3
0Мы с ней катались по мягкому ковру, задыхаясь от смеха и дурашливо тыкая в бок безучастную, несмеющуюся Элли. У меня все болело от хохота, но я никак не могла остановиться. Ифи периодически умолкала и хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться, а потом снова смеялась взахлеб.
– Почему… – выдавила она сквозь смех. – Как мы могли… – Она снова прыснула. – Как можно было его любить?! – Ифи разразилась безудержным смехом, и я вместе с ней. Мы еще долго катались по ковру, стучали по нему пятками и дрыгали ногами, задирая их к потолку. Мы затихли только тогда, когда сил уже не осталось. Впрочем, Ифи хватило на то, чтобы выкрикнуть: «Он же ДУРАК!», – и мы опять взвыли от смеха.
– Знаешь, Винни, я решила остаться с братом.
Мне было непросто произнести эти слова. Я отвернулась, глядя на девушку из шпагоглотателей, которая развешивала свежевыстиранные гардины в глубине сцены. Детишки подбрасывали вверх предметы и пытались не дать им упасть – учились жонглировать. В магнитофоне играла скрипучая кассета. Кажется, Моцарт. Или что-то похожее.
Я посмотрела на Винни. Он сосредоточенно рассматривал свой исколотый булавками живот. Я пристально вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, огорчился он или нет. Может, вся моя жизнь сосредоточилась в этом мгновении. Я была некрасивой карлицей-горбуньей шестнадцати лет. Мне хватило бы одного его слова… или двух слов: «Не надо». Если бы он произнес эти слова, если бы изменился в лице, если бы в его глазах промелькнула тень боли, я бы не устояла. Боль, которую я в нем искала, стала бы моим оправданием, моим стимулом, моим аварийным выходом в мир за пределами мира Биневски.
Но он улыбнулся в легком недоумении. Его глаза были похожи на усыпанный галькой проток быстрой речки – открытые, яркие и пустые, но готовые быть наполненными.
– Ну, да… конечно, – сказал он. Как будто не представлял для меня иной судьбы.
– Я имею в виду… – Я так сильно нахмурилась, что у меня с носа свалились очки, и свет резанул по моим розовым глазам. – Я имею в виду, навсегда.
Я замолчала, потому что он слез со своей лежанки, утыканной гвоздями, но забыл вытащить из живота большую булавку, и из проколов брызнула кровь, испачкав его джинсы, обрезанные чуть выше колен. Когда он повернулся ко мне спиной и потянулся за рубашкой, я увидела россыпь крошечных красных точек на его аккуратном, изящно изогнутом горбу – следы от острых кончиков гвоздей на его белой коже.
– Да, Оли… Конечно… Да, ты нужна Артуро.
Этот Винни, этот Мальчик-Игольница, был очень добрым. Даже давясь отвращением, он старался не обидеть меня.
И вот тогда я осознала, что механика моей жизни не подчиняется тем законам, что управляли близнецами и мамой, когда она была молодой. Если у меня были месячные, они означали не то, что у Ифи.
