2
0– Стащил что-нибудь, – бросила Джейли, возвращаясь к столу с травами. – Вечная история с мальчишками кожевенника.
– Что ему за это будет? – с любопытством спросила я.
Она только пожала плечами, пересыпая между пальцев в ступку сухой розмарин.
– Думаю, это зависит от того, как нынче у Артура с пищеварением. Если он благополучно позавтракал, мальчишка отделается поркой. А если у него запор или газы мучают, – она брезгливо поморщилась, – воришке отрежут ухо или отрубят руку.
Я пришла в ужас, но вмешиваться напрямую не решалась. Я была чужая, к тому же англичанка, и хоть я считала, что как обитательница замка имею право на некоторое уважение, мне не раз приходилось замечать, как жители деревни исподтишка делали знак «от дурного глаза», когда я проходила мимо. Мое вмешательство могло навредить мальчугану.
– Не могли бы вы сделать что-нибудь? – обратилась я к Джейли. – Поговорите с мужем, попросите его быть… э-э… помягче.
Джейли оторвалась от работы, явно удивленная. Мысль о вмешательстве в дела мужа, очевидно, никогда не приходила ей в голову.
– А в честь чего это вы о нем беспокоитесь? – спросила она с любопытством, но не враждебно.
– Естественно, я беспокоюсь! – воскликнула я. – Он совсем еще мальчик. Что бы он ни сделал, он не заслуживает того, чтобы его искалечили на всю жизнь!
Она подняла светлые брови: аргумент, видимо, показался ей неубедительным. Однако она снова пожала плечами и вручила мне ступку и пестик.
– Чего не сделаешь ради дружбы, – сказала она, округлив глаза.
Она поискала что-то на полке и достала бутылку зеленоватой жидкости, на этикетке которой красивым почерком было написано: «Экстракт перечной мяты».
– Пойду напою Артура вот этим и тем временем попробую что-нибудь сделать для парня. Может оказаться уже слишком поздно, – предупредила она. – Уж если в дело влез этот прыщавый пастор, он постарается добиться самого жестокого приговора, какой только возможен. Но я попытаюсь. А вы пока толките розмарин.
Я взяла у нее ступку и пестик и принялась машинально толочь, не обращая особого внимания на то, что у меня получается. Закрытое окно заглушило и шум дождя, и говор толпы внизу, то и другое слилось в негромкий, но угрожающий ропот. В школьные годы я, как и все дети, читала Диккенса. И более ранних писателей, разумеется, тоже; помнила описания не знающего жалости правосудия старых времен, суровые приговоры тем, кто преступил закон, – приговоры, не учитывавшие ни возраста, ни обстоятельств. Но читать с уютной дистанции в сто или двести лет о том, как вешали или калечили детей, – это совсем не то, что толочь травку в ступке, в то время как несколькими футами ниже происходит нечто подобное в реальной действительности.
