Никто, кроме нас!

И думал, что она могла бы помочь, и что он зря сюда пришел – какой-то идиотский выверт, фокус памяти (или времени?), когда он за разрушенным памятником Петру Первому вдруг в вечернем сумраке увидел целую лестницу спуска и улицу за ней – совершенно такую же, как не то что до войны – вообще как тогда, в 91-м…

Он вышел молча. И женщина не повернулась в кресле…

…На самом пороге надсотник столкнулся – буквально лицом к лицу – с ойкнувшим мальчишкой, который отшатнулся назад, увидев выходящего мужчину. Но, различив форму и погоны, тут же подтянулся и лихо отдал салют.

Отдав в ответ честь, Верещагин быстро окинул взглядом паренька. Довольно высокий, в полувоенной форме (перешитой из натовской) со знаками различия звеньевого отряда имени Героев Обороны, под курткой – красный галстук. Мальчишка был русый, сероглазый, и Верещагин, опустив руку после приветствия, сказал – сам не зная, зачем, может быть, чтобы рассеять чувство неловкости (Димка глядел на него удивленно, что было, в общем-то, закономерно, словно спрашивая: «Дядя, а что вы тут делаете?»):

– Я знакомый твоей мамы, – и начал спускаться по ступенькам.

Мальчишка сказал вслед – без удивления, радостно скорее:

– А я вас узнал… сразу… почти сразу.

Надсотник удивился. Его фото было, конечно, в «Русском знамени», и не раз. Но таких, как он, офицеров были десятки. И их фото тоже печатали, так с чего мальчишка запомнил именно его?

– Откуда? – спросил Верещагин, оборачиваясь.

– А у мамы есть ваш портрет, – сообщил мальчишка спокойно.

Елена все еще сидела в кресле и удивленно подняла голову, когда надсотник вошел в зал – тяжело дышащий, словно после долгого бега. Из прихожей раздался голос сына: «Ма, я пришел!» – но женщина сейчас этого не слышала, потому что Верещагин спросил:

– Что показать? – спросила она устало, поднялась.

– Портрет, – ответил офицер, не сводя с нее глаз.

Длинноволосый мальчишка, опиравшийся локтем на парапет спуска, придерживал другой рукой на бедре красную спортивную сумку с надписью «СССР». Светлую просторную безрукавку, сшитые на заказ пятнистые штаны, белые легкие туфли – свою тогдашнюю одежду и обувь – надсотник узнал сразу. А потом вдруг узнал и лицо, которое сперва показалось ему незнакомым.

– Это я, – сказал Верещагин, ощупью садясь в кресло. – Да, это я.

– Я рисовала по памяти, – сказала Елена. – Через год.

– Да. Но он был не ревнивый, и потом… это же смешно было – ревновать к мальчишке. Я сказала, что это мой знакомый. Со школьных времен. И он больше не спрашивал.

– Лена, – сказал Верещагин, вставая. – Послушай… я голодный. У тебя ничего нет поесть?

Он хотел добавить, что потом занесет паек. Но не стал.

Несколько секунд женщина молчала. Потом кивнула и вышла.

Какое-то время офицер смотрел на портрет.