8
0Ты для них герой и святой мученик.
— Все. Давай. Времени мало. Иди к своим. Больше встреч не будет. Теперь только ждать и выполнять мои приказы.
Аднан резко схватил Шамаля за шкирку и дернул к себе:
— Если ослушаешься меня, хоть что-то сделаешь не так — я тебя лично убью. Шкуру с тебя спущу, квадратиками нарежу и сошью походную сумку. Не думай, что я ничего не узнаю. Ты ведь не забыл, как опасно стать моим врагом?
— В отличие твоего лживого друга, которого ты считал братом, я тебя никогда не предавал, Аднан."
"— Я предупредил. Если мне хоть что-то не понравится, я нападу на вас, и это твой отряд сдохнет в песках. Выбирай — ошеломительную победу, которая принесет тебе славу и расположение моего отца, или позорную смерть.
— Я присягнул тебе в верности много лет назад, разве за эти годы я не доказал свою преданность?
Пальцы Аднана разжались, и он надвинул капюшон ниже на лицо.
— Последнее время многое изменилось. Не подведи меня, брат.
*1 Хамсин — сухой, изнуряюще жаркий ветер, перевод с арабского, египетский диалект (прим. автора)
ГЛАВА 14
Если рассматривать ненависть через призму цвета, то она всегда казалась Аднану черной, как сама тьма, но, оказывается, она умела переливаться самыми разными оттенками черного, красного и серого. Раньше он убивал врагов и не задумывался о том, какого цвета его ярость и презрение. Он даже не был уверен, что умеет ненавидеть. Они просто стояли по другую сторону баррикад, и он без сожалений уничтожал тех, кто угрожал его народу и семье. Иногда даже испытывая к врагу истинное уважение. После смерти последнего было достаточно просто отвлечься и забыть. Свое удовлетворение он уже получил. Ничего более естественного, чем банальная и простая сиюминутная ненависть, на войне он и представить не мог.
Только с Настей не получалось отвлечься, забыть хотя бы на секунду. Его ненависть к ней перетекала из одного цвета в другой, отравляя и ослепляя то кроваво-красным, то мертвенно-серым, а иногда непроглядно-черным так, чтоб мороз по коже пробрал от ее концентрата в крови. И никакого избавления от этой ненависти не было. Она отравляла и его самого. Вначале думал, если возьмет ее, то голод по телу проклятой ведьмы притупится, а он ощутит вкус долгожданной свободы. Но этого не происходило. Становилось хуже. Становилось невыносимо и отвратительно хуже. Трахал эту дрянь остервенело, жестоко и не мог остановиться, понимая, что не утоляет голод, а наоборот — жажда становится еще невыносимей, потому что спустя годы он так и не испытал ни с кем десятой доли тех эмоций, которые испытывал с ней. Когда каждый стон раздирал грудную клетку, превращая секс в изощренную нескончаемую пытку наслаждением. Острую и яркую, как ослепительный едкий кайф от наркотика.
