0
0Также он был более реалистичным, понимая, что иного выхода нет.
– Иди, – сказал Рив сорвавшимся голосом.
айЭм положил окровавленную руку на сердце, поклонился до талии, а потом вышел, не оглядываясь назад.
Руки Рива тряслись, пока он задирал манжету, чтобы посмотреть на часы. Клуб закроется в четыре. Персонал по уборке появится ровно в пять ноль-ноль. Значит, после того, как все уйдут, у него будет около получаса.
Он достал телефон и направился в спальню, набирая номер, на который довольно часто звонил.
Закрыв дверь, он услышал в трубке теплый голос сестры:
– Привет, брат мой.
– Привет. – Он сел на кровать, не зная, что сказать.
Услышав на заднем плане заунывный плач Наллы, Рив застыл. Он мог представить их: сестра прижимала малышку к плечу, хрупкий сверток будущего был завернут в мягкое одеяльце, отороченное атласной лентой.
Для смертных единственной бесконечностью являлись дети, не так ли?
У него никогда не будет детей.
– Ривендж? Ты там? Все в порядке?
– Да. Я звоню потому… я хотел сказать…
Прощай.
– Я люблю тебя.
– Как это мило. Это трудно, да? Быть без мамэн?
– Да. Это так. – Он зажмурился, и Налла тут же начала плакать еще усердней, рев трелью доносился через телефон.
– Извини за мой маленький источник шума, – сказала Бэлла. – Она не засыпает, если я не гуляю с ней, а мои ноги уже сдают.
– Послушай… ты помнишь колыбельную, которую я пел тебе? Когда ты была маленькой?
– О, боже мой, о четырех сезонах? Да! Я не вспоминала ее годами… Ты пел ее, когда я не могла уснуть. Даже когда я подросла.
Да, так и было, подумал Рив. Колыбельная, пришедшая из Древних Преданий о четырех временах года и этапах жизни, которая помогла им пережить множество бессонных дней.
– Как она начинается? – спросила Бэлла. – Я не могу…
Рив запел, сначала нелепо, слова всплывали в памяти, ноты звучали плохо, потому что его голос всегда был слишком низким для тональности, в которой написана песня.
– О… да, точно, – прошептала Бэлла. – Подожди, дай включить громкую связь…
Раздался «бип», потом послышалось эхо, и, когда он запел, Налла прекратила плакать, нежный дождь из древних слов потушил пламя.
Бледно-зеленый плащ весны... Яркая цветочная вуаль лета… прохладная накидка осени… холодное покрывало зимы.
Ривендж пропел колыбельную дважды, и второй раз вышел лучше первого. Он остановился на этом, не желая рисковать, ведь следующий раз может оказаться не таким хорошим.
Голос Бэллы был полон слез.
– Ты сделал это. Ты убаюкал ее.
– Я бы мог петь для нее, если захочешь.
– Захочу. Определенно, да.
