5
0Это не июнь, когда я не знал, как сто человек растянуть на оборону для пятисот!»
Правда, пришла другая мысль: тех, с кем он начинал тогда – тут едва четыре десятка. Остальные…
Верещагин тряхнул головой. Посмотрел на своих командиров сотен.
Земцов – по-прежнему бородатый и непоколебимый.
Басаргин, недавно повышенный в звании – за давнюю оборону школы – до сотника.
Подсотник Эндерсон, которому Шушков почти с облегчением уступил командование второй стрелковой сотней.
– Отче, – прошептал Пашка, – народ собрался, пора с массами говорить.
– Заткнись, шутник, – так же тихо ответил Верещагин.
Хотел крепко отвесить Пашке по белобрысому затылку, но воздержался. Встал с ящика из-под консервов, одернул куртку и поправил берет, который на этот раз, вопреки обыкновению, водрузил на голову.
«На благородные седины, так сказать», – подумал Верещагин, иронизируя над собой и окидывая взглядом повернувшиеся к нему лица.
– Так, народ, – начал он так, как много лет начинал уроки в школе.
Из задних рядов молодой голос крикнул:
– Давай, вождь! Веди нас!
Посмеялись все, включая самого надсотника.
…Дождь снаружи усилился. Верещагин неспешно шел по разбитой улице – под прикрытием того, что некогда было стеной дома, а теперь превратилось в вал щебенки.
Около поворота в переулок надсотник остановился возле сложенной из кирпичей невысокой пирамидки. В кирпичи была вделана медная табличка со старательно выгравированной надписью:
Вокруг пирамидки и на ней самой были повязаны галстуки – много черных от дождя алых галстуков, десятки. На некоторых виднелись надписи. Верещагин подошел ближе…
Медленным, почти старческим движением надсотник полез в карман «тарзана» и достал что-то. Положил на край пирамидки. Выпрямился. Отдал честь. И ушел, четко повернувшись через левое плечо.
Тяжелый даже на вид, светящийся каким-то неземным, собственным светом серебряный крест – Георгий четвертой степени на сразу потемневшей оранжево-черной ленточке – лежал на мокром кирпиче.
Еще одна порция снарядов, бешено урча и визжа, пронеслась над гостиницей – на запад, в сторону вражеской обороны. Дождь лил, не переставая, колыхался серой пеленой, и за дождем почти незаметно было наступающего рассвета.
Заняв место за баррикадой, надсотник Верещагин аккуратно проверил оружие – приоткрыл, переставив предохранитель на автоматический огонь, затвор, ни за чем стер с примкнутого семидесятизарядного пулеметного барабана воду. Достал из кассеты на жилете осколочную гранату, вставил в подствольник. Вспомнил строки Розенбаума:
Хорошая песня, а вот Розенбаум то ли не знал, то ли забыл, что «вниз до упора» – одиночный огонь…
Кое-кто справа и слева молился, целовал нательные крестики.
