Контуженый (СИ)

Наша поза «ложечка к ложечке» убаюкивает обоих. Вечный бой, вцепившийся в мое подсознание, наконец, отпускает.

Я просыпаюсь на рассвете. В голове скребутся прежние вопросы. Где Злата? Почему она украла деньги? С кем она?

Лежащая рядом Маша разлепляет веки. Сонная поволока сменяется искорками в глазах, губы растягиваются в мягкой улыбке, выпростанная из-под одеяла рука наполовину обнажает теплое тело.

Она кладет ладошку мне на грудь, видит озабоченность на лице и спрашивает:

— Тебе больно? Принести таблетки?

Меня волнует только одно:

— Поспрашивай про Злату. Ты в магазине видишь многих.

Маша рывком садится в постели, прикрывается одеялом и смотрит на меня сверху осуждающим взглядом:

— Ты здесь из-за нее? Она твоя таблетка?

— Мне нужно с ней поговорить.

— Злата тебя не любит!

Я не хочу об этом думать. Еще больше не хочу этого слышать. Особенно, если это правда. Возразить я не могу, а оскорбить, пожалуйста!

— А ты? По любви со мной голой попой терлась или расплатилась за помощь?

— Дурак! — Маша вскакивает с постели. — Слепой придурок!

— Конечно, я ведь Контуженый.

— Жаль, что я не чокнутая.

Я свешиваю ноги с кровати и требую:

— Верни мой пистолет. Я уезжаю.

— На войну? — Маша встревожена: — Тебе нельзя! Ты даже шум не переносишь!

Я одеваюсь. Голая Маша включает телевизор, увеличивает громкость до максимума, дразнит меня пультом. На экране новости. Про Донбасс, про войну, про жестокие обстрелы мирных улиц.

В голове тяжелеет, в глазах мутнеет — терпеть шум невыносимо. Я выдергиваю телевизор из розетки. Мы молча смотрим друг на друга.

Маша отбрасывает пульт на кровать, одевает сорочку. Приносит пистолет, мои деньги и вязанные носки. Тоже швыряет их в постель.

— Забирай и проваливай!

Я посмеиваюсь над носками:

— Помощь фронту? Бомжам на помойку отнеси!

— Ты сам там скоро окажешься!

— Посмотрим, как быстро подберут.

Я брезгливо отталкиваю деньги, сую в рюкзак носки, а пистолет уважительно взвешиваю в ладони.

— Для войны Контуженый может и дефектный. Зато в разборках бешенство помогает.

— Придурок! — в сердцах обзывается Маша.

Когда я спускаюсь во двор, она высовывается из открытого окна и кричит, словно умоляет:

— Ты не бандит, Никита!

Я собираюсь демонстративно выкинуть ее носки, но замечаю на них вышитые буквы «Z». И рука не поднимается.

Дома меня встречает аромат свежего хлеба. Мама вернулась с ночной смены и принесла теплый батон. Хлеб красуется на столе — не упакован в пленку и не измельчен на ломтики бездушной машиной. У хлеба идеальный вид — подрумяненная корочка и светлые надрезы, похожие на улыбку. Лучший вкус пока хлеб теплый.

Рот наполняется слюной. И вот уже, как в детстве, в одной руке у меня батон, в другой бутылка молока.