1
0– Уехал? Именно сейчас? – В голосе Маргариты прозвучало неподдельное отчаяние. Затем она собралась с силами, придала своему голосу твердость и спросила: – Тебе что-то удалось сделать по моему делу? Ты разговаривал с генералом?
Месье Гастон отшатнулся от нее, как будто боялся заразиться – чем? Близкой смертью?
– Генерал не захотел меня видеть. Он меня и на порог не пустил, а когда услышал твое имя, едва не приказал денщику спустить меня с лестницы. Ты же понимаешь – ему не с руки вспоминать о вашей связи… вокруг твоего имени поднялась такая шумиха… в газетах только и трубят о тебе, о том, какое ты чудовище… представь, какая потрясающая реклама!
– Короче говоря, тебе ничего не удалось сделать! – подвела Маргарита итог его суетливым оправданиям.
– Отчего же? – Глаза месье Гастона заблестели. – У меня возникла спасительная идея. В день расстрела ты должна выйти из камеры в глухом, застегнутом до самого горла плаще, а когда солдаты расстрельной команды выстроятся, чтобы произвести залп, ты должна расстегнуть и сбросить плащ. Под плащом ты будешь совершенно нагой, а ведь ни один француз не выстрелит в обнаженную прекрасную женщину… в такую женщину, как ты!
Месье Гастон замолчал, ожидая от нее похвал и благодарностей.
– Долго ты думал над этим планом?
– Не то чтобы долго… меня просто озарило… я представил себе эту картину…
– Оно и видно, что ты думал недолго! Это казнь, Гастон, а не выступление в кабаре или кафешантане! Из твоего гениального плана не выйдет ничего, кроме еще одного, самого последнего унижения! Кроме всего прочего, я здесь чрезвычайно подурнела, так что это обнажение вышло бы не таким эффектным, как прежде.
– Мыло? – переспросил месье Гастон. – Какое мыло?
– Самое обычное туалетное мыло.
– Ах, я об этом как-то не подумал… а тебе его здесь разве не дают? Я был уверен…
– Ну да, ты думал о своем гениальном плане! А что мне, как всякой нормальной женщине, хочется быть чистой, ты не подумал. Знаешь, Гастон, пошел прочь. Я не хочу тебя видеть.
– Так-то ты относишься к своему последнему другу?
Но Маргарита его уже не слушала. Она легла на койку и отвернулась лицом к стене.
В ее душе тлела последняя надежда, но это был не тот единственный, кого она хотела бы увидеть.
В камеру вошли две монахини – одна маленькая, старая, с маленьким, сморщенным, как печеное яблоко, личиком, на котором цвели двумя васильками добрые голубые глаза, вторая – высокая, сухая, средних лет, с узкими поджатыми губами и выражением неискоренимой праведности и веры в собственную непогрешимость.
– Кто вы? – спросила Мата Хари, спустив ноги на пол.
– Сестра Анна, – ответила старушка.
