Любовь гика

Я знала, что они будут беседовать еще долго, пока фляжка Сандерсона не опустеет, а черное небо не нальется зеленоватым предрассветным свечением. Но мне нужно было забраться в свой шкафчик под раковиной и проникнуться свершившимся чудом. И я пошла домой.

Вот так все и случилось, Миранда. Так ты была зачата. И пусть у тебя не возникает сомнений, что тебя зачинали в любви. Твой отец в те мгновения был счастлив, насколько вообще был способен к счастью. Твой дядя Цыпа с удовольствием выполнил эту работу, радуясь, что у него получается. А я – юная семнадцатилетняя карлица с раскрасневшимися щеками, зардевшимся горбом и сияющими розовыми глазами, – я была вне себя от восторга и гордости. Пойми, Миранда, ты задумывалась как подарок твоему отцу, как живая любовь к Артуро. И это не самая плохая причина для твоего появления на свет.

Через одиннадцать дней у близняшек родился Мампо. Роды были долгими, двадцать шесть часов, и непростыми. Принимал роды Цыпа, мама с папой ему помогали. Меня в фургон не пустили. Я просидела с Арти всю ночь и почти весь следующий день. Его мутило от страха. Мне самой было дурно. В интеркоме непрестанно жужжали артурианцы. Я отвечала на вызовы и вежливо отправляла звонивших куда подальше. Мисс Зегг, гордо носившая свою повязку – достоинством в один мизинчик на ноге, – дважды ломилась к Арти с пачкой бумаг, но я прогнала ее прочь. Арти ничего не ел. Заставил меня играть с ним в шашки, и мы играли часами, партию за партией. Он побил меня раз пятьдесят, и мы играли бы дальше – до посинения, – но я случайно выиграла одну партию, а он разъярился и сбросил доску со стола. Затем оставил меня в гостиной, а сам заперся в спальне.

Папа как будто помолодел. Его глаза горели, усы щетинились гордо и мощно, что, как он любил повторять, «в принципе, одно и то же, только гордость не выключает свет, а мощь справляется и в темноте».

– Двадцать шесть фунтов?

– Думали, что близнецы будут, да? – рассмеялся папа. – Маленький толстячок! От природы! Двадцать футов младенческой красоты и двадцать шесть фунтов живого веса! Что скажешь, дядюшка? Щеки, как у политика! Десять подбородков прямо с рождения! А наша Ифи раз взглянула и говорит: «Мампо». Назвала его так, понимаете? Лил положила младенца Ифи на грудь, и та едва не задохнулась. Дышать не могла, вот какой он тяжелый. Надо пойти сказать Хорсту, а то он второй день напивается, не просыхая, потому что волнуется. – До этого папа стоял в дверях, но теперь зашел внутрь и сообщил нам, доверительно понизив голос, чтобы никто не подслушал снаружи: – А Цыпа-то, Цыпа какой молодец! Я сам давно бы схватился за нож при таких долгих родах. Перепугался до смерти, младенец-то прямо великан. А Цыпа нисколечко не испугался. Он закачивал туда воздух, не спрашивайте меня как.