1
0Они не уронят чести римского оружия…
В заключение Сулла еще раз пропел дифирамб в честь Римской республики. Еще и еще раз заклеймил всяческую диктатуру и любых диктаторов. Всех мастей…
– О сенаторы! – воскликнул Сулла осипшим голосом. – Я клянусь вам, что не устану работать ради нашей дружбы. Я клянусь вам, что войско мое выполнит любое постановление сената и останется верным республике!
Он закончил свою речь. Сенаторы приветствовали его если не очень бурно, то, во всяком случае, вполне пристойно с точки зрения сенатских традиций.
Сулла сошел с трибуны, направился к своим друзьям. Его приветствовал Фронтан.
– Эти господа, кажется, довольны, – сказал полководец тихо. – Идем-ка отсюда поскорее – нам надо заняться настоящим делом.
И он покинул храм Беллоны.
С Децимом состоялся крутой разговор. Сулла знать ничего не желал: как это могло случиться, что удрал старикашка Марий? Как он провел Децима?
Объяснения центуриона ничего, собственно, не объясняли. Да и что можно объяснить?
– Он удрал из-под твоего носа, – сказал Сулла.
– Мы осматривали все дома… Мы рыскали по дворам, словно голодные звери, – говорил Децим, глотая горькую слюну.
Сулла криво усмехнулся:
– Это все – сказки для детей!
Децим не смел возражать.
– Идиотские россказни для несмышленышей!
Децим глотал, все глотал слюну.
– Ты эти песни пой своим шлюхам!
Слышишь? Децим опускал голову все ниже и ниже.
– Как же это он все-таки улизнул? – Сулла стал против Децима, горячо задышал ему в лицо. Центурион мысленно прощался с жизнью.
Децим попытался кое-как связать слова:
– Значит, так, я вошел в один дом. Это после многих домов. Значит, мне говорят так: кого ищешь? Я, значит, говорю так: нужен один человек… Мне, значит, говорят: может, Марий? Откуда знаете, спрашиваю? Они говорят: он удрал, говорят. Его видели, говорят, вчера вечером, а нынче, говорят, он где-нибудь в Этрурии или еще дальше. И я тут же доложил тебе…
Сулла скрежетал зубами, дважды замахивался рукой на своего солдата, но не ударил. И, злорадно улыбаясь, учинял излюбленный допрос.
– Кто ты, Децим? Отвечай мне!
– Свинья, мой господин.
– Каракатица вонючая.
– Падаль! Падаль я! Издохший осел!
Сулла улыбнулся, погрозил пальцем:
– Осел да еще издохший? Ты верно изобразил себя, на этот раз прощаю.
Он налил вина себе и Дециму. Центурион перевел дух. Смахнул капли холодного пота с кончика носа, со лба, с подбородка.
– Будь здоров, Децим!
Децим улыбнулся. Подобострастно. Как самый преданный слуга, как собака, охраняющая двор.
– Выпьем по второй, – предложил Сулла.
Вино было терпкое, прохладное. Отдавало виноградными косточками. Децим был голоден, поискал глазами: нет ли чего на столе?
Сулла налил еще, выпил сам, заставил пить Децима.
