Скверный маркиз

 — Однако, кроме этой прямой опасности, что ты осмелилась обвинить власти в несправедливой политике по отношению к низам общества и в других неправедных действиях, есть еще и другая.

— Боже мой, это еще какая?

— Тебя подвергнут остракизму, любимая, люди станут ужасаться, что ты знаешь так много того, чего не полагается знать женщине!

— Да, понимаю. Но могу ли я по-прежнему заниматься творческим трудом? — спросила она, не сознавая, что самим вопросом этим дает маркизу право руководить ее жизнью и занятиями, то есть отныне она сможет действовать только с его согласия и в том направлении, какое он сочтет для нее подходящим.

— Если это будет касаться истории, можно. И если ты не свяжешь себя обязательствами с определенными кругами и не позволишь им вовлечь себя в неблаговидные поступки, — довольно размыто отвечал ей маркиз. — Ведь ты не только прекрасна, но так неиспорченна и неопытна! Было бы просто кощунством позволить тебе даже прикоснуться ко всему порочному и преступному, — прояснил он свою мысль.

— Но я буду жить в деревне! — отвечала Орелия, опустив голову.

— И тогда я тебя никогда не увижу? Боже милосердный! Орелия! Можешь ли ты вообразить, что это будет за жизнь без единственного утешения — видеть тебя, слышать твой голос, знать, что, хотя я не смею коснуться тебя, ты все же рядом со мной!

— Но для нас будет разумнее не видеться, — мягко возразила маркизу Орелия, — ведь рано или поздно это напряжение чувств окажется для нас непосильным, и мы… предадим самих себя… И еще одно: я никогда не заставлю свою сестру Кэролайн страдать.

— Кэролайн! Кэролайн! Почему всегда Кэролайн? Она стоит между нами, как ангел с огненным мечом! И я никого не могу винить в этом, кроме себя! Что я наделал?

— Что толку в напрасных сожалениях!.. Но, милорд, я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду благодарна судьбе за нашу встречу и за то, что вы меня… немного любите. Это будет меня поддерживать и помогать мне во все дни моей жизни!

— Тебе, возможно, этого и достаточно, но для меня, сокровище мое, любимая, это не так! И жизнь моя представляется мне пустыней одиночества. Остается лишь молиться, чтобы я не слишком задержался на этом свете!

— Нет, нет! Ты не должен и думать так, и так говорить! — И она бросилась к маркизу, простирая руки, но он неожиданно жестко отстранился от нее, не дав ей приблизиться:

— Не подвергай меня и этому испытанию! Ведь я только человек… Твоя близость причиняет мне адское страдание и внушает такую безнадежность, что впору умолять небеса о вечном забвении!

Орелия остановилась в полушаге от него и опустила руки. Глаза ее наполнились слезами — боль, звучавшая в его словах, раздирала ей сердце.

А маркиз резко повернулся и вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.