Обещай мне

Черные ресницы спали на смуглых Щеках, губы безмятежно приоткрыты – ангел, задремавший на белом облаке. Не удержавшись, она легко коснулась губами гладкого прохладного лба.

– Ты не знаешь, какое ты мамино сокровище, – прошептала Филиппа.

Она тихонько взяла руку сына, выпростанную из-под одеяла, и маленькая крепкая ручка непроизвольно сжала ее большой палец. Сын был смыслом жизни Филиппы. В день, когда он родился, она поклялась что сделает все, чтобы он был счастлив и никогда не узнал горького чувства одиночества, так хорошо знакомого ей.

Мысли Филиппы обратились к разговору с Белль, а от него – к воспоминаниям детства. Ей было шесть лет – всего на год больше, чем Киту сейчас, – когда она осталась сиротой… Смутно ей помнился дядя, отвозивший ее в приходский пансион.

Филиппа живо представила себя и Белль в двенадцать лет, их убогую комнату, вернее, даже не комнату, а закуток, отделенный от громадной общей спальни. Отдельная комната предоставлялась лишь воспитанницам старшего возраста, но, поскольку Филиппа фактически жила в пансионе, не уезжая даже на каникулы, для нее сделали исключение. Когда воспитанницы разъезжались по домам, Филиппу охватывало чувство горького одиночества, и, в сущности, все это время она жила ожиданием, когда начнется новая четверть и девочки вернутся в пансион. Она впитывала их рассказы о маленьких приключениях, случившихся за время каникул. Суррей, Суссекс и Девоншир, откуда возвращались эти юные леди, казались Филиппе столь же далекими и экзотическими, как сказочные страны Востока.

– Старайся изо всех сил, Филли, – вспомнились ей слова, произнесенные маленькой Белль одной зимней ночью. – Если ты очень-очень постараешься, ты вспомнишь маму. Ведь она была жива до тех пор, пока тебе не исполнилось шесть лет, а это долгий срок. Я, например, помню рождественский праздник, когда папа и мама подарили мне первую фарфоровую куклу. Мне тогда было всего четыре года.

Филиппа послушно откинулась на подушку и зажмурилась изо всех сил, в который раз стараясь сосредоточиться. Какой была ее мама? Высокой и худенькой, как воспитательница мисс Беатриса? Или маленькой и пухлой, как мисс Бланш? В одном она была уверена: ее мама была очень красивая, с ласковой улыбкой и нежным голосом. Но это было все, что могла вспомнить Филиппа. Образ матери парил, казалось, совсем рядом, а когда она тянулась к нему, отдалялся и таял. Она не помнила не только мать – вся жизнь до приезда в пансион представлялась ей темным пятном.

– Нет, я никогда не вспомню, – наконец прошептала она со вздохом разочарования. – Честное слово, Белль, я стараюсь, стараюсь изо всех сил, но… ничего.

– А отца? – продолжала уговаривать подруга.