4
0Думаю, он всю ночь по стенам бегал и рычал от злости.
…Осень, ещё недавно удивлявшая яркостью и великолепием, сегодня вдруг утратила краски. Вчера днём солнце золотило верхушки деревьев и улыбалось сквозь багряную листву. За одну ночь листья облетели, превратились в грязное месиво в лужах, а те, что остались, уныло болтались на голых ветках. Сизый смог окутал город, накрыл улицы тошнотворным туманом – не продохнуть. Небо наливалось фиолетовым сумраком, тучи расползались, как чёрная опухоль.
В девять утра я уже находилась на рабочем месте и лихорадочно трудилась. Оформила три заявки, отправила четыре письма китайцам (на английском, китайского я не знаю), смастерила и запустила посадочную страницу, подкорректировала контекстную рекламу. Ажиотажная деятельность отвлекала от тяжёлых мыслей. Только благодаря работе мне удавалось не лить слёзы на документы. А ещё я старалась не хватать телефон каждые пять секунд, а проверяла его всего лишь два раза в минуту.
Ждала, что Виктор придёт в себя и наконец-то мне перезвонит. Или хотя бы отправит сообщение.
Я усиленно отгоняла прочь мысль о фотографиях, но вереница снимков постоянно мелькала перед глазами. Они были ужасны. Ясно, что их подтасовали, злостно вырвали из контекста. Но всё равно… Кинь грязью, что-нибудь да останется. А ещё это прозрачное платье…
Бедный Витя. Сегодня у него планировался суматошный день, масса всяких дел. А я подбросила проблем, это мой стиль. Наверняка, ещё и Гриша грустит перед расставанием, не хочет отпускать любимого дядю – фокусника и пирата.
В десять утра (в Лозанне – только семь) меня уже трясло от нетерпения. Чувствовала – сейчас обязательно раздастся звонок. Но телефон молчал. Нет, он, конечно, не молчал, звонили все кому не лень, и каждый раз я дёргалась, вспыхивала и тут же разочарованно гасла: это был не Виктор. В одиннадцать часов я уже умирала от отчаянья. Спасалась заковыристым документом для таможни, его требовалось срочно переделать. Каждые пять минут порывалась позвонить сама, но боялась, что Виктор сбросит звонок, и тогда мои мучения станут совсем невыносимыми.
В двенадцать часов я постаралась напомнить себе, что существуют такие понятия, как гордость и самоуважение. Я не должна названивать Виктору и оправдываться, пусть сам позвонит. Но в следующее мгновение снова почувствовала себя виноватой. Сидела бы лучше дома, не пошла бы на банкет с Андреем Борисовичем, не полетела бы с ним в командировку, не каталась по городу с Болатом…
От мысли, что таинственный враг может сбросить Виктору новую партию снимков – где я обнимаюсь ещё и с автоэкспертом, и с Михаилом Ивановичем – меня окатывало ледяной волной ужаса.
