7
0Не хочу унижать, но уверен: штаны у тебя – мокрые!
– У меня?
– У тебя!
– Вот этих, что ль, испугался? Козлов немытых? Отморозков?
– Да почему же «отморозки»? Люди, воины! Ты ж видишь, сколько их!
– Ну? – Калнин скорчил презрительную гримасу. – Да и пятидесяти тысяч их не будет!
– Семьдесят пять – не хочешь?
– Да хоть бы сто! Это одного человека живым взять трудно, а работать по массе – одно удовольствие! – Калнин поднес ко рту микрофон, отходящий от его шлема. – Но отвечать по результатам будешь ты! И к генералу пойдешь на доклад ты, – согласен?!
– А то! Все возьму на себя!
– Смотри. Типичное военное преступление. Это геноцид, бесчеловечно!
– Да разве это геноцид?! Это пустяки! – ехидно подъелдыкнул Аверьянов. – Геноцид – это поголовное истребление народа. А мы с тобой всего-навсего решили семьдесят пять тысяч напалмом сжечь! Там миллионы еще на развод останутся!"
"– Ой, твоими устами да мед бы пить… Мне осенью квартиру дать должны, у тебя-то есть… В тюрьму с тобой сядешь, Аверьянов, – кивнул Калнин. – А так, ну если б не квартира, мне-то что! Если все возьмешь на себя, я сожгу, не вопрос. Тебе под трибунал идти… А я-то с удовольствием…
Калнин щелкнул тумблером на микрофоне и разразился цепью коротких команд…
И в ту же минуту огненные кометы стали резать небо над Берестихой, устремляясь навстречу ордам Берке: за рекой заработала батарея залпового огня «Ураган»…
Над ночной опушкой встала стена оранжевого буйного пламени… Стена превратилась в море клубящегося, сверкающего жаром ада, поглощающее все – и ночь, и лес, и жизни…
Апокалипсис…
– Эх-х, хара-шо-о! – с радостью мотнул головой Калнин. – Так их! Сидели б у себя в Чуркестане! Чего приперлись-то из знойной Чебурекии? Приперся, – получай! Если дело дойдет до трибунала, Коля, я там под присягой скажу: Аверьянов так себя с татарами не вел! Они себя сами напалмом сожгли. Батый был добрый, а Аверьянов – в сотню раз добрее!
Коля собрался было ответить, но тут его дернул за рукав Афанасич:
– Хочу задать тебе, Коля, уместный вопрос. – Афанасич подумал и наконец решился: – Ты сам… женатый?
Коля открыл было рот для ответа, как вдруг похолодел от мистического ужаса: рука Афанасича не забинтована, – на месте рубленой раны была чистая загорелая кожа, – ни шрама, ни рубца…
– У тебя начисто зажила рука, Афанасич?!. – пораженно сказал Коля, не в силах проснуться.
– Не начисто, но зажила, – ответил Афанасич, продолжая трясти, будить Колю. – Вставай. Уже смеркается. Просил разбудить.
– Как так – смеркается? – не врубился спросонья Коля, косясь на руку Афанасича.
Рука была забинтована.
– Ты просил разбудить тебя не позже сумерок.
