Любовь гика

Я тут же вскочила, схватила Цыпу за руку и потащила его к шатру шпагоглотателей. Мы пробрались внутрь через задний вход и остановились за сценой, глядя на тени, движущиеся по заднику, – представление шпагоглотателей шло полным ходом. Паузы в их разговоре с публикой отмечали моменты, когда в горло входили шпаги. Старшая дочка шпагоглотателя завершила свой номер и ворвалась в подсобку за сценой, обливаясь по́том. Я преградила ей дорогу.

– Куда уехал Игольница?

Она пожала плечами и принялась чесаться под майкой, расшитой стеклярусом.

– Я не знаю, Оли. Папа на него злится. Они готовили совместный номер. Уже давно репетировали. Но когда мы проснулись сегодня утром, его уже не было. Он забрал свой рюкзак и постель, а сундучок с реквизитом оставил. – Она растерянно нахмурилась. – Он должен вернуться за сундучком. И он знает, что мы сегодня съезжаем. Может, вернется до вечера. Или догонит нас в Сент-Джо.

Я видела его сундучок, стоявший в пыльной траве у брезентовой стены шатра, посреди кучи шпаг и факелов. Дочка шпагоглотателя откинула волосы назад, помахала нам с Цыпой и вышла на сцену на следующий номер.

Цыпа смотрел на сундучок. Я чувствовала, как он размышляет про себя. Сундучок казался заброшенным, словно старые письма на чердаке, чьи отправители и адресаты давно мертвы.

– Надо бы сходить к Арти, – пробормотала я.

Цыпа кивнул, по-прежнему глядя на сундучок.

– Скажи им, пусть приходят завтра.

Дверь была приоткрыта, и я очень четко услышала голос Арти. Бритый налысо новообращенный, открывший дверь на наш звонок, заставил нас ждать снаружи, пока он сходит и спросит, «сможет ли хозяин принять вас сейчас». Бритая голова вновь возникла в дверном проеме, с самодовольной, сочувствующей улыбкой.

– Боюсь, хозяин… – начал он, но я рванулась вперед, распахнула дверь шире и с криками: «Арти! Дерьмо ты свинячье! Арти!» – пронеслась мимо растерянного привратника. Цыпа бросился следом за мной, но я видела только стол Арти и его рассерженное лицо.

– Уберите ее! Уберите! – прогремел его голос, и трехпалая рука сомкнулась на моем плече, но из фургона меня вынес Цыпа. Легко, как пушинку, поднял в воздух и заставил уплыть за дверь. Опустив меня за порогом, Цыпа сказал мне:

– Жди здесь. Я сам с ним поговорю.

Дверь захлопнулась перед моим носом. Меня буквально трясло от ярости. Но лучше уж ярость, чем жалость к себе.

Ближе к ночи мы выдвинулись в сторону Сент-Джо. Папа сидел за рулем, мама – на пассажирском сиденье рядом с ним. Мы с Цыпой забились в столовую кабинку, и он мне все рассказал.

– Ладно. Теперь он мне поверил… ну отчасти поверил… потому что говорил с Хорстом о беременной тигрице, и Хорст сказал ему, что сам не знает, как такое могло получиться, ведь она ни с кем не спаривалась.