6
0Налетели англичане и пошли бомбить. Немцы бросили транспорт в открытом море. В трюмах распространился слух, что наверх не выбраться и баржа пойдет ко дну. Представляете, что там творилось? Старичок каждый день нам рассказывает об этом. Его никто не спрашивает, но он до сих пор не может успокоиться. И повторяет одно и то же: как, находясь в трюме, начал куда-то собираться, складывать пожитки в сумку — кружку, ложку и еще что-то. Вот и все его сборы. Все детали! Спрашивают его: «Куда собирался? Зачем?» — «Не знаю, но собирался». — «На дно?» — Смеются кругом, а Семенов задумывается, даже что-то шепчет про себя и вздыхает. Вот эта история больше всего ему запомнилась из всего плена. Мы давно знаем ее наизусть, а он все рассказывает детали. Вот и я запомнил, как сидел за железной дверью в камере с этим типом. И вам написал. Чего же боле? Как в том стихотворении...
— Как все же его имя?
— Не помню. Кажется, Антон, а может, Анатолий...
— Что-нибудь он рассказывал о себе?
— Что-то рассказывал, только я почти ничего не помню. Да если бы и помнил, все равно верить этому нельзя. Говорил, что был командиром до плена. То ли жил, то ли бывал в Ленинграде. Упоминал Кронштадт, Новороссийск, Одессу. Он столько наговорил, что у меня все перепуталось в голове, но он контра, как раньше говорил ваш брат. Контра...
— Вы, наверное, понимаете, что одних ваших подозрений, без деталей, мало, чтобы обвинять человека?
Амурский обиделся, поднялся и хотел было уйти, но потом замялся и сел на скамейку. Я смотрел на него и ждал ответа. Теперь еще больше мне было непонятно его заявление. Это меня заинтересовало. Хотелось докопаться — зачем он написал? И чего в конце концов добивается?
— Поведение в камере — это что, не деталь? — возмущался Амурский. — Вопросы, которые он мне задавал, — это что, не детали? То, что меня везли к нему за тысячу километров — это как, по-вашему? А главное — его настроение в камере. Забывался, даже песенки мурлыкал. На голодный желудок не запоешь. А иногда от него несло сигаретами — после вызова на «допросы». Поймал я его на крючок потому, что он кое-что забывал, по нескольку раз в разговорах со мною возвращался к одному и тому же, переспрашивал, уточнял...
— Например, расспрашивал о Новороссийске. А я там до войны ни разу не был. Он почему-то каждый раз заходил издалека, но об одном и том же. Меня не проведешь на мякине, я стреляный воробей.
— А на допросах о чем вас спрашивали?
— Допрашивали редко. Где родился, где крестился, чем занимался до войны... Я все время твердил, что до войны жил в Сибири, на Дальнем Востоке. В Новороссийске никогда не был. А им хотелось, чтобы я жил в Новороссийске.
— Антон бывал в Новороссийске?
— Может, и бывал. Но опять-таки с его слов.
