3
0Его темные бровки сошлись на переносице, он весь сжался, нахмурился. Смотрит исподлобья, сжимая свой меч. А у меня все внутри переворачивается… я помню, как его выдирали из ее рук и как он тянул к ней ладошки. Сын смотрел на меня так, словно маленький звереныш. Готовый вцепиться зубами мне в ногу или в руку, если подойду ближе.
— Здравствуй, сын.
Он отвернулся и снова покрутил мечом у меня перед носом… явно угрожая, а я усмехнулся и протянул ему свернутый лист бумаги с медвежонком, нарисованным шариковой ручкой.
— Тебе передали вот это."
"От неожиданности он выронил меч, и его глазки округлились, он смотрел на рисунок и едва слышно прошептал:
— Мамти.
— Да, малыш. Мамти. Поедешь со мной к ней?
Поднял голову, прижимая рисунок к груди, и из глаз катятся слезы. Кивает быстро-быстро. И тогда я впервые схватил его в охапку и прижал к себе, чувствуя, как все разрывается внутри, как бешено бьется сердце, как сладко пахнет его головка, как его ручонки обвивают мою шею, и решение уже не просто принято, оно клокочет внутри меня диким нетерпением и предвкушением.
ЭПИЛОГ
Несколько месяцев тщетных поисков работы, несколько месяцев какой-то отчаянной безнадеги и дикого упрямства не брать деньги с карты, которую привез родителям некий Абу, якобы от меня, сразу после моего отъезда. С карты на которой лежали такие суммы, от которых у моей мамы потели ладошки и учащалось сердцебиение.
Но я не позволяла взять ни копейки. Надеялась, что устроюсь в институт, но на мое место уже взяли человека, я обзвонила всех знакомых и приятелей, но работы просто не было, а фриланс, которым мы перебивались эти несколько месяцев особо не кормил. На жизнь более или менее хватало, но уже начинались холода, и Бусе с Аминкой нужны новые вещи, как и моим брату с сестрой. Отцу на очередную реабилитацию надо ложиться.
Он так и не разговаривал со мной. После моего второго отъезда сказал матери, что я для него умерла. Что ж… я ведь действительно умерла, и тот человек, который вернулся из пустыни, и в самом деле была уже не я, а кто-то совершенно другой.
— Расскажи мне… расскажи, милая, что там случилось? Рифат бросил тебя?
А что я могла ей рассказать? Вся моя жизнь походила, скорее, на дикий кошмар и погружать в него маму мне не хотелось. Причинять еще больше боли, чем она вытерпела в нашей разлуке.
— Все будет хорошо, — шептала она мне и гладила руками по голове, успокаивая и утешая.
И нет ничего нежнее и ласковей материнских рук, нет ничего мягче и в то же время сильнее их. Я сжимала ее запястья и думала о Джамале… о том, что никто теперь не возьмет его на руки, не погладит по кудрявой голове, не будет петь ему колыбельные. Об Аднане я себе думать запрещала. Насколько вообще можно себе что-то запретить.
