11
0
— Да, что-то насчет пропажи твоих рубашек. Ты спрашиваешь меня, взял ли я их? Поскольку это был бы серьезно ошибочный вопрос, я бы никогда, и я имею в виду это в самом худшем смысле, никогда не надел бы то, что у тебя есть.
— Прости меня за то, что я подумал, что мой сосед по комнате рылся в моем шкафу. Может быть, это был Рук. В любом случае, увидимся позже, во сколько ты собираешься быть здесь? — спрашивает он, и я не могу не закатить глаза. Да, пироман сжигает дерьмо в твоих кашемировых рубашках за десять тысяч долларов.
Но теперь, когда я думаю об этом, Рук, вероятно, использует его для кремня.
— Ближайшие несколько часов. Я напишу, когда буду в пути. — Мы прощаемся, прежде чем я бросаю телефон на кровать, застегивая рубашку и заправляя ее в штаны. Сняв пиджак со стула, я стою перед зеркалом в полный рост и надеваю его.
Когда я смотрю на себя, я вижу отражение моей матери позади меня. Ее плечо упирается в дверной косяк в темно-фиолетовой ночной рубашке, которая показывает, как много голодания сделали с ее телом за эти годы.
Я должен был уже услышать ее или, по крайней мере, заметить ее присутствие, которое обычно выдает щелканье стакана виски или запах ее сигареты Virginia Slims, который волнами доносится от нее, даже когда она пытается скрыть это духами Chanel.
Решив промолчать, она наблюдает за мной, ее глаза осматривают меня с ног до головы, прежде чем ее ноги полностью ступят в мою комнату. Я смотрю на пуговицы на рубашке, делая вид, что что-то с ними делаю.
Облако дыма падает мне в лицо, и я с презрением поднимаю взгляд. Ни слова не сказано, ничего не сказано, пока она смотрит поверх моего лица, как будто впервые видит меня по-настоящему. Как будто я был чужим в ее собственном доме и вероятней всего, так и было.
Впервые за многие годы она поднимает руку, скользя костяшками пальцев по моей скуле, и холод ее кожи заставляет мою челюсть напрячься.
— Красивый мальчик… — шепчет она мутным, туманным голосом.
Раньше я часто спрашивал себя, почему моя мама никогда не смотрела и не трогала меня, как мамы других детей. Я наблюдал, как дети бросались в объятия своих матерей в поисках утешения и похвалы. Любовь, которая должна быть разделена между двумя, и я часто задавался вопросом, что я сделал, что заставило мою мать так ненавидеть меня.
Почему ее прикосновение всегда было похоже на влажную слизь, а ее взгляд никогда не был теплым, всегда холодным и осуждающим. Почему вместо того, чтобы прогонять дурные сны, она навлекла их на меня.
Я откланяюсь назад, глядя на нее сверху вниз, единственное, что они не планировали, это то, что я такой высокий.
— И все же такой гнилой насквозь. — Добавляет она. Дело в том, что она даже не пыталась быть злой.
