0
0— Пойдемте в комнату, что ли, — зовет нас Паша. — Скучно.
— Ребят, какие планы после окончания школы? — разглядывая крупную статуэтку из китайского фарфора, спрашивает вдруг Пашка.
— МГУ, — пожимает плечами Князев. — Мои предки другого варианта и не рассматривают даже.
— Ой, ну понятно! — кривляется Аверин. — А я пойду на сварщика!
Эта его фраза нас знатно удивляет.
— На сварщика? — Даня вскидывает бровь и недовольно следит за перемещением фигуры слона, ведь друг перекидывает ее туда-сюда. Из ладони в ладонь.
— Ну да, а что? Очень важная профессия, между прочим. Сегодня толкового сварщика не найти. На вес золота, можно сказать!
— А музыка? — недоумеваю я. — Ты же собирался в Гнесинку.
У Паши отличный слух, он играет на саксофоне и фортепиано, поет. Все ему пророчили музыкальное будущее.
— Да какая Гнесинка, Ален? — машет он рукой. — А потом что? Метро, привет?
— Ну почему метро? — дергаю плечом я.
— Да правильно он говорит! — соглашается Князев. — Музыкант — вообще не профессия!
— Ну… Не соглашусь. У Пашки ведь талант.
— Скажешь тоже, — машет рукой Аверин. — Так, среднячком.
— Неправда, — спорю я. — Мне кажется, что тебе нельзя от мечты отказываться.
— От мечты… Мечты меняются, Аленкин. Вот думаешь, к такой, как Грановская, подкатишь на хромой козе, да с баяном?
— Замахнулся так замахнулся, — Князев присвистывает.
— Тебе нравится Вероника? — хмурю брови и недоверчиво смотрю на Пашку. Вот это новости.
Он заливается краской. Понял, что лишнего сморозил.
Князев заливисто смеется.
— А Грановской нравится Беркутов, — напоминает он с кривой ухмылкой. Эту фамилию он всегда произносит по-особенному.
Меня же в этот момент как током бьет. Потому что только я почти забыла о произошедшем и вот, пожалуйста…
— Ну уж, куда мне, — ехидничает Аверин, с еще большим энтузиазмом подкидывая статуэтку. — Рома — богатый, привлекательный, спортсмен. А тебе, Ален? Ну так, чисто женский взгляд, если отбросить вашу вражду, он бы тебе понравился?
Я, которая наконец-то поднесла в этот момент какао ко рту, от неожиданности его роняю. Да, в лучших традициях немого кино, рука дрожит, и фарфоровая кружка стремительно падает на пол. Я с ужасом наблюдаю, как по персидскому ковру расползается огромное коричневое пятно.
— Ой, — прижимаю ладонь ко рту, поднимаю чашку. Еще и треснула…
— Ален, ну как же так! — хватается за голову Князев.
— Твою ж… — Паша, то ли от шока, то ли от невнимательности, тоже, не успевает поймать несчастную статуэтку, и она летит на пол. С треском разбивается.
— Ой, — вторит он мне.
На Данилу страшно смотреть. В глазах такой ужас, что становится не по себе. Натворили мы делов…
Тот молча подрывается с места и куда-то убегает.
