Нарцисс в цепях

Я заметила, что щиты давно уже сняты, потому что он не мог удерживать метки закрытыми, себя в образе человека, не дать мне кормиться — и все это одновременно. Он снова вскрикнул, и я ощутила его решение, сознательный выбор меньшего зла. Он затолкнул своего зверя вниз, вниз, далеко вглубь себя, закрыл между нами метки, как захлопывают дверь. Так это было внезапно, что мир пошатнулся. На миг меня одолело головокружение, почти тошнота, но ardeur поднялся над нами, сквозь нас, как громоподобная тварь, грозящая раздавить нас подошвой, и мы стали всего лишь плотью, костью, кровью, всего лишь мясом, всего лишь голодом.

Я увидела, как выгнулась спина Ричарда, запрокинулась голова, и сквозь ardeur я ощутила нарастающее давление, напряжение в его теле за миг до того, как горячее освобождение хлынуло, заливая его, и я держала его руку, пока тело Ричарда содрогалось от силы освобождения, и наслаждение им подняло меня на колени, будто сама сила приподнимала меня, держала, покачивала, и я питалась, питалась, питалась, пока мы оба не свалились на пол, покрытые потом, прерывисто дыша, так и не расцепив рук.

Первым отодвинулся Ричард. Он лежал, трудно дыша, глядя невидящими глазами, сердце его билось слишком быстро, отдаваясь в горле.

Он сглотнул слюну с таким звуком, будто это было больно. Я отяжелела после кормежки, будто засыпала, как удав, проглотивший крупную добычу.

Ричард заговорил первым:

— Ты не имела права кормиться на мне.

— Я думала, с этой мыслью ты и остался до утра.

Он медленно сел, будто тело его было избито.

— Так и было.

— Ты ведь не сказал «нет». — Я перевернулась на бок, но не пыталась сесть.

Он кивнул:

— Я это знаю и тебя не виню.

Не совсем так, но он пытался меня не винить.

"

"— Ты мог меня остановить, Ричард. Тебе надо было только либо оставить открытыми метки, либо выпустить своего зверя. Ты мог не подпустить к себе ardeur. Ты сам выбрал, что контролировать.

— Это я тоже знаю. — Он не глядел на меня.

Я приподнялась на руках, почти села:

— Так в чем же дело?

Он покачал головой и встал. Чуть неуверенно, но встал на пол.

— Я ухожу, Анита.

— У тебя это звучит слишком похоже на «навсегда», Ричард.

Он повернулся и посмотрел на меня пристально:

— Никто от меня кормиться не будет. Никто.

Он так был зажат, что я не могла сказать, каковы его чувства, но они ясно выразились на лице.

Это было страдание. В его глазах читалась глубокая боль, но он так скрыл свой разум, сердце, что я не могла назвать ее причину — знала только, что ему больно.

— Значит, завтра утром ты здесь не будешь, когда снова придет ardeur?

Я постаралась спросить это как можно более безразлично.

Он покачал головой, густые волосы мотнулись по плечам. Рука его лежала уже на ручке двери, тело повернулось так, что он почти полностью скрыл от меня лицо.