Провинциальная история

Только… ты там так и помрешь, старой девой с котом…

— До свиданьица, госпожа ведьма, до свиданьица… — человек, плюхнувший последний мешок, кажется, с мукою, ибо поднялось над ним белесое облачко, попятился. И пятился до самой двери, а потом и за нею, стараясь одновременно и не пялиться на Стасю, и глаз с нее не спускать.

Как ни странно, у него получалось.

— Спасибо, — сказала она, почти не сомневаясь, что это тихое слово если и услышат, то воспримут совершенно иначе.

Вздрогнул дом, как у него получалось, будто вот-вот окончательно пробудится ото сна, и вновь же не пробудился, погружаясь в прежнюю тяжкую дрему.

И она не знала, чего больше. А потому, почувствовав, как на кухне холодает, даже обрадовалась, ибо в присутствии Евдокима Афанасьевича рыдать она точно не станет. Как-то оно… невместно?

Древнее какое-то слово, но донельзя правильное.

— Доброго вам дня, — вежливо сказала Стася, не оборачиваясь. Хотя по спине привычно побежали мурашки, а еще мелькнула мысль, что все это в высшей степени не нормально.

— И вам, боярышня, тоже доброго дня, — гулким басом отозвался Евдоким Афанасьевич, который был призраком весьма воспитанным.

Он и поклон отвесил, как заведено, рукой махнув так, что конец длинного рукава шубы скользнул по плитам. И сквозь плиты.

— Позволено ли будет узнать, как состоялась поездка ваша?

— Состоялась. Вот, — Стася указала на мешки и мешочки, корзины с корзиночками, которых вроде бы было и не так мало, во всяком случае, когда носили, а теперь кучка гляделась жалкою.

— В целом… не знаю, — честно ответила она, разглядывая корзину с рыбьими потрохами, с которыми нужно было что-то сделать.

А если потравятся? Бес-то ладно, он, кажется, и гвозди сожрать способен без особого для себя вреда, правда, побрезгует исключительно ввиду того, что гвозди — пища приличного кота недостойная. Но остальные-то еще малыши.

Тогда варить? И… с мукой? Или с крупой? Или смешать с творогом и не варить? Проблема была не то чтобы великой, но с радостью заняла все внимание Стаси, потеснивши те, неприятные воспоминания. Пожалуй, когда бы не присутствие Евдокима Афанасьевича, она бы всецело ушла бы в нелегкие раздумья о кошачьем рационе.

Но призрак исчезать не торопился.

А она не могла отделаться от мысли, что в глазах его зеленоватых — то ли сами по себе, то ли ввиду нынешнего нематериального состояния — кажется никчемною. Глупою. И… вовсе.

— Меня, кажется, за ведьму приняли, — сказала она, чтобы не молчать.

И потупилась, на потрепанные кроссовки глядя.

— Быть ведьмой не так и плохо.

Кроссовки давно утратили исконную белизну, шнурки их потертые и вовсе отличались по цвету — левый был зеленым, а правый ядовито-розовым.