7
0– Что ж ты, пес шелудивый, сделал?!
– Что сделал? – испуганно попятился народ.
– Татар заклеймил.
Глухарь указал в сторону кузницы. Там кучкой стояли связанные татары, захваченные Колей и Игначем у пруда.
– Связал их всех… По одному их в кузницу мою… И заклеймил!
– Конечно, – вставая, взъерепенился Оглобля. – Клеймо им – как скотине. Не щупай девок!
– Да ты убить – убей! Да не глумись.
– Оглобля – изувер.
– Да кто ж не знает-то! В то лето, помнишь, что Оглобля сделал?..
– Как не помнить!
– Ты разве ж человек?
– Зверь!
– Убить Оглоблю!
– Стоп-стоп! – вмешался Коля. – С ним тоже разберутся! Под замок его!
– Вот это правильно! – кивнул Жбан. – Мы уйдем за топь, за рютинскую, а татарва придет, найдет его и разберется!
– Верно, Жбан!
– Пошли!
– Тащи его!
…С силой брошенный в сарай, Оглобля упал на сено. Дверь захлопнулась. Огромный кованый засов щелкнул, задвигаясь.
* * *– А с татарами что?
– Отпустим их? А?
Глухарь взял нож и подошел к татарам. Те отшатнулись в ужасе.
– Да не боись! – Глухарь бесцеремонно повернул татарина к себе спиной и перерезал веревки, скручивавшие ему руки.
У Аверьянова в голове закрутилась вдруг какая-то существенная мысль, но сразу потерялась…
– Сказать что хотел?
– У вас темница-то одна?
– А для чего вторая-то? – удивился Афанасич. – Одной-то много. В Берестихе воров не рожают.
* * *– Господи, а вот внучки-то их в старости спросят – а что у тебя на лбу, дедушка? – вздохнула Петровна, провожая взглядом бредущих от Берестихе к лесу татар.
– Да что тут скажешь, – пожал плечами Жбан.
– Позор Оглобля свой потешал, – добавил Шило.
– Когда еще хуже кому, чем тебе, – таким это всласть… – вздохнул Афанасич. – Чего стоишь, Лукерья? – повернулся он к бабе. – Кончай глазами хлопать, беги сбираться.
– А я-то с вами, Афанасич, не пойду, – спокойно ответила Лукерья. – Че я, мать, что ль, оставлю тут? Она уж третье лето как обезножела.
– Мать понесем.
– А мою корову? – спросила Петровна.
– Чего – корову?
– Корова рютинскою топью не пройдет.
– Оставь корову.
– Так татарва сожрет! Она не заслужила.
– Кто, татарва?
– Корова!
– И я останусь, дедушка! – сказала вдруг Олена, обнимая младшего брата, тринадцатилетнего Сеньку. – Провожу вас до топи и вернусь!
– И я вернусь! – заявил Сенька.
– Што-о-о!?!?! – Афанасич налился гневом, не находя слов. И вдруг возникшая тишина поразила его, он осекся. Со всех сторон на него смотрели спокойные, решительные, неподкупные глаза. Старик понял, что в рютинскую топь ему придется идти одному… – Тогда все и ляжем здесь… – выдохнул он. – На веки вечные…"
"– Не думаю… – с сомнением покачал головой Коля. – Не очевидно.
