Развод. Бумерангом по самые я...

Только я вкус не имею, и променял жену, верного друга, партнера, стратега, человека, который никогда не предаст на шкуру.

Я молча провожаю Тимофея взглядом. Он встает, не спеша натягивает рубашку. Проходит мимо меня к выходу. У самой двери оборачивается.

- А по человечески мне тебя даже жаль. В твоем возрасте, с твоим положением и так встрять...

Почему-то эти слова ранят сильнее всего. И никого не обвинишь в случившемся, все сам, все сам.

Я не останавливаю Тимофея. Не говорю ему ни слова. Просто смотрю, как он уходит. Дверь закрывается. И вся моя ярость, вся злость, которую я сдерживал, разворачивается и обрушивается на нее.

Она уже подобралась, готовая к обороне, глаза полны фальшивых слез.

- Владлен, я не знала, что делать! - начинает она свой привычный спектакль. - Ты не приехал, вода заливала все… Я была в панике! А Тим… Ты же знаешь Тимку, он такой отзывчивый, всегда готов прийти на помощь. Я просто не знала, что делать и вот…

И тут до меня доходит. Как вспышка молнии. Как раскат грома. Как упавший на голову кирпич.

Она знала, что делать. И Тимофей, мой Тимофей, совсем не отзывчивый, и не готов прийти на помощь абы к кому.

И меня не ревность обуревает. Нет. Ревность – это про страсть, про чувство собственничества. Такого у себя не наблюдаю. Зато есть всепоглощающая усталость и брезгливость. Смотрю на Лену как на насекомое, на гадкую мокрицу, которую раздавил, и теперь приходится оттирать подошву.

- Заткнись, - говорю я тихо. Голос ровный, безжизненный. - Просто заткнись.

Она замолкает, глаза округляются от неожиданности. Она ждала крика, скандала, может, даже швыряния посуды. Но не этого ледяного спокойствия.

Я прохожу мимо нее в спальню. Достаю с верхней полки спортивную сумку, которую так и не распаковал до конца. Начинаю молча, методично кидать в нее свои вещи. Рубашки, носки, документы из тумбочки.

- Ты что делаешь? - ее голос срывается на визг.

- Ухожу. Не хочу находиться здесь с тобой, пока ты не съехала из квартиры. Поживу пока в отеле, тебе на сборы даю три дня, поняла? Дальше приму меры и лично выволоку на улицу.

Она бросается ко мне, цепляется за руку, пытается прижаться.

- Нет! Владлен, прости! Я не подумала! Я была одна, мне было страшно! Не бросай меня, умоляю! Все меня бросают! Сначала Рома, потом отец… теперь ты!

Я останавливаюсь и медленно разжимаю ее пальцы со своей руки. Смотрю на нее поверх головы.

- Я тебе не отец, Лена, - говорю я с мерзкой, холодной отчетливостью. И не дурачок Рома, который так и не понял, что за дрянь с ним жила.