Любовь гика

Потому что я знаю Арти. Я знаю его лучше, чем вы».

– Пусть он станет проповедником. Собирает вокруг себя толпы восторженных почитателей. Пусть хоть лопнет от собственной значимости. Но пусть он оставит в покое и нас, и Цыпу. Так и скажи ему, Оли. Все, неси горох маме!

– Будь добрее, Элли, – умоляюще промолвила я. – Пожалуйста, будь добрее.

– Ладно, – угрожающе пробормотала она. – Если он соберется перерезать вам горло, вы обе даже не станете возражать!

Никто в семье не заметил, как Арти стал «церковью». Это произошло исподволь, постепенно – как прирастали мышцы у него на шее и менялся голос. Просто иногда кто-нибудь из нас вспоминал, что раньше все было не так, как сейчас. Арти не основал церковь, не создал новую религию. В каком-то смысле, он изначально был церковью, как яйцо – это курица, а желудь – дуб.

Элли утверждала, будто со стороны Арти тут явно присутствует злой умысел.

– Он всегда презирал нормальных. Нам с Ифи они нравятся, кроме самодовольных умников и пьяниц. Они по-доброму относятся к нам. Папе публика видится стадом гусей. С ними надо возиться, порой они раздражают, но он их любит, потому что они – его хлеб. Мама, Цыпа – и ты тоже, Оли, – вы трое с ними не сталкиваетесь. Вам не приходится с ними работать. Но Арти их ненавидит. Будь его воля, он бы их всех уничтожил. Как нечего делать. Как поджечь муравейник. Вот она, правда.

«Правда» была любимым аргументом Элли, но она не всегда видела целого слона. Даже если она говорила об Арти «правду», это была не вся правда.

– У нас есть преимущество. Нормальные убеждены, что мы таим в себе некую высшую мудрость. Даже какой-нибудь занюханный клоун-карлик, с их точки зрения, очень умен, просто хорошо маскирует свой ум за дурашливыми ужимками. Цирковые уроды, они как совы, которых мифологизируют в холодную, безгрешную объективность. Нормальные думают, наше соприкосновение с привычной им жизнью условно. Мы им видимся как исключительные создания, не подвластные искушениям и порокам, стоящие выше мелочной суеты. Даже наша ненависть возвышенна и благородна в их тусклом, обыденном свете. И чем больше наше уродство, тем сильнее наша мнимая святость.

Помнится, я впервые услышала от Арти подобные речи в тот редкий вечер, когда у него не было представления. Он тогда слег с воспалением среднего уха. Пока остальные работали, я сидела с Арти. Он полулежал на откидном диване в общем семейном фургоне, ворочался с боку на бок, давил рассыпавшиеся зерна попкорна и говорил, почти не умолкая, лишь иногда залезал лицом в миску с попкорном или потягивал через соломинку горячий шоколад. Я смеялась, потому что вокруг его глаз размазалось масло, пока он излагал свои бредни.

Я была совершенно раздавлена, когда Арти отстранил меня от Оракула.