Пленница Зверя

Он почти не вызывает во мне никаких чувств, как и все те, другие дома, в которых мы жили последние три года. Мы меняли место жительства раз в полгода. То и дело переезжали. Признаться, некоторые вещи я даже не распаковывала, потому что знала, что вскоре их придётся собирать вновь.

Родители не любили разговоров на эту тему. Я практически ничего не знала кроме того, что так надо. Этот односложный ответ я слышала почти каждый раз, когда задавала мучивший меня годами вопрос. Даже теперь, когда я стала совершеннолетней, родители не потрудились объяснить мне причину столь частых переездов.

У меня не было ни парня, ни подруг, ни нормальной школы. Почти в каждой я была всего лишь «новенькой», которая за шесть месяцев не успевала влиться в коллектив.

Из всех друзей детства у меня осталась всего одна подруга, с которой, к счастью, мы до сих пор не потеряли связь, и почти ежедневно общались по видеосвязи.

Так что один из временных особняков не вызывал у меня никаких чувств, а вот родители, судьба которых осталось мне неизвестной, значили очень много.

Я всматриваюсь в окно до тех пор, пока за поворотом не исчезает последний кусочек крыши действующего семейного гнезда, все надеялась, что увижу родителей, пойму, что они ещё живы, и им ничего не угрожает.

Но мои надежды не оправдываются. Позади остается лишь унылый особняк без всякого намёка на то, что мать и отец все ещё там, что они до сих пор живы.

Наш автомобиль быстро несется по поселку. Намного быстрее, чем требуется. Богатые дома с большой скоростью мелькают за окном, а вскоре и вовсе остаются где-то позади, точно так же, как и вся моя жизнь до этого момента.

""Отец найдет деньги!"" – уверяю сама себя. Не знаю сколько там запросил похититель, а, главное, за что, но папа меня ни в коем случае не бросит, не оставит в лапах этого монстра! Я точно знаю!

Мужчины лишь изредка перекидываются короткими фразами. Но они все равно не имеют для мня никакого смысла. Мне не удается узнать куда мы едем или услышать хоть что-то полезное. Да и какой смысл? Предельно же ясно, что информация – последнее, что может помочь мне сейчас.

"Всматриваюсь опухшими глазами в проносящиеся мимо автомобили. Хочется, чтобы их пассажиры заметили меня, обратили внимание, поняли, что я тут не по своей воле, спасли... Но разве такое возможно? Им нет до нас никакого дела. А если бы и было, сквозь глухую тонировку все равно невозможно было бы заметить, что происходит внутри. Даже если бы меня тут убивали – никто бы не узнал.

Сижу без движения.