3
0– Сударь, – блеющий толстяк на дорогой лошади выглядел тошнотворно, – я вас не понимаю.
Ларак что-то проглотил, видимо, не до конца, так как сглотнул еще раз.
– Сударь, я должен вам сказать... Альдо Ракан принес Талигу и Олларии неописуемые несчастья!
– Что вы имеете в виду? – Робер уставился на собеседника так, словно видел его впервые. Услышать такое от сына благородного Эйвона?! Не от Дика, видевшего Варасту и Эпинэ, а от этого хомяка подвального? Реджинальд истолковал удивленье Робера по-своему.
– Я все равно скажу, – выпалил разбушевавшийся толстяк, – а потом можете отдать меня Айнсмеллеру как предателя. То, что вы делаете, это, это...
Ритором кузен Дика был никудышным, слов ему не хватило, а может, он испугался собственной смелости. Робер вздохнул:
– Сударь, вы можете говорить совершенно свободно. Обещаю, ваши слова дальше меня не пойдут.
– Нет, – выпалил Ларак и окончательно побагровел, – вы должны сказать. Ваш долг – сказать Его Величеству...
Он говорит, но Альдо не слышит. Сюзерен живет в придуманной им Ракане и не желает знать Олларию.
– Реджинальд, – вот так смеешься над кем-нибудь, не принимаешь в расчет, а он порядочней и смелей тебя, – я говорил с Его Величеством, и я буду говорить еще и еще, но вы должны понимать...
А что он должен понимать? Что ошалевший от нежданной удачи принц и свора негодяев переломали тысячам людей жизнь? К лету от Альдо останется не больше, чем от прошлогоднего снега, но повешенные не воскреснут. Даже если Айнсмеллера разорвать на куски.
– Я понимаю, – пробормотал Реджинальд, – то есть понимал... Я был в Надоре, когда пришли королевские войска, я все видел... Они были грубы, бесцеремонны, но все по закону. Один сержант и капрал... Они изнасиловали двух служанок... Их расстреляли... Был такой капитан. Вайспферт, бергер... Он сказал, что Надор – это Талиг, а они не вариты, чтоб мстить женщинам. И расстрелял.
Герцог, почему ваши войска ведут себя как чужие? Скажите королю или пустите меня к нему! Пусть меня посадят в Багерлее, но я все скажу!
– Ну, скажете, – не удержался Робер, – а дальше что?
– Он... – глазки Ларака стали почти большими. – Он знает?
Знает, но не понимает. Не от жестокости, от уверенности в своем праве и в своей будущей силе и славе.
– Сударь! – не отставал кузен Дикона. – Нужно что-то делать. Люди гибнут, вы... Вы понимаете, что скоро начнется голод, а потом бунт? Неужели вы станете вешать голодных?
– Реджинальд. – Почему он это понимает, а Дик – нет? Хотя Ларак старше лет на десять, он и Эгмонта помнит, и то, что было после. – Мы почти приехали. Вы во многом правы, мы еще об этом поговорим, а пока – молчите. Словами вы ничем не поможете, а дело для вас найдется. Обещаю.
– А что я могу? – толстяк выглядел удивленным, не испуганным, а именно удивленным.
