6
0— Все эти политические разговоры ерунда, а вот женится на ней… что будешь делать? Обманула, не стала ждать Сергея из армии, зачем она в нашей семье? Ты об этом подумал?
Виктор Иванович тяжко вздохнул, не ответил ничего, пошел из кухни. Он расстроенно думал о своем. Сын, его плоть и кровь, задал ему сегодня нелегкие вопросы. Но суть была не столько в вопросах, сколько в самом времени, уже надвинувшемся на всех, властно переменившем дух, атмосферу бытия. Нет, никакой растерянности Русанов не чувствовал, но тем не менее им с каждым днем, как, пожалуй, п всеми, овладевало беспокойство — а что же будет с ним самим? с его семьей? с сыном? Вообще, с государством, страной? На память пришло коллективное чекистской письмо президенту страны. В письме — все те же вопросы, озабоченность чекистов нездоровыми политическими событиями, дестабилизацией обстановки, нагнетанием межнациональной напряженности в Союзе, ростом преступности, особенно организованной. Как на духу, Виктор Иванович спросил себя: подумай, вспомни — кривил ли ты когда-нибудь душой перед самим собой, перед людьми и государством? Поступал ли вопреки своим убеждениям, а лишь только по долгу службы? Был ли ты не в ладах со своей совестью?
И ответил себе — вроде бы нет. Не кривил, не поступал, с совестью был в ладах.
У Виктора Ивановича разболелась голова, он долго ворочался, не мог заснуть, а потом и вовсе тихонько поднялся и вышел на балкон.
Ночь была тихая, темная, безлунная. Громадный, миллионный город спал; высились перед глазами Виктора Ивановича туши разномастных домов, в ночи с трудом угадывались их обычно четкие контуры. Гасли одно за другим бодрствующие еще окна — они стали темны, безмолвны и равнодушны к одинокому полуодетому человеку, зачем-то терзающему себя трудными вопросами.
Незваные гости явились к Валентине с Анатолием в ближайшую субботу. Остановился у их дома знакомый уже Рябченко «Москвич», вышли из него трое — Боб, Фриновский, Дюбель. Четвертый, Гонтарь, остался сидеть в машине, поглядывал с переднего сиденья на окна и по обе стороны улицы. Машину Боб поставил так, что из нее была прекрасно видна вся улица и дом Долматовой — смотаться в случае опасности можно в одно мгновение. Но, кажется, все было спокойно.
В дом сначала вошел Басалаев. Стоял в дверях молча, руки держал в карманах черной, с нерусскими буквами куртки, прямо, строго смотрел на Валентину и мелко вздрагивающего Анатолия. Усмехнулся вывернутыми, красными, как у девки, губами, и усмешку эту в точности повторили змейки-усы.
— Ну? — уронил он ленивое, вязкое, — Легавым не настучали?
Пришедший по-прежнему не вынимал руки из карманов куртки, и ни у Валентины, ни у Рябченко не было ни малейшего сомнения в том, что в любую минуту он может выхватить пистолет.
