Провинциальная девчонка

Всего семь лет назад она была самой прекрасной на свете невестой, со стройной фигуркой, осиной талией и длинными ногами, которую вожделели мужчины. Которой завидовали женщины. В кого она превратилась теперь? Жирная, обрюзгшая… с желтой, покрытой пятнами и сыпью, когда-то алебастровой кожей.

Временами ее муж Джон просто не узнавал жену. И тогда, вспоминая, какой она была, с пугающей ясностью представлял, кем стала теперь. Эти великолепные, сверкающие зеленые глаза, так пленившие его при первой встрече, сейчас тупо, словно затянутые наркотической дымкой, смотрели в пространство: несчастной постоянно кололи болеутоляющее.

Чудовище не торопилось прикончить жертву, хотя ни на миг не выпускало из своих челюстей.

Каждый вечер Джон с ужасом думал о том, что придется идти домой. По дороге он всегда останавливался на Ройял-стрит, чтобы купить двухфунтовую коробку шоколада «Годива»: ритуал, который он завел несколько месяцев назад, дабы доказать, что он все еще любит жену, несмотря на внешность.

Он, разумеется, мог бы договориться о ежедневной доставке, но, любая задержка становилась благом. Лишь бы оттянуть минуту, когда он снова ее увидит.

Наутро почти пустая коробка будет лежать в фарфоровой корзине для мусора рядом с огромной кроватью под балдахином. Он притворялся, будто не замечает, как она объедается сладостями. Впрочем, и она тоже.

Джон больше не ругал ее за обжорство. Конфеты, как он полагал, доставляли ей удовольствие, весьма редкая штука в ее унылом, трагическом существовании.

Бывало и так, что вечерами, купив шоколад, он возвращался в офис и работал, пока усталость не одолевала его, вынуждая все же возвращаться домой.

Пока он вел свой «БМВ» – кабриолет вверх по улице Сент-Чарлз к Садовому району, его неизбежно начинало трясти, словно от переохлаждения, но по-настоящему плохо становилось, только когда он входил в черно-белый вестибюль своего дома.

Сжимая в ладони коробку с шоколадками, он клал портфель от Гуччи на пристенный столик и минуты две стоял перед зеркалом в позолоченной раме. Смотрел на свое отражение, глубоко дыша, чтобы успокоиться. И всегда безуспешно, хотя он не изменял этой привычке, повторяя действие ночь за ночью. Хриплое дыхание смешивалось с громким тиканьем настенных часов с маятником, висевших рядом с зеркалом.

Это назойливое «тик-так» напоминало таймер бомбы. Бомбы, спрятанной в его голове и готовой взорваться.

Костеря себя на все лады, обзывая трусом, он тем не менее шаг за шагом поднимался наверх. Плечи сами собой опускались, в желудке сворачивался тошнотный ком, ноги тяжелели так, словно были залиты цементом. К тому времени, когда длинный коридор заканчивался, на его лбу выступали бисеринки пота, а ступни холодели и влажнели.