Подонок, ты будешь думать, что меня больше нет...

Я чувствовала, как некоторое время его взгляд скользил по мне, от чего кожу начало покалывать, но уже вскоре парень молча подхватил меня на руки и закинул себе на плечо.

— Эй!.. — я тут же затрепыхалась, но Батиста без труда открыл дверцу своей машины и одним движением кинул меня на переднее пассажирское сиденье.

— Сиди смирно, — он пристегнул меня и. пока я сама лихорадочно пыталась расстегнуть ремень безопасности, который сейчас какого-то черта на мои действия вообще не поддавался, Батиста обошел машину, сел за руль и заблокировал дверцы.

Машина двинулась с места, а я мысленно чертыхнулась, продолжая бороться с ремнем безопасности.

Я прекрасно знала, что Батиста в каком-то смысле даже хуже мистера Порно и его людей. Раньше, когда Медичи немного выпив, начинал усаживать меня около себя, а потом и вовсе класть руки на колени или грудь, вечер заканчивался тем, что неизменно меня домой отвозил Батиста. Обычно, это делал Винченсо. Говорил, что я настолько глупая, что даже домой по темноте сама дойти не смогу и, вообще, нечего малолетке засиживаться долго в заведении для взрослых, а при моем малейшем нежелании ехать с ним просто закидывал меня в машину, словно плюшевую игрушку.

Но в такие дни, наверное, из-за алкоголя, он с течением времени становился более жестким и грубым. То есть, если в начале вечера Медичи лишь приобнимал меня, то в конце, будто бы будучи на грани жуткого голода, мог прижать к своему торсу так, что у меня ребра начинали хрустеть, при этом до боли сжимая мою попу или, будто бы невзначай, но так же жестко, вплетать пальцы в мои волосы. Наматывать их на ладонь и сжимать в кулаке.

Я в такие моменты особенно сильно злилась.

Начинала ощущать, как от Медичи исходило уже нечто опасное, из-за чего мне следовало бы быть более осторожной, но я, наоборот, начинала сильнее вырываться и недовольно фыркать, говоря Медичи, чтобы он отпустил меня, так как парень уже переходил все грани, забывая о личном пространстве. 6 таком состоянии, Винченсо уже не шутил о том, что я плоская. Он хриплым, практически неузнаваемым голосом, говорил… Нет, жестко приказывал, чтобы я замолчала. Хотя, порой мне казалось, что это была просьба.

В его исполнении неминуемо грубая и жесткая, но все же просьба.

Помолчать и какое-то время не вырываться.

Но, к счастью, долго все это не продолжалось. Чаще всего, Медичи, забывая про какую-либо аккуратность, в какой-то момент отталкивал меня от себя, словно я начинала обжигать его кожу. И, пока я, упав на диванчик, пыталась подняться, Медичи уже уводил из бара какую-нибудь красивую брюнетку, которая, будто только по одному щелчку его пальца тут же оказывалась рядом. Опять-таки, для меня это было чем-то сродни оскорблению.