0
0Значит, и сценарий хорош, и режиссер талантлив, и актеры прелестны, и краски и звук великолепны… Хотя на самом деле все в этом фильме серо, тускло, неинтересно, и даже тема, как бы важна она ни была, становится плоской, скучной и, таким образом, дискредитированной.
Вопрос о занимательности наших картин чрезвычайно важный и насущный. В чем же, как мне кажется, заключается эта самая «занимательность», если понимать ее не вульгарно, не упрощенно и без какого-либо приспособления ее к обывательским вкусам?
Она – в силе воздействия на зрителя яркой художественной формой, близкой и понятной миллионам.
С самого начала и до конца фильм должен владеть вниманием и чувствами зрителя.
В зависимости от жанра фильм должен потрясать зрителя драматизмом действия или смешить комедийными положениями, обогащать знаниями или поражать открытием яркого человеческого характера.
Мы же чаще всего рассказываем зрителю то, что он сам не хуже нас знает. Причем рассказываем длинно, примитивно, без юмора, без полета фантазии, иногда даже без темперамента – уныло и прозаично…
В этом, я думаю, одна из главных причин того, что за последнее время между нашим искусством и зрителем образовался некий разрыв, образовались «ножницы»…
И вот вместо того чтобы понять и глубоко проанализировать причины такого разрыва и сделать соответствующие выводы, в нашей кинематографической печати и на творческих пленумах и конференциях стали раздаваться голоса, что зритель де наш в массе своей еще не дорос до понимания многих наших картин, а особенно картин «новаторских», «интеллектуальных»…
Несколько лет назад я был на одном из народных кинофестивалей в Сибири, где были не только просмотры новых картин, но и многолюдные зрительские конференции, дружеские встречи и беседы с рабочими, колхозниками, причем, беседы эти велись не только в официальной обстановке, но и в домашней, располагающей к большей откровенности и душевности.
В этих беседах разговор со зрителем о наших фильмах, о киноискусстве шел, что называется, лицом к лицу. Собеседники смотрели в глаза друг другу и говорили то, что думали. И здесь, как нигде раньше, мне стало понятно, как напрасны и несостоятельны опасения, что наш зритель «не подготовлен».
Передо мной был вполне квалифицированный ценитель нашего искусства, который искренне любил его, много знал о нем, много видел. Он хорошо разбирался в творческих замыслах, в изобразительном решении и в актерском исполнении. Оценки картин были разные, но в общем они во многом совпадали с теми, какие мы давали им на наших худсоветах, конференциях, а иногда даже более глубокие, более откровенные и резкие.
