Сопротивляйся

За каждый толчок члена внутри себя, за каждую искру под пальцами Руслана, за каждый скупой стон, который сопровождает его приближающийся оргазм.

Опережаю его на секунду.

Как только это происходит, Руслан сжимает меня обеими руками, не выпуская до тех пор, пока через два толчка он не присоединяется ко мне. Это все, что успевает поймать мой мозг, потому что после этого я на десять секунд теряю себя.

С криком взрываюсь, умоляя Чернышова держать меня крепче.

Я все же плачу.

От опустошения и наполненности. От эмоций, которые вырываются из меня с этими слезами.

Прячу лицо в ладони, издавая тихий всхлип.

– Оля… Оленька…

Руслан разворачивает меня к себе. Сжимает руками мою спину. Прячусь на его груди. Он целует мой висок. Он горячий, как печка. Грудь влажная от пота, но я люблю его запах.

– Тссс… – шепчет, вжимая в себя так, что между нами ни единого миллиметра. – Тихо, родная…

Его трясет. Руки то грубые, то нежные. Я люблю его. Люблю…

– Блять… сейчас, подожди…

Отстранившись, открывает нижнюю створку гарнитура и бросает в мусорное ведро презерватив, оставаясь в спущенных джинсах и трусах, которые возвращает на место, дернув за резинку.

– Иди сюда… – снова прижимает к себе, обнимая рукой мои плечи.

Вяло следую за ним, ступая дрожащими ногами на ковер в гостиной. Пока Чернышов достает из ящика под диваном плед, обнимаю себя руками. Руслан заворачивает меня в одеяло и укладывает между своих ног, расположившись в углу дивана.

Водя носом по моей щеке, он делает вдох. Я поднимаюсь и опускаюсь вместе с его грудью, пока его руки кольцом сжимаются вокруг моей. В тишине я могла бы слышать, как из крана капает вода, но, думаю, его сантехника не позволит такому случиться.

Я никогда всерьез не думала о том, сколько женщин у него было после меня. Потому что мне было плевать. И потому что это не мое дело. Я и сейчас не хочу об этом думать. Если бы я хотела, мне бы не стоило вообще пускать его в свою жизнь снова.

С ним я всегда чувствовала себя особенной. И это не изменилось. Вот откуда взялись эти проклятые слезы. Вот их чертов источник.

Глядя на темное окно, говорю сипло:

– Ты не смотрел на меня, не замечал… Что еще я должна была подумать?

– О чем ты?

– О том дне…

Его дыхание шумит надо мной. Откинув голову, он говорит в потолок:

– У меня не было времени даже подрочить. Разумеется, ты должна была подумать то, что подумала.

– Не обвиняй меня, – говорю сдавленно. – Не смей…

Я слышу, как он сглатывает слюну. Молчит. Возможно, он не согласен, но, черт возьми, дело не в этих чертовых презервативах. Мы оба это знаем.

– Я был херовым мужем и отцом. Я это признаю, – говорит устало. – Ты дала это понять еще тогда, когда молотила посуду.

– У меня были причины воображать о тебе любое дерьмо, – выпрямляюсь и выбираюсь из его рук.