Никто, кроме нас!

Так что ты думаешь? Две трети просто повернулись, детей бросили и обратно ломанулись. Я потом расспрашивал – это в основном и не их дети были, откуда у их б…дей дети? В детдомах, в клиниках русских детишек покупали – там же сейчас жуть что творится, власти никакой – и за своих выдавали, на жалость бить собирались. А как увидели, что их так и так не пустят – дернули обратно…

– И не пустил? – спросил Верещагин.

– Не пустил, – жестко ответил Ларионов. – Кто предал раз – предаст и два. Детей собрали и увезли. А эти пусть подыхают в Америке. Тем более что американцам они тоже не нужны. Мне майор-штатовец с КПП сказал, что даже обратно в Уэллс, в город, их не выпустит, пусть в пропускнике хоть дохнут, хоть вешаются. Мол, Америке нужны матери и солдаты, а не шлюхи обоего пола. А какие знаменитые рожи я там видел! – Ларионов подмигнул. – Сатирики-юмористы, певички-актриски, исследователи-последователи… Аж душа запела!

– Смотри, мы почти до Чернавского моста дошли, – сказал Верещагин. – А это там что? Памятник?

– Памятник, – тихо ответил Ларионов. – Пошли. Посмотришь.

– Здравствуй, Димка, – тихо сказал Верещагин. Так тихо, что не услышали, кажется, даже стоявшие по обе стороны от небольшой кирпичной пирамидки пионеры почетного караула. А ветер с водохранилища, рвавший, словно языки пламени – казалось, что горит все вокруг – тысячи пионерских галстуков на металлических распорках, похожих на дуги колючей проволоки, – и вовсе сделал слова неслышными.

На фоне изогнувшегося гигантским полукольцом Мемориала, его полированного черного камня, белокаменных фигур в вечном карауле памятник Димке Медведеву казался особенно крохотным. Но… но странно. Пирамидка не терялась, не казалась жалкой. Возникало странное ощущение. Как будто гигантские сильные руки – Мемориал – с обеих сторон обнимают младшего товарища, стремясь защитить того, кто вышел вперед, кто уже шагнул навстречу врагу…

– Здравствуй, Димка, – повторил Верещагин.

– Вот так, – сказал, подходя следом, Ларионов.

– Иногда я думаю… – спокойным, но странным голосом сказал Верещагин. – Иногда я думаю: если бы не он – мы бы не победили. Я знаю, что это смешно, но я так думаю иногда. Что с него все и началось.

– Кто знает? – задумчиво произнес Ларионов.

– У меня был друг, – сказал Верещагин. – С детства друг, а тут – офицер моей дружины, Игорь Басаргин… Вот мы с ним как-то – за неделю, что ли, до того, как я с Димкой познакомился – сидели и говорили. Я его спросил, не пробовал ли он молиться.