Миля над землей

 – Стиви хватает мой телефон с дивана и протягивает его мне. – Если по кому-то скучаешь, надо ему об этом сказать. – Она сползает вниз, снова укладывая свои кудряшки мне на колени, и закрывает глаза, оставляя меня с телефоном в руках. – И если он скажет что-то, что тебе не понравится, я позволю тебе купить мне мороженое, и мы сможем пожалеть об этом вместе.

Тихонько отсмеявшись, я задерживаю палец над контактом отца. В последнем сообщении, которым мы обменялись, он сообщал мне на Рождество, что его самолет приземлился в Чикаго.

Гнев все еще бурлит в моей груди, но он больше не направлен на отца.

Осталась тоска.

Тоска по отношениям, которые у нас когда-то были. Отношениям, о которых я и не думал, что они у нас снова могут возникнуть. Но в последнее время я почувствовал, что, возможно, смогу быть с ним честным и сказать, что он мне нужен. Возможно, и я буду нужен ему.

Больше не колеблясь, я печатаю сообщение.

Затем удаляю. Вышло слишком многословно и сложно. Я не знаю, что сказать. Не знаю, как выразить все, что я чувствовал последние двенадцать лет.

Поэтому я не пытаюсь это сделать.

Вместо этого я рассказываю ему, что я чувствую в данный момент.

Эван: Я скучаю по тебе.

Я думал, что тяжесть спадет с плеч, но вместо этого тревога скапливается в легких, из-за чего мне не хватает воздуха, когда я вижу, как на моем экране танцуют три серые точки.

Отец: Я тоже скучаю по тебе, Эван. Я знаю, тебе многое нужно мне сказать, и когда бы ты ни был готов это сказать, я готов выслушать.

Делая глубокий прерывистый вдох, я откидываю голову на спинку дивана, и тут телефон снова вибрирует.

Отец: Я люблю тебя.

Мои глаза наполняются слезами, когда я вижу эти три слова. Слова, которые мы с ним не говорили друг другу двенадцать лет. Я пытаюсь сдержаться, но в конце концов мое тело вздрагивает от беззвучных рыданий. До сих пор я не знал, насколько сильно мне нужно было услышать это от него.

Я хочу ответить, но я не готов. Кроме того, слезы настолько затуманили мое зрение, что я не смог бы сделать это при всем желании. Отложив телефон на кофейный столик перед нами, я откидываю голову, пытаясь контролировать дыхание и вести себя тихо, чтобы не разбудить Стиви.

Большим и указательным пальцами я сжимаю переносицу, зажмурив глаза, пытаясь остановить слезы.

Стиви хватает меня за другую руку, переплетает свои пальцы с моими и кладет наши соединенные ладони себе на щеку.

– Я так горжусь тобой, – шепчет она, не открывая глаз и позволяя мне побыть одному.

Бремя гнева и ненависти, которое я нес последние двенадцать лет, кажется, полегчало в разы.