1
0Минуций обещал Диане принести жертву и дары в ее храме на горе Тифате…
— Хорошо, если снег будет идти всю ночь, — проговорил в раздумье Ириней, кидавший поленья в огонь камина.
— Что ты сказал? — спросила Ювентина, очнувшись от своих мыслей.
— Я хочу сказать, что снег, пока он идет, хорошо заметает следы, но если он вдруг прекратится, то любой безграмотный легко прочтет на нем, где нас искать…
— Только бы вы успели дойти до Трех Таверн, — со вздохом произнесла Ювентина.
— Да, будем надеяться, что сторожа ничего не заметят до рассвета.
Ириней побросал в камин остатки дров, опустил решетку и, пододвинув ближе к огню второе плетеное кресло, уселся в него. Кресло затрещало под тяжестью его огромного тела.
В атрии царил полумрак. На подставках канделябра, стоявшего на дельфийском столике возле алтаря, посвященного домашним ларам, горели два светильника.
В небольшом четырехугольном проеме потолка метались снежные вихри, подвывал ветер. Снег сыпался в бассейн-имплувий и на мозаичный пол вокруг него.
Иринею хотелось поговорить.
Он повернулся к девушке и увидел, что она спит, покойно склонив к плечу свою белокурую головку с поблескивавшим в волосах простым роговым гребнем.
Ириней воспользовался случаем, чтобы получше разглядеть лицо красавицы, пленившей господина, который, по мнению всех его рабов, знал толк в женщинах.
В этом красивом и милом беленьком личике он не нашел ничего особенного. Никтимена, на вкус Иринея, была куда более привлекательна — яркая красота гречанки сразу бросалась в глаза. Тевеста, любимая рабыня Минуция, конечно, выглядела попроще, но у нее были немыслимо роскошные бедра и очень высокая грудь. Ювентина в сравнении с этими двоими выигрывала только тем, что была моложе и грациознее.
«Кто их поймет, этих господ, — рассуждал про себя Ириней. — Конечно, любая красотка может в конце концов поднадоесть, особенно если ты богат и у тебя всегда есть возможность заменить ее на другую. Вот и наш господин — ему, видно, наскучили эдакие полнотелые красавицы и его потянуло к стройным и изящным. Хотя, судя по всему, он уже и к этой поостыл. Если бы была ему дорога, то не оставил бы ее в Риме с таким опасным поручением».
Ириней поудобнее расположился в своем кресле и невольно вспомнил о своих собственных любовных делах.
Случайных встреч с женщинами у него было предостаточно, но с тех пор, как он стал принадлежать Минуцию, его в основном занимала только одна — это была молодая далматка из свессульского имения господина. Она уже нянчила малыша, его сына.
Но Ириней всегда помнил, что он раб, а рабам не полагалось иметь семьи. В последнее время он почти забыл о своей далматке и о сыне. Все его помыслы были о том, что вот-вот начнется восстание.
