3
0— Какого хрена вы мне звоните среди ночи?! Утра не могли дождаться?!
— Прошу прощения, Андрей, моя подруга, ну, которая была больна…
— Дай мне трубку, — проскрипел Василий Артемьев.
— Чего подруга?! Вы знаете, который час?!
Лера отдала трубку Артемьеву и покачала головой — ничего он от Боголюбова не добьется!
— Слушай, друг, — сказал Василий в телефон, — ты извини, что среди ночи, но время не ждет. У меня жена пропала, и, говорят, ты видел, как она в машину садилась. — Он немного послушал и стал делать Лере знаки, чтобы та дала ему чем и на чем записать.
Он вернул Лере телефон с качающейся хрустальной обезьянкой и сказал задумчиво:
— Он говорит, старенький «жук» или что-то в этом роде, маленькая машинка. Водитель был в бейсболке. Номер он, конечно, не запомнил, но питерский.
Василий пожал плечами.
— Ну, хотя бы то, что ее увез кто-то местный, а не из Москвы! — Слово «увез» далось ему с трудом, никак не хотело выговариваться.
Лера кивнула на окно, за которым начинало синеть и небо как будто поднималось, делалось прозрачней.
— Вон там. В сквере, на лавочке. Она вышла, потому что у нее голова болела, и она сказала, что целый день сидит безвылазно и у нее уже сил нет.
— Лер, а она… никак не может быть с ним связана, с трупом? Как его фамилия? Корзинкин?
— Садовников, — поправила Лера.
— На каком-нибудь приеме она одна не бывает, а если бывает, то мне потом все рассказывает, — сказал Артемьев мрачно. — Про Садовникова она точно никогда не рассказывала.
— Да ничего я не вижу!..
Она уехала к первому рейсу, около шести часов, а Артемьев, помаявшись по отелю, который поутру зажил обычной веселой и деятельной жизнью, поднялся в Мелиссин номер.
Он понятия не имел, как станет ее искать, но все же понимал, что любые поиски придется отложить хотя бы часов до девяти, когда начнут работать «организации». Какие именно «организации» должны начать работать, он тоже осознавал не слишком отчетливо.
В номере, где с ночи оставались задернутыми плотные шторы, он первым делом распахнул их, раздвинул в разные стороны, потому что мрак в душе и еще в комнате был невыносим.
