0
0Просто душу не успел отвести, а очень хотелось. Ну да, нельзя получить все и сразу…
– Вижу, Никита Юрьевич, жалеешь, что Иван в атаку бросился. Что, хотелось еще поиграть, чтобы до печенок пробрало обидчика? – внимательно наблюдая за Трубецким, поинтересовался Петр.
– Хотел, – не стал таиться осмелевший офицер, – но, как видно, Господь рассудил, что я излишеством занимаюсь, а потому и решилось все так скоро.
– Понимаю, за обиду хочется взять большую плату. Но случилось так, как случилось. Надеюсь, у тебя теперь нет претензий по вопросам чести к Ивану Долгорукову и камня за пазухой на своего императора не держишь? Не смотри на меня так.
– Вопрос полностью разрешен, государь.
– Вот и хорошо. Тогда слушай мое повеление. Расстроен я безмерно тем обстоятельством, что мой сподвижник и фаворит был ранен тобой. Поединок был честным, а потому судить тебя я не могу. Однако и спускать подобное тоже не стану. Сегодня же ты будешь отчислен из роты кавалергардов и исключен из списков Преображенского полка. Завтра тебе надлежит убыть для дальнейшей службы в Санкт-Петербург, где вступить в командование Ингерманландским полком.
– Слушаюсь, государь, – тоном ребенка, которого поманили сладким петушком, а потом показали кукиш, произнес Трубецкой.
– Не понял. Вот и ладно. Значит, и иные не поймут. Ну чего ты на меня так смотришь, Никита Юрьевич? Думаешь, обманул? Нет тут обмана. А вот службу сослужить ты сможешь, и немалую. У меня два гвардейских полка, опора и надежа из пяти тысяч штыков, которые никак сейчас мне не подчиняются. Вот набралось две роты преображенцев, числом в три с половиной сотни, и это все.
– Понял, государь. Все исполню, будь уверен, – вдруг взбодрившись и вытянувшись во фрунт, произнес довольный сверх всякой меры генерал.
– Вот и ладно. Думаю, около полугода у тебя есть. Завоюй сердца ингерманландцев, вояки там настоящие, Александра Даниловича птенцы, а он и сам лихим воем был, и солдаты ему под стать.
– Государь, а может, иной какой полк? Пусть менее славный.
