Любовь гика

Неподвижная тишь озерца в безветренный день.

– Нет! – крикнула я. – Нет! Не надо!

Но было уже поздно. Ярость и боль сжались в плотный, тяжелый комок – не исчезли совсем, но отошли вдаль.

– А теперь объясни, – попросил Цыпа.

Мы с ним спокойно вышли наружу и прогулялись по лугу за киосками парка аттракционов. И Миранда заснула у него на руках.

Я верю, что Цыпа старался. Когда он вышел от Арти, он был похож на столетнего старика. И именно Цыпе пришлось сообщить мне страшное известие.

Миранда, доченька, я не буду называть свое чувство к Арти любовью. Назовем это средоточием. Мое средоточие к Арти было явно нездоровым, невыразимым и непостижимым – непонятным даже мне самой, даже теперь, по прошествии стольких лет. Сейчас я себя презираю. Но все равно вспоминаю в горячих приливах, как он спал – тихий и неподвижный, как сама смерть, – и его лицо было гладкой каменной маской, такое невероятно красивое и утонченное. Его слабости, его хищные, злые запросы были ужасны, прекрасны и неодолимы, словно землетрясение. Арти обжигал или душил всех, в ком нуждался, но его потребность во мне и боль, которую она причиняла, были моей жизнью. Я не знала, как жить по-другому. Помни о том, что твоя мать всегда была тихим, забитым созданием, и попытайся простить меня.

Он не видел в тебе никакой пользы, и ты сводила на нет мою пользу для него. Я отдала тебя чужим людям, чтобы угодить ему, доказать свою верность и не позволить тебя убить.

Артурианская администрация решила все организационные вопросы. Они выбрали монастырскую школу. Внесли энную сумму в трастовый фонд на благотворительную помощь монашкам.

Моей задачей было отвезти тебя к той суровой старухе, которая – не забывай – отказалась от счастья иметь детей ради любви к Господу Богу задолго до твоего и даже до моего рождения. Мне пришлось отвезти тебя ей и вернуться обратно уже без тебя.

Моей задачей было как можно скорее вернуться назад, и чтобы ни единой слезинки не вытекло из-под моих темных очков – вернуться и продолжать делать Арти массаж и натирать его блестящим гелем перед представлениями, все время кивая с улыбкой и не проявляя никаких чувств, кроме самозабвенной заботы о его мускулистом величестве Арти Великолепном. Потому что он мог бы убить тебя. Мог бы не тратиться на твое содержание в интернате. Мог бы вычеркнуть тебя из моей жизни, и я не получала бы эти письма, и школьные табели, и фотографии, и твои детские рисунки – и не смогла бы тайком наблюдать за тобой и любить тебя украдкой, когда все остальное потеряно безвозвратно.

Арти мог бы поступить хуже. Он мог бы, да. Но не стал.

Хоппи Макгарк улыбается, являя миру жемчужные зубные протезы, потому что мои идеальные зубы Биневски исчезли вместе со всем остальным.