем близко, но сесть так и не решались.
Возница то и дело себя шлепал, то по шее, то по рукам, а то и раскручивал над головою хлыст в слабой надежде разогнать тучи гнуса. Но добивался лишь того, что смурная лошаденка просыпалась и прибавляла шагу. Ненадолго. Вскоре она вновь задремывала, и телега замедлялась.
— Дура ты, Стася, — сказала Стася самой себе и тихо, чтоб человек, который и без того на нее поглядывал с недоверием, слов этих не услышал.
Бес, взобравшись на колени, ткнулся лобастой башкой в подбородок и заурчал, успокаивая. Мол, все ж нормально получилось. И в город съездили, поглядели, убеждаясь, что город этот — совсем не такой, к которым Анастасия привыкла, и закупились, и назад вот едем.
Стася привычно почесала Беса за ухом.
