5
0Езды тут – пять минут. Ну – шесть. А штатовцев пшеки все равно останавливать особо не станут. Пока с начальством свяжутся, пока то, пока се…
– Наглость, – сказал Верещагин, качая головой.
– Так это, наглость второе счастье, – заметил Дед, вставая. – Ну, я пойду готовиться. А ты, надсотник, вот что. Ты с полуночи и до трех утра держи проезд на Московский проспект открытым. Сегодня в ночь. Ну и завтра – на всякий случай. Вдруг задержимся? Уговор?
– Уговор, – Верещагин пожал протянутую руку. И только сейчас заметил на тыльной стороне кисти Деда синие штрихи татуировки: «ГСВГ».
Свирепо дергая ножом, Димка чистил черт-те какой по счету вялый прошлогодний клубень. В соседней комнате повариха – девчонка на пять лет старше его – напевала немузыкально «С Новым годом, крошка» и по временам нагло покрикивала:
– А-рес-то-ван-ны-ы-ы-ый! Скоро дочистишь?!
– Лахудра, мочалка, блин… – бурчал мальчишка и кромсал картошку.
За этим занятием и застал его Верещагин.
– Ты еще и вредитель, – грустно сказал надсотник, останавливаясь в дверях.
Димка вскинул злые глаза.
– Почему вредитель? – не удержался он.
– Потому что у нас картошки хорошо если десять ведер. А у тебя половина в отходы уходит. Дай сюда.
Отобрав у Димки нож, он присел на корточки и начал ловко, одной лентой, снимать тонкую кожуру, почти непрерывно вращая картошку в пальцах.
– Дома не чистил, что ли? – поинтересовался он.
– У нас ножик был специальный…
Димка с интересом наблюдал за процессом и, когда очищенная картошка булькнулась в ведро, с готовностью подал новую. Верещагин засмеялся и вернул нож:
– Дочищай норму и свободен. Зайдешь ко мне за барахлом.
– Я всего три дня отсидел, – напомнил Димка.
– А больше и не надо, – ответил Верещагин. – «Солардъ» вернулся.
– Вернулись?! – Димка приоткрыл рот. – А они…
– Вывезли сто семнадцать человек, потерь нет, – сказал Верещагин, встал и, не оглядываясь, вышел.
Димка засмеялся. Подбросил картошку, поймал ее на кончик ножа. Вздохнул. Начал чистить, стараясь срезать кожуру так же, как надсотник.
И, чертыхнувшись, сунул в рот порезанный палец.
– Сержант уже не вернется.
Димка промолчал, ощущая, как сами собой набухают губы. Потом спросил у Верещагина, неотрывно глядящего в проем окна:
– Я не знал, что его посылали… А он один ходил?
– Нет, – надсотник пошевелился, сел удобнее на опрокинутом шкафу. – Я не знаю, если честно, кто с ним был. Еще двое ребят из его отряда.
– Может, они просто… задержались? – безнадежно спросил Димка.
– Нет, – надсотник вздохнул. – Они… они висят на пересечении Острогожской и Херсонской, Дим.
– Как… – Димка подавился. – Как висят, Олег Николаевич?
– За ребро, – тихо ответил надсотник.
