11
0Мои ноги остаются заземленными снаружи. Мой мозг пытался убедить меня, что это гибельная идея, но мое любопытство было жадным.
Я посмотрела на зловещие облака, на небо, ставшее черным, и почувствовала несколько холодных капель дождя на коже.
— Я пожалею об этом, — бурчу себе под нос, накидывая капюшон на голову и следуя за своим странным другом в поисках того, ради чего мы сюда пришли.
Я вытаскиваю собственный фонарик, освещая несколько бетонных ступенек, уходящих вниз. Я вздохнула, первый шаг сделала осторожно, чтобы не упасть.
На полпути мой Converse зацепился за что-то, заставив меня дернуться вперед. Я поспешно схватилась за стену рядом со мной, поморщившись, когда моя рука коснулась влажной поверхности. Успокоившись на мгновение и вытирла руку о джинсы, продолжила спускаться по ступенькам, пока не достигла дна.
Лира уже начала включать масляные лампы, я полагаю, она оставила их здесь после своих предыдущих визитов, освещая комнату тусклым теплым светом. Запах был ужасен. Там было сыро, заплесневело, и гниющая древесина цеплялась за воздух, как смерть.
Потолок оказался намного выше, чем я ожидала, стены по обе стороны от меня были усеяны склепами, некоторые из которых были разрушены, и я не собиралась проверять, находится ли там все еще тело. Передо мной у стены лежал неоправданно большой крест, а в центре стоял прямоугольный гранитный стол, на котором Лира сложила все свои вещи.
— Здесь я занимаюсь таксидермией. Здесь намного просторнее, и мне не нужно беспокоиться о том, что кто-то вломится ко мне. — Она кружится в маленьком кругу, раскинув руки, и смотрит на крышу, как будто это место — какая-то большая столовая, я полагаю, что для Лиры это так.
— Итак, почему жуки? — спрашиваю я, хватая деревянный ящик и переворачивая его наверх, чтобы сесть на него.
— Почему не жуки?
— Туше.
— Моя мама была биологом, она работала со змеями в своих медицинских исследованиях, поэтому странные животные были обычным явлением в моем доме. Наверное, поэтому я так хорошо отношусь к твоей домашней крысе, — подмигивает она, используя фонарик, чтобы заглянуть за углы и под старые коробки.
— Твоя мама все еще…? — спрашиваю я, затягивая, надеясь, что не затронула щекотливую тему. Каждый раз, когда она говорит о ней, это всегда в прошедшем времени, и я предположила, что она умерла.
— Неа. Мертвая, как гвоздь, — мои глаза слегка расширяются от ее грубых слов, но я, наверное, лучше всех знаю, что люди очень по-разному справляются с потерей, — Она умерла, когда мне было семь лет. Меня отдали в приемную семью, и когда мне исполнилось восемнадцать, я получила полный доступ к своему наследству и страховым деньгам. Так что я поступила, полагая, что уже провела здесь всю свою юность и могла бы получить здесь образование.
