Контуженый (СИ)

В ее глазах мольба, а в моих отчаяние.

Шмель доволен немой сценой. Он заставляет меня смотреть в телефон и требует:

— Хочешь это прекратить? Говори, кто еще знает. Твоя мать? Алена? Моя секретарша?

— И ты всех в расход?

— Останови их. Хватит!

— Это от тебя зависит.

— Противно смотреть? А мне нравится. — Шмель подбадривает бандитов: — Порезвитесь по полной. Жарьте сучку бутылкой и чем угодно. Если через два часа не перезвоню — добейте.

Пока дисплей не погас, я успеваю крикнуть:

— Маша, жди. Я скоро приеду!

Шмель кладет телефон на столик, выразительно щелкает пальцем по цифрам на дисплее — 01:30.

— У тебя два часа, Контуженый. Спасибо за идею.

Я смотрю на счетчик времени и понимаю главное:

— Маша видела тебя, Шмель.

— Она поняла, что ты жив.

— Сейчас у нее другие заботы.

— Чтобы я не сказал, ты все равно прикажешь ее убить. А потом и бандитов ликвидируешь. Ты всех убиваешь!

— А ты чистенький? Это ты оставил БК рядом с ночевкой. Все погибли, а ты выжил. Для «вагнеровцев» предатель ты! И сегодня ты раскаешься и покончишь с собой. Чапай получит твое предсмертное признание по телефону.

Шмель заходит сзади дивана, захватывает локтем меня под горло и тычет ствол мне в висок:

— Пуля в рот или в висок — вот твой выбор! Твой труп «вагнеровцы» найдут по пеленгу телефона. И уничтожат! А твою мамку я пожалею. Отправлю ей сообщение, что ты ушел воевать. Пусть ждет всю жизнь пропавшего сыночка.

Шмель убирает пистолет, садится на диван в метре от меня и набивает сообщение с моего телефона.

— С твоей мамки и начнем. Она же у тебя в ночную на хлебозаводе пашет. Поднимем ей настроение.

Я могу только орать, но меня никто не услышит, а Шмель воспримет крик, как слабость противника, которая лишь придаст ему сил. В задумчивости он шмыгает носом. Я слышу хрюкающий звук и вспоминаю. Вспоминаю школьную дразнилку, которая бесила Шмеля. Он терял самоконтроль и становился уязвимым. Вот его ахиллесова пята, в которую нужно ударить.

Я произношу со скрытой издевкой:

— Ты не Руслан Николаевич Краско и не Шмель.

Он вопросительно смотрит на меня, и я выплескиваю в лицо словесный яд:

— Ты Хрюня! Хрюня, хрю-хрю! Твое место на помойке, Хрюня.

Его глаза расширяются, лицо перекашивается:

— Не называй меня так.

А я повторяю дразнилку:

— Ты Хрюня, хрю-хрю! Хрюня с помойки! Хрюня, хрю-хрю!

Он в ярости переворачивает столик и подается вперед. Взгляд мутный, движения вялые, рука шарит под одеждой в поисках пистолета. Вот тот момент, к которому я стремился.