Сумерки

Почему же они не замечают пламя, почему не могут его потушить?

Он со страхом воскликнул:

— Огонь! Погасите же огонь! — кричала я.

— Он укусил ее, — потрясенно проговорил Карлайл.

Я почувствовала, как Эдвард от ужаса перестал дышать.

— Эдвард, ты должен это сделать, — это был голос Элис, он прозвучал почти у моего уха. Холодные пальцы касались моих век, утонувших в чем-то влажном.

— Элис, — простонала я.

— Возможно, у нас есть шанс, — сказал Карлайл.

— Какой? — взмолился Эдвард.

— Ты можешь попытаться высосать яд из раны. Она довольно чистая, с ровными краями, — Карлайл говорил, а я чувствовала, как давление на мою голову усилилось, что-то втыкалось в кожу и вытягивалось из нее.

Боли я не чувствовала — огонь в руке сжигал все.

— Это поможет? — напряженно спросила Элис.

— Не знаю, — ответил Карлайл. — Но надо спешить.

— Карлайл, я… — Эдвард колебался. — Не знаю, справлюсь ли я.

В прекрасном голосе вновь звучало страдание.

— В любом случае, тебе решать. Я не могу помочь тебе. Но мне надо остановить кровотечение, если ты решишься оттягивать кровь из ее руки.

Я корчилась, охваченная агонией, и от моих движений боль в ноге отзывалась тошнотворными толчками.

— Эдвард! — закричала я. Я поняла, что мои глаза опять закрыты, и вновь открыла их в отчаянной попытке отыскать его лицо.

И мне это удалось. Наконец, я увидела его, самое лучшее лицо в мире, застывшее сейчас маской нерешительности и боли.

— Элис, найди что-нибудь, чтобы зафиксировать ногу! — Карлайл склонился надо мной, он обрабатывал рану на голове.

— Эдвард, поторопись, иначе будет поздно.

С лица Эдварда вдруг сошло всякое выражение. Я смотрела в его глаза и увидела, как сомнение разом уступило место отчаянной решимости.

Он стиснул зубы. Я почувствовала, как его холодные сильные пальцы крепко сжали мою горящую кисть.

Он склонился над ней и приложил губы к моей коже.

Поначалу боль стала еще сильнее. Я кричала и билась, а холодные руки держали меня. Я слышала голос Элис, которая старалась меня успокоить. Что-то тяжелое придавило мою ногу к полу, а каменные объятия Карлайла словно тисками сжимали голову.

Затем моя рука стала потихоньку неметь, и я билась все слабее и слабее. Огонь превратился в пепел, теперь я чувствовала его в одной крохотной точке.

Как только боль утихла, сознание стало потихоньку уплывать. Я боялась, что вновь окажусь в толще черной воды, что вновь потеряю его в темноте.

— Эдвард, — постаралась я сказать, но даже голоса своего не услышала. Зато они услышали.

— Не уходи, Эдвард, побудь со мной…

В его напряженном голосе слышались ликующие нотки.

Я успокоено вздохнула. Огня больше не было, а другая боль словно растворилась в сонном оцепенении, разливающемся по телу.

— Ничего не осталось? — откуда-то издалека спросил Карлайл.