Дядя самых честных правил 4

О политике и войне никто не обмолвился даже словом.

В разговорах я особого участия не принимал. Больше слушал, чем говорил, подмечал людей, запоминал некоторые детали придворной жизни. Не уверен, что эти знания мне пригодятся, но на всякий случай делал «заметки».

Между делом я обнаружил к себе интерес со стороны одной особы. Юной и миленькой девицы с удивительно умным взглядом. Она посматривала в мою сторону, прислушивалась, когда я говорил, но делала это очень тактично. Если я правильно расслышал, звали её Екатерина Романовна.

Кстати, кормили на этом «дружеском завтраке» не особенно вкусно. У меня в Злобино повар гораздо лучше готовит. А вот кофий у них был отличный, чем я и воспользовался в полной мере.

После окончания застолья ко мне подошёл Разумовский.

— Константин Платонович, я собираюсь прогуляться вокруг пруда. Составите мне компанию?

— Да, конечно, Алексей Григорьевич.

Ну, вот мы и добрались до главного — для чего Разумовский и прислал приглашение.

За нами тактично никто не пошёл, хотя заинтересованные взгляды бросали. Я украдкой разглядывал фаворита Елизаветы: несмотря на возраст, а ему было уже лет пятьдесят, всё ещё статный красавец. Но одной внешности было мало, чтобы столько лет находиться подле императрицы, и у Разумовского имелось кое-что ещё — спокойствие, скромность и особенная доброта во взгляде. И главное, как я слышал, он не ввязывался в интриги при дворе, держась в стороне от политики.

Первые десять минут мы прогуливались молча, пока не скрылись от досужих взглядов за деревьями.

— Вы сильно огорчились приёмом у Елизаветы Петровны? — начал разговор Разумовский.

— Как вам сказать, Алексей Григорьевич, — я усмехнулся. — Рассчитывал я на совершенно другое.

— Имели полное право, — Разумовский кивнул. — Вы поступили единственно верным способом при Кунерсдорфе. Эту войну требовалось закончить как можно скорее.

— Матушка-императрица так не считает.

— Это политика, друг мой, — он взял меня за локоть и доверительно сбавил голос: — Ваше награждение вызвало бы некоторые осложнения. К тому же Елизавета не одобряет… кхм… смертей. За всё время царствования она не приговорила к смертной казни ни единого человека.

Я пожал плечами. По мне, вырванный язык и ссылка на каторгу ничуть не лучше отрубания головы.

— Многие при дворе одобряют ваши действия, Константин Платонович. А взятие Берлина так и вовсе считают настоящим геройством. Вот, возьмите это.

Разумовский вложил мне в ладонь тяжёлую коробочку. Я опустил взгляд: золотая табакерка с крышкой, украшенной бриллиантами.

— Алексей Григорьевич, я не могу это принять.

— Нет-нет, даже не думайте отказываться. Считайте это подарком не от меня, а всех восхищённых вашим подвигом.